october actions

она знает, что сейчас делать будет.

принимает все недостатки и ненадёжности плана, вспыхнувшего внезапно. но не упускает возможность, перед ней вставшую, несмотря на нехилый шанс облажаться и выпотрошить всё, что стенами высокими годами выстраивалось. это игра с огнём очередная, и мишель в неё вступает безоговорочно. вновь тот риск, адреналин и страх непонятый, на корке подсознания оседающий, перекрывает мысли остальные, что останавливают, говорят:

— «с этим уже ничего не поделать».

девушка не желает и не будет поддаваться чертям этим, что её назад тянут. либо она справится с делом падким, либо провалится с треском, зарыв себя тем самым в яму глубочайшую. и это завораживает. ножами прокалывает бездействие и медлительность дотошную, вскрывая всё, что томилось внутри неё время длительное. гаджиева не слушает показательно ругань и брань за спиной, снова к телу холодному продвигаясь шагами резкими. от волнения аж пот выступает, а морщинка глубокая линией длинной на лбу гладком вырисовывается, выдавая волнение с вдохновением наравне. в голове зреет план неистовый. глаза от места к месту бегают. мишель хочет нарушить правила общепринятые снова. и она сделает это, невзирая на все уговоры коллег. забив на статус свой «умной» и «сдержанной». гаджиева желает вырваться из капкана, что затаил в ней дьявола внутреннего, бушующего и поступающего лишь по правилам своим. не ради себя, не ради утех эго собственного — девушка просто видит, чувствует, что не всё это. что-то воет изнутри зверем неугомонным, указывает прямо на то, что другие не замечают. о чём остальные и подумать то не могут. мишель вспоминает, каково это — рисковать. всем, что только есть у тебя. совершить то, что в силах в грязь несмываемую тебя окунуть, без шанса на путь обратный. и если мысль, случайная и резкая, в голове вспыхнувшая надеждой алой, не подтвердится — голубоглазая самостоятельно готова будет отказаться от работы своей. отречься от того, что спасло её когда-то. вытащило из ада кромешного. только потому что со временем ошибки себе прощать перестала совершенно. перебирает по полочкам шестерёнки в сознании варящемся, сбрасывая идеи никчёмные в бездну тёмную прямиком. на всё это у неё уходит секунд пять от силы, а дальше мишель в отрыв не идёт — бежит, ногами голыми ступая на мост шатающийся. — доктор, вы что творите?! — о спину бьётся крик чей-то, нашествуя с просьбами остановиться, теряясь так же среди её веры в удачу свою. мишель не дёргается. дальше идёт. к ставке если не первой, то последней так точно. да. она никому в этот раз себя остановить не позволит.

—

губу закусывает остервенело, впрочем, как и всегда, желая открыть в преисподнюю дорогу крайнюю. у неё внутри даже не хоровод волнительный, а настоящий парад сумасбродный, среди которого необходимо найти то самое «спасение», «солнца луч во тьме» и в «море руку протянутую». она в курсе, что времени в обрез. знает, что тело лишённое ударов сердечных не для ошибок черновик. это нечто разваливающееся, тонущее и теряющееся в потоке гибельном стремительно. но это «что-то» ещё можно вытащить. по крайней мере, предчувствие девушки не даёт поводов для раздумий иных. в ушах лишь: — «ты достанешь её». и ничего противоположного. нет варианта такого внутри, где она бы не управилась. где виолетту всё же перенаправили бы в морг, а гаджиева ринулась домой с камнем тяжёлым на душе. громко, дробью неумолимой по вискам — она чуть ли не разрывается напополам от боли головной. из-за того, что смерть девочки юной представила, почти спровоцировав тем самым рефлексы рвотные. уж совсем не жаждет осознавать, что той малышенко с татуировками броскими больше в помине нет. что знакомая давняя так и не смогла прожить жизнь достойную и, можно сказать, отдала счастье своё ей. эта эмоциональность своя её же и пугает, заставляя нервы расшатанные в пляс пускаться безоговорочно. механически. она ёжится с непривычки, до одури лоб гладкий морща. ведь уже столько лет столбом держалась при ситуациях тяжести любой, не выбиваясь из строя, и в плену своём держа переживания все. тогда — была не вакханалия эта. тогда — было проще. раз-два-три, и вот тебе операция удачная. без слов лишних и горестей, если что-то не так пошло. в то время, хирургия действительно была работой её. сейчас же — превратилась в душу сломленную, раздирающие крики и долг невосполнимый, при случае неудачи которого, никогда не сможешь себя по частичкам склеить обратно. перед нею выбор, чей исход очевиднее всего на свете.

«помочь» или «бросить»?

миша не задумывается даже, сторону виолетты занимая молниеносно. не отпустит. прощаться с девушкой не спешит. спасёт, как бы фанатично не звучали слова эти, в контрасте с чужими конечностями синеющими. виола на глазах тлеет в смыслах всех. чем больше времени они теряют, тем сильнее ускользает от них фарт ценнейший, превращаясь ежесекундно в провал мира всего. оставшись лампочкой перегоревшей, ви норовит упорхнуть подчистую, вконец лишив мишель возможности блеснуть идеей своей. хоть и для коллег гаджиевой сложилось ощущение стойкое, что пациентка ещё минуты две как мертва, но перечить главной смысла нет. у неё есть козырь свой в рукаве. план, как с дерьмом навалившимся справиться. мишель помогла бы малышенко при каком угодно раскладе событий, а тут-то так тем более. виолетта — жертва. очередная. куколка поломанная, чьи руки-ноги между собой уже спутались, оказавшись не в том месте, не то время. и если говорить кратко: ви в жизни этой не повезло абсолютно. это факт, слыша который, мишель раньше лишь брови хмурила, считая, что сквернее чем у неё ситуаций не было и не будет. как бы не так — потому что младше лет на пятнадцать, виолетта заставила её в обратное поверить когда-то. раскрыла глаза на вещи многие и подарила стимул на будущее скорое одним присутствием своим.

удивительная.

такой она шатенку считает. не от мира сего. лучше намного в своей простоте и ошибкам совершенным. и то, что этот комок удивительный, до сих пор на столе её операционном — чудо. а люди, желающие его как мёртвого записать — злят. она-то чисто физически не может себе позволить девчонку оставить. уже на полпути к тому, чтобы вывести ту на «поверхность» и на попятную не пойдёт. не подумает ни за что. каким бы не казался безнадежным вариант первичный, гаджиева думает, что ради жизни чужой в силах горы любые свернуть. а часики-то тикают настойчиво, отсчитывая миллисекунду каждую, пока свет в тоннеле глубоком не озаряет закрома сознания. надеждой яркой пробивает полотно чёрное, на фоне отчаяния остального звездою полярной выделяясь. это вдалеке блеснувшая горсть монет, которую белокурая себе заберёт без остатка. это обезболивающего в море боли доза последняя. мишель настроена твёрдо, так, что в омутах голубых блеск и безумие лёгкое, фатой невесты обрамляющее лицо смуглое. казалось, она только что нашла выход из отчаяния, длящегося вечность целую, и наконец познает свободу истинную, вкусив запретный плод зубами острыми. — внутривенный адреналин. — почти шепчет на выдохе, готовая в бой свой ринуться. — что?... — взгляды непонимающие оборачиваются на неё тут же, впиваясь глазами пучеглазыми в спину врача главного. — мы вколем ей адреналин в вену. — бормочет в исступлении, объясняя, виолеттино тело обмякшее, переворачивая аккуратно. и как на картину художника великого глядит, озирается, оценивая ситуацию всю. не дёргается от ощущения кожи мёрзлой под ладонями, и не накрывается мурашками предательскими. наоборот. хочет касаться ещё и ещё, до тех пор, пока сердце девичье не заработает вновь как надо. малышенко. её веки сомкнутые. грудь не вздымающаяся. швы повсюду наложенные. а в руках шприц, колбочка с надеждой последней и холод. полоска голубоватая на руке девичьей. — готова продолжить игру, вил? — спрашивает с восторгом не очевидным, поднося к вене иглу тонкую. у неё улыбка до ушей и тепло, внутри разливающееся. перед стартом вздох характерный. ей кажется, что всё пройдёт более чем хорошо. она надеется, что хотя бы в этот раз сможет малышенко обыграть.

—

виолетта во мраке полном.

таком, что поглощает тело тощее без остатка, пронзая клеточку каждую уколом боли бесконечной. а сама она глубоко-глубоко на дне, и продолжает туда опускаться безостановочно. не в силах даже глаза закрыть, чтобы кислота мерзкая сетчатку не отслаивала, к гибели неминуемой приводя стекляшки разбитые. а девушка исчезает. меркнет, как лампочка на кухне. процесс этот необратимый, манящий тишью и гладью бриза морского откуда-то сверху. оттуда, куда малышенко не вернётся больше. там спокойствие напускное, соблазнительное, обманчивое. ви не верит в это. и скучать не смеет. не думает. забывает. как забываются травмы детские, превращаясь в дым нелепый в отголосках памяти повреждённой, так и воспоминания уцелевшие расплывутся на бумаге, испачканной грязью акварельной, испорченное, коверкая ещё раз, добивая окончательно и бесповоротно. в роли художника жизни своей, виолетта облажалась по программе полной. а когда менять что-либо уже поздно, и нет даже призрачного желания бороться, признаёт это, решившись на это спустя года сожалений вечных. вот так, честно, губами окровавленными шепчет извинений слова. перед самой собой. маленькой. крохотной. видящей хоть что-то хорошее в будущем своём. спешит как на исповеди перед богом самим, желая выразить все чувства накопленные в выражениях немых. ведь от «виолетты малышенко» скоро останется одно единственное в, как следствие того, что ещё чуть-чуть, совсем немного, и всё.

конец. свобода, или её альтернатива лживая?

она уже давным-давно передала рисование жизни собственной в руки чужие.

в лапы тех, кого не знает даже.

чтобы заместо неё те разбирались, вычёркивая ошибки девичьи чернилами и замазкой белоснежной. но сама в бремени незнания вечного не заметила, как ответственности перекладывание превратилось вдруг в западню настоящую. течение вольное взросло до волн огромнейших, удушающих и убийственных. в итоге конечном, голову её разбив о скалы острые. и больше нет возможности добавить рисунок новый на альбоме своём. в руках пустота тягучая, а в мозгах жажда в прах рассыпаться, отдавшись потоку ветреному. ластик судьбы же, сменив карандаши и кисти с красками бесцветными и так, продолжает корпеть над ней, со скоростью сумасшедшей стирая линии жизни кривые, которые с горем пополам когда-то в прошлом далёком выводила вилка, через не хочу, лишь бы опять уйти от осознания того, что мир этот реален как никогда. с каждым взмахом в сторону чёрточек грифеля непутёвого, виски разрываются в спазмах громких, отбивающих прошлого проявленного перезвон. перед глазами кровью налитыми эпизоды те же, моменты, застрявшие в буквах инициалов её. в стиле того самого артхауса; дня, о котором лучше забыть навсегда; вкуса сигарет и водки; обид детства и походов к психологу школьному. снова универ ненавистный, притоны, ошивания в подъездах, лечебница. голоса многочисленные и злые, наполненные к ней ненавистью жгучей и отвращением ко всему, что хоть как-то с нею связано. казалось, шипением своим неразборчивым, те способны виолетту добить наконец-то, а то стадия разложения её, как всегда, задерживается привычно. до ушей доходит лепет несуразный, напоминающий о днях, когда девушка мысли свои не могла запить, или закинуть порошком успокоения райского. они точно также сводят с ума, кружат голову и дают пощёчину болезненную в районе скулы. отрезвляют. дарят шанс отвлечься от чувств своих, на иное сориентировавшись. на ссоры, крики, содержания непонятного диалоги. ви словно призрак, отчего то наблюдающий за жизнью остальных со стороны. на все их драмы, её не касающиеся, перевороты и вершения. это как перед бурей затишье, а малышенко тут мошка, которую при наличии угрозы истинной ты первее всех задавишь, сам того не заметив. она много кого слышит. незнакомых, точно плод воображения больного людей, ноющих по уши самые. окунающих в стезю неуюта и удивления. пока до поры до времени не улавливает голоса знакомые. откуда-то вдалеке, громкость и скорость набирая, те проникают ей в мозг, растекаясь по сосудам кровью багряной. и ви, будто пчелой ужаленная, начинает вслушиваться ко вздохам любым, параллельно о смерти своей мечтая уже. потому что жар, кости пронзающий, и близко не здорово. но ощущения эти и рядом не стоят с тем, как виолетта чувствовала себя, когда переставала думать, предоставляя самой себе свободу полную. точно не хорошо. точно не круто. точно не весело. отвратительно так, что хоть вой и плачь, а не поможет совсем. слепы глаза, побито тело костлявое до изнурения, и только слух острый, как обычно, придаёт сил на то, чтобы на слова издаваемые внимание обращать не прекращать. малышенко может. даже при смерти. даже когда думает про друзей бывших, старых, но не затерявшихся ещё в лабиринте памяти вконец. — «хей, вилка! по таблеточке как обычно?».

— «ну как, школьница, сегодня у

димы?»

учителей, с их причитаниями вечными, придирками, грязью, за что кулаки сами по себе сжимаются рефлекторно — в жажде ударить. себя. дабы в потугах потом корчиться на полу холодном, вздыхая и откупоривая от плоти своей куски здоровенные. — «что вы ожидали от безотцовщины?»

— «мамку твою уже перенаправили в псих. больницу? ни слуху, ни духу от неё, ходишь, как сирота. а мы-то знаем, что у вас там приключилось».

и слышать это наяву, проживая заново года прошедшие оказалось гораздо больнее, чем думалось изначально. — «виолетта, мне плохо от того, что я вижу тебя. я не хочу, чтобы ты попадалась мне на глаза. отстань от меня хотя бы сейчас. просто не трогай меня».

— «нет, я не пойду на твой грёбаный утренник. дел по горло, не видишь, что мне тяжело? не тяготи меня. просто отвяжись от меня».

— «как же ты заколебала».

— «всё ты врёшь, я не верю ни

единому твоему слову».

— «прекрати намеренно привлекать к себе внимание».

— «ты не можешь просто притвориться нормальной ради меня?»

— «заебала. как же ты за-е-ба-ла».

— «уходи, блять, как и твой отец! все вы уходите и бросаете меня».

— «да что ты вообще значишь? думаешь, кому-то кроме меня здесь сдалась?».

— «твои друзья сожрут тебя с потрохами. вон отсюда, занимайся своими непотребствами дальше, но не позорь меня».

— вздумала повторить за другими и стать лесбухой? прекрасно, вил! только и делаешь, что жрёшь всё, что подадут. на собственное мнение тебе мозгов не хватает, и не хватит никогда».

— «я буду бить тебя, когда захочу».

слов поток бесконечный и воспоминания ему сопутствующие хуже гибели ощущаются. они как напоминание о том, что и при жизни виолетта была никем.

в существовании её никогда не было смысла.

и то, что если вдруг она и решится на свет обратиться вновь — не изменится ничего толком. мама, как самый родной в мире человек, убивала ви на протяжении двадцати с лишним лет, а у неё никогда не хватало смелости уйти. да даже если бы ей присудили ещё чуть-чуть времени на жизнь — она бы вернулась к ней. возвратилась бы обратно к суициду медленному. потому что идти некуда всё равно, и эмоционально, она с еленой всегда. когда по городу ошивается точно бездомная, напивается вусмерть, общается с кем-то, и живёт попросту — в голове постоянно была и будет мать. она как паразит, от которого сбежать на время помогают лишь стимуляторы. можно от малышенко старшей съехать, сменить фамилию и имя, разрезать себе лицо и пришить новое — но связь их не разбить. как и не забыть то, что елена её любит. болезненно, жестоко, но ви этого отрицать не может. женщина единственная, кто ждал её несмотря ни на что, старался, чёрт возьми, превратить дочь в человека. да вот только не вышло, и ви всё равно деградантом выросла, оправдав тем самым все надежды знакомых матери на судьбу свою. — «о каком таком будущем твоей дочки может идти речь?»

— «сопьётся и всё, забей на неё».

— «слышала про наркоманию среди молодёжи? тут то твоя девка точно преуспела». браво. ведь виолетта действительно стала воплощением всех слов злых в адрес свой. несамостоятельная алкоголичка и наркоманка. та, которую из универа выперли по вине собственной. зависящее от всего и всех создание, что не в силах даже помочь самой себе. и нет дороги к свету ведущей. потому что свет её, как оказалось, лишь к смерти тропа, как к выходу единственному.

—

— но гаджиева, вы же знаете о том, что у неё был инфаркт миокарда в шестнадцать лет! — буквально перед лицом её ручищами своими размахивает, в попытках переубедить. образумить. и прекратить это насилие многочасовое. а мишель только бровью ведёт. понимает и понимала это прекрасно. даже лучше всех присутствующих в операционной этой. а дело-то в том, что из-за инфаркта адреналин надо вводить с осторожностью особенной. могут возникнуть эффекты побочные, риски неоправданные и прочее. — это не противопоказание, а лишь причина, по которой мы должны быть осторожнее! — она шипит почти что, зубы обнажая белые. и головой качает из стороны в сторону, вену прокалывая медленно-медленно. — если вы вдруг забыли, мы обязаны сделать всё возможное для жизни пациента. даже если кажется, что надежды нет! — находится на грани от того, чтобы ругаться на всех подряд начать. все будто провоцируют специально её на эмоции, стараясь в себе усомниться. но мишель не колеблется в действиях своих, внедряя первые 0,1 разведённых миллиграмма внутрь, ко всему подряд прислушиваясь. такое средство как адреналин, стимулирует систему нервную, возобновляя движения сердечные. и гаджиева надеется всей глубиной нутра своего, что это тот самый ко спасению ключ необходимый. думает, что не ошиблась, когда слышит ритмы первые. нарастающие, слабые совсем, да в ушах отдающиеся трелью кузнечиков — громче всего на свете. от радости губы пухлые наверх взлетают, а глаза искрятся блеском особенным. она предусмотрительна очень, и движения свои оттачивает, до идеала прорабатывает, укол в вену вводя всё ещё. боится потерять, сил не рассчитать и сквозь пальцы пролить шанс единственный. — получается? — вопрос в лоб не вдалеке от врача другого. девушка на это отмолчаться предпочитает, продолжая в удары сердца виолеттиного вслушиваться. так они редки, что каждый звук отдаётся на душе бальзамом, служа мотивацией для продолжения пути тяжкого. и тут — теряется связь мгновенно. и не слышно больше ничего. стихает шум в грудной клетке, заводя панику внутри неё снова. врач скулит, а в ответ на мычание досадное — тишина. мишель негодует, губу нижнюю успевая в кровь прикусить. бесит ужасно происходящее всё. то, что руки норовят задрожать от работы многочасовой без перерыва. то, что никто в неё и ви не верит, стоя в стороне в качестве наблюдателей. то, что виолетта от неё ускользает постоянно, не позволяя мишель в неё хваткой мёртвой вцепиться. — не получается! — взвизгивает раздражённо, позволяя слабости секундной над собой верх взять. белокурая дышит часто-часто, сдвигая ко лбу брови, от ругани и желчи нежелательной удерживаясь. она чуть ли не в ступоре из-за неудачи очередной, а коллеги лишь переглядываются с усмешками немыми, мол, «хотела помочь? — помогай». несправедливости чувство душит, за плечи тонкие трясёт, клетки нервные шилом пронзая вновь. мишель столбом тупым стоит, в произошедшее верить не желая. и думает-думает-думает, пробегая глазами светлыми по телу измученному, размышляя, что же не так, пока не приходит к выводу одному:

— «надо попробовать ещё раз».

теперь уже стойко, со знанием дела своего, гаджиева всё сначала начинает. по той же схеме обыденной:

адреналин. укол. вена.

адреналин. укол. вена.

с каждым разом дозу увеличивая, дабы не упустить момент, когда ритм сердечный восстановится. а она знает, что это случится всё равно. будто под бронёй кожи шершавой улавливает голос виолеттин, шепчущий ей в ухо слова о том, что та ещё вернётся, и главное попытки свои не бросать до момента нужного. инъекция за инъекцией с остановками вынужденными, как солнца луч на небосводе тёмном — предвещает перемены скорые. она прислушивается. не спешит, запрещая себе дёрнуться лишний раз. тело малышенко холодное всё ещё до одури. нет в нём и намёка на пульс всякий, что уже врач по сторону ту его измерив, пальцем у виска покрутить хочет. но мишель и взора своего сосредоточенного наверх не поднимает. не останавливается, миллиграмм очередной внутрь прокалывая. не думает о том, чтобы развернуться и уйти, пальцы скрещивая механически за жизнь пациентки своей. — «пока что дела идут стабильно». — перед самой собой отчитывается, не прекращая на ви взирать в оба глаза. страшно. потому что половина адреналина уже вколота, а на удачу гарантии нет до сих пор. и не будет. такова уж хирургия вся — не предсказать заранее исход конечный, не уберечься от провалов и крахов. они враги сопутствующие на жизнь всю, и мишель боится, что в их догонялки игра может для виолетты фатальной оказаться. а пока, ей остаётся лишь делать то, что она должна — помогать. несмотря ни на что, слепо, и полу безнадёжно.

—

виолетта давно себя такой живой не чувствовала. ей снова обидно так, что рёбра ноют, а боль физическая наконец моральной сменяется. ей снова проще простого в воспоминания старые погружаться с головой, чем ещё пару дней назад, когда любая мимолётная вспышка осознания памятного могла привести к последствиям катастрофическим. она вспоминает всё. от детского сада до дня вчерашнего. видит даже бабушку, маму папину, с которой не общалась вот уже десятилетие с лишним. это пугает. это восхищает. это заставляет понять, что в случае её действительно только умереть и нужно было. виолетта за призмой воды бесконечной видит отражения чёткие. там квартира её тёмная, мама, со смены ночной вернувшаяся только что и слёзы, слёзы, слёзы.

сбившийся голос собственный, страх и удушье.

она маленькая совсем, ростом не достаёт даже до комода старого, и пятками голыми по полу бежит, руками плечи свои обхватывая. боится, что то же самое повторится. не хочет, чтобы пальцы его в её бельё залезли снова. а мама злится. кричит, и объяснений срочных у дяди просит, не замечая, как дочь её вся в угол вжимается от упоминания имени знакомого. — она по отцу сильно скучает просто, лен. — голос басистый по ушам бьёт, кроша по кусочкам, пока что-то незнакомое, холодное и больно чужое, под видом «отца», ви не трогает совершенно. потому что её трогает только он. — а что мне с этим делать? — и вот плачет уже женщина, в жалости к самой себе утопающая. — я не виновата, что игорь меня бросил! — слёзы по лицу ещё гладкому катятся, глаза тёмные краснеют мгновенно, а фигура из статной в осунувшуюся превращается. она дрожит, не зная, что с ребёнком взбудораженным делать. всё как и всегда, по месту одному катится, а елена, к сожалению, не в силах на несколько частей разорваться. как бы не хотелось, не получится, и это убивает. но сильнее не делает, наоборот. с каждым днём прожитым, лена себя чувствует всё немощнее и немощнее. будто уж совершенно и не стоит ничего. дочь малолетняя. с деньгами после эпизода депрессивного проблемы. отсутствие жизни личной. она не человек — робот. без эмоций машина и деспот, потому что кроме оров и рукоприкладства ничего своему ребёнку не даёт. и нет в мире злобном понимания, тепла и уюта желанного. ведь мужа нет, людей, что могли бы подставить для слёз плечо и денег одолжить тоже.

малышенко одна.

всё ещё с фамилией от брака незаконченного до сих пор. вагоном проблем в голове ватной от размышлений мрачных, в квартире разваливающейся, и с полным отсутствием эмпатии к дочери собственной. виолетта плачет, к елене на руки идти желанием не прельщает постоянно. к дяде всегда бежит наоборот, который отчего-то решил вернуться, когда брат его исчез из жизни её. это не то чтобы не радует — удивляет. доверие надломленное так и визжит о неладном:

— «он бросит тебя».

— «зачем тебе ещё один такой мужчина в жизни?».

но кажется, жизни свойственно повороты свои менять в самые неожиданные стороны. — ну же, лен, иди ко мне. — тембр сладкий слух ублажает, ласкает. она сдаётся. обнажает сердце разбитое, и в объятия очередные прыгает, забывая о той, что всю суть прикосновений его уже прочувствовала до конца.

—

странно до жути на жизнь свою смотреть со стороны. ви не думала уже давно об этом, но сейчас понимает, что это было в действительности. что не придумывал ничего мозг её детский. что на условиях постоянных она находилась в опасности ежедневной. нет. это были не сказки, как она саму себя убеждала. андрей взаправду пользовался ею ещё тогда — в возрасте пятилетнем. и что мама, ненавистная и любимая столь, полюбила его. больше чем её. она собственноручно позволила аду над ней свершиться. она позволила ему в дом войти, когда виолетте было шестнадцать. она его оправдывала всячески, когда ви об изнасиловании рассказывала.

виолетта почти забыла.

почти.

позволила себе суть андрея

истинную выбелить.

лишь бы с ума не сойти и зажить «нормально».

но это не помогло и так.

а что же произошло после? с приходом его первым в её шестнадцать, когда мужчина с перегаром, похотью и сознанием тронутым к ней объявился — девушка спустя время короткое передоз словила, что в инфаркт перерос после. и понеслось — лечебница. медикаменты. порезы, как альтернатива к сигаретам, алкоголю и наркотикам вынужденная.

—

— ну расскажи! — пытливо докапывается до неё девочка маленькая. — да что рассказать тебе, блять? — вспыхивает спичкой виолетта мгновенно, иголками своими обрастая молниеносно. тут холодно. стрёмно. и говорить с кем-то не хочется даже. особенно с девочками, у которых один язык, как её два. — ну, как ты «юзала». — тянет нотки унизительно-тонко, пальцами ставя в воздухе кавычки парящие. и выпадает окончательно, понимая, что в больнице этой она точно портрет обнажённый — всеми читаемый и не спрятанный ни перед кем.

—

— сука, мать звонит. — хнычет ви, горлышко водки потирая рукой дрожащей. пока вокруг дым сигаретный, светодиоды разноцветные и шмаль. она помятая вся, после вечеринок непрекращающихся на протяжении недель двух. домой после больницы не хочется идти совершенно, а самоконтроль весь испарился с первого дня выхода оттуда. вот тебе и обещание сдержанное. — так не бери. что тебе, сложно? — отзывается голосом прокуренным володя, вместе с грудой тел других лежа на диване раскладном. а виолетта думает, что, наверное, отвечать на звонок мамин и вправду необязательно. раз — и телефон на беззвучном теперь. — молодец, виолетта. — он улыбается, вставая на ноги тощие и по плечу её хлопает. в нос бьёт алкоголя запах, а то, как парень нетрезв видно за километр.

но ви это нравится.

она среди них находясь получает внимание желанное. любовь, хоть какую-то и забытие необходимое. тут не так, как дома. тут, виола может быть настоящей. на глаза попадается для татуировок машинка, и губы на автомате наверх сползают. у неё очередная идея ебанутая внутри рождается. — чем займёмся? — спрашивает девчонка навеселе, квартиру тесную меря шагами подпрыгивающими и умалкивая о чистоте намерений своих, предпочитает говорить намёками прозрачными. в голове размягченной мысли самые разные — переливающиеся, странные, опасные. но основная — всё же эта, и если кто-то её передумать не заставит, случится пиздец тотальный. но кажется, план этот просекли, и подыгрывать ей не собираются совсем. — я вижу, как ты смотришь на тату машинку. снимай штаны. виолетта смеётся. виолетта володю своим лучшим другом считает. и понимает это снова, когда говорит о том, что на заднице свастику немецкую набить хочет.

—

ви пьянеет не опять, а снова. заливая в себя пиво пенистое, бренчит песни под гитару ничейную. и хохочет заливисто, прижимая девушку свою к себе. та её целует в шею самую, пока весь их круг небольшой улюлюканьем воющим проносится. — пошли розовые дела наконец! — с долей восторга гогочет парень потный, облизывая губы мясистые. — во даёте... — другой, дима, светловолосый, и кажется, самый из них «чистый» выдаёт. — вы, это, реально, типо, — но его перебивает сама малышенко, в бок пиная друга от возмущения подыгранного. а все остальные подхватывают игру незатейливую, уже вовсю над димой подтрунивая активно. — ты чё, дим? конечно же да! — хмельно вилка прыскает, для убедительности пущей на кулак пряди синие наматывая. запах волос катиных вдыхает, прижимая к себе собственнически. будто та вещь её. и в частности, так и есть. ведь для виолетты любовь — это когда человек полностью ей и никому больше принадлежит. катя не та, что будет прогибаться и слушаться. катя не из тех, кто других шугается. она громкая, в себе уверенная и не боящаяся малышенко затыкать. но ви в ней уверена, а потому любит. так, что позволяет девушке в секунду следующую дать в щеку пощёчину на виду у всех. так, что через секунду уже рычит на неё и говорит, что душу всю вытрахает до скрежета зубов и слёз. — мразь блять. — орёт девчонка раскрашенная, казалось, совсем разума лишившись. — да я тебя на раз два выебу если не заткнёшься. — палец поднимает вверх угрожающе, не замечая, как друзья их общие уже смеются вовсю с «лесбух» двух. — ага-ага, а сама заплакала, когда ударила меня впервые. — яд весь свой выплёвывает, в стойку достаточно твёрдую для человека не в уме трезвом вставая, да провокационно подбородок выпячивает, не замечая, как в глазах напротив потухает что-то со скоростью неимоверной. у ви буквально кости трещат, и желание въебать по ебальнику смазливому с секундою каждой увеличивается. для неё — это больше предательства. для неё — это стёртые границы и признак того, что доверие её кате снова предстоит заслужить. опять. но уже через минут пять они мирятся. и вновь визг. смех. просьбы похабные у всех на виду пососаться. виолетта простит, потому что делает так всегда. она останется, поскольку идти-то больше некуда. утонет в омуте зрачков огромных, медленно но верно, превращаясь в катюшу свою любимую, не видя, как скрипят от злобы и ревности зубы у него.

володи.

—

виолетта в день один просто уходит. пишет каждому лично, что употреблять бросает, и на этот раз точно. кати нет, а вместе с ней и под ногами почвы. на ребят смотреть тошно после того, как те её на улицу бросили, позволив андрею вернуться, тем самым всё на свете разрушив. но ви, кажется, смирилась уже давно, что они никогда и не были даже приятелями.

хуже.

люди эти стали причиной раскола окончательного. она себя больше живой почувствовать не может. ей опять страшно на улицу выходить, ведь чудится, что на шагу любом на андрея наткнуться может. её всю трясёт от дел повседневных, мыслей своих и ею же страхов навязанных. размышления эти убивают, до тла сжигают и подошвой ботинок о землю раздавливают. а выход под носом самым оказывается в момент подходящий:

просто от всего, что окружает

—

сбежать.

выйти. забыть. напоминания все срубить с корнями.

03:01

вилка: привет, володь. сорри, что поздно. в общем, я решила бросить наркоманить. не тащит больше. пока. просто забудьте обо мне. лады? и выходит сразу же из сети, очищая чат у себя. а где-то в паре метров от неё, скулит и рычит он. бьющий стены картонные у себя в квартире истерично, с них вырывая фотографии виолетты распечатанные. плачет и ненавистью по новой восполняется. кровью истекает багровой, умирая понемножечку. в трубку купюру мятую сворачивает, потягиваясь к порошку смерти.

—

она его ненавидит. презирает всеми угольками души потухшей. и пытаясь себя по крупицам собрать, обещает отомстить, поселяя в сердце своём обиду на мир весь сто пятую по счёту. отпечатывает внутрь прикосновение каждое, полное боли и аморальности. стыдится, в зазоре тонет. горит. чувствует дыхание чужое на себе, проникновение сухое, точно это гибель настоящая. костёр его не тухнет, а разгорается всё пуще, сжирая на пути своём тело её. руки грубые душат, уста целуют до дыхания спёртого, он грудь девичью давит и на куски режет касаниями одними. ненависть же между ними выстраивается стеной непробиваемой, солнце полуденное загораживая. «любовь», как считает мужчина. «насилие», как думает виолетта. спустя года долгие, она в кошмар прошлого нырнула с головой опять, посчитав ошибочно, что не таким уж и убийственным оно было. а фантом лет прошедших, как призрак гибели, за щиколотку её схватил, за собой потащив в котёл кипящий. имя ему: «мой лучший друг», и ви никогда не приходилось обманываться в людях так жёстко. она доверилась — доверие сломали. виолетта теперь не знает, как дальше жить, и когда лиза — соседка, ранее незнакомая, успокаивает её голосом своим мягким, цепляется за неё как за круг спасательный — последний и самый нужный. тот, что ещё может подарить воздуха свежего глоток. её голос успокаивает. её касания не горят огнём пылающим. её слова обманом не кажутся. она отдаётся кому-то вновь, забивая на раны колотые болт огромный, но теперь казалось, что девушка никогда не была свободной.

от людей. от их пороков и влияния.

от одного малышенко прыгала сразу к другому — и андрющенко не исключение. она стала новой утопией о жизни нормальной. о спасении и мечте. и пусть ненормально, и пусть нездорово — виолетта лишь хочет стать наконец счастливой. с помощью лизы, или без неё. но в одиночку сложно слишком, а ви, сколько себя помнит, всегда спасение в людях искала. сначала в матери, после в «друзьях», а когда и их не стало — в первой встречной.

в елизавете андрющенко.

она виолетту нашла будучи в сознании помутнённом, в состоянии овоща гнилого рядом со свалкой мусорной. так и проводила там же — около отходов разлагающихся. под вой машины полыхающей, её хрипов редких и тонкого запаха груды хлама. и если бы зеленоглазой шанс дали, она бы вернулась в день тот.

в тридцать первое октября.

—

проходит минуты от силы три-четыре, и мишель снова в вену адреналин колет. смотрит, отсчитывает, волнуется. когда не получается ничего опять, сначала всё начинает. глядит, упирается, надеется. веры своей не терять старается. молчит, грезит, злится. мурашками покрывается каждый раз, когда чудится, что ви дышать начинает. твердит, сквозь маску шепчет, что всё в порядке будет, ведь пессимизма всеобщего и без неё хватает. нечего ещё кому-то ныть да на жизнь жаловаться. гаджиева, как считает сама, не для этого родилась. дело её, людям на счастье билеты отдавать задаром. большего нет и не нужно. мишель ничего не хочет так же сильно, как малышенко спасти. раз-два-три, и пот со лба ручьём течёт. три-четыре-пять, а стуки сердечные всё не идут. игнорируют знатно старания все, пока паника подкрадывается комом в горле неистовым. мишель не до смеха совсем. она в шаге от того, чтобы впрыснуть адреналин весь в пациентку сразу, когда как по правилам это делается строго постепенно. всплеск за всплеском, а дела до предела накаляются уже. мишель жарко, хоть в комнате висит температура нормальная. девушка кипит от эмоций, их волн убийственных и высоких. но держит по-прежнему всё в себе, сжимая шприц в руках своих посильнее, работу продолжая. на часах утро давным-давно, у всех ноги затёкшие и спины болят неимоверно. она не исключение. но отличие её главное заключается в том, что ей это не мешает. не помеха усталость и дрожь. хмурость и сонливость. гаджиева бредёт по захолустью виолетты дальше, пылая идеей превратить дом расшатанный в сад цветущий. — виолетта, боже ты мой. если ты вдруг меня слышишь, вернись уже а? — бормочет девушка на парах последних, саму себя не признавая, и внедряет инъекцию жидкую по сценарию первичному.

—

неверие. счастье. удовлетворение. мишель вся красная и потная, на кажется, что счастливая. она улыбается вновь, когда слышит биение лёгкое. удары глухие в клетке грудной — предчувствие эпопеи грядущей. а гаджиева довольна так, что губы всё так же наверх сползают. девушка взглядом уставшим до боли проходится по коллегам своим удивлённым. приятно удивленным. и снова со взорами, что полны гордости и искреннего недоумения.

получилось.

—

— её показатели снижаются! — визжат обеспокоенно одни, мурашками лёгкими покрываясь от вида на монитор, что ничего хорошего не предвещает. всё вокруг пищит, закаляется и тухнет — словом одним «срамота». — с полученными травмами она тупо не выживет, когда проснётся. — анализируют ситуацию скудно другие, паникёров распугивая ещё сильнее, но тем не менее, не утрируя. — гаджиева, у неё перелом позвоночника в двух отделах, перелом рёбер, многочисленные вывихи, травма головы, потеря крови и всё ещё нестабильное сердцебиение. стоит ли так рисковать? — перечисляет не обнадеживающе к мишель более приближенный мужчина, потирая очки да на виолетту посматривать не переставая. — нет. не стоит. вводим девчонку в искусственную кому. — оглашает она вердикт свой, доставая препараты специальные наспех. чуть расстроенно, но всё же понимая, что по-другому никак. ви слаба, и передышка длиной в пару недель для неё более чем заслуженная. обязательная даже. она не может попросту с травмами своими управиться, если проснется на день следующий, крича от боли, не в силах даже голову повернуть нормально. будет сложно? — да. надо будет по несколько раз в день за виолеттой следить? — да. но не этого гаджиева боится, вводя в кровь девушки препараты седативные, причитая о том, что малышенко после такого не отпустит ни за что. — от меня не увернёшься, не подумай. — говорит она телу спящему уже, улыбаясь едва выдавая нервы расшатанные. они ступили на дорогу шаткую, и нет гарантии никакой, что путь этот пройдёт благополучно.

—

они все устали до одури. формы свои снимают прям на ходу, вздыхая утомлённо. мишель глаза покрасневшие потирает, думая, сколько часов ей понадобится на то, чтобы отоспаться. а ещё о том, сколько времени понадобится на то, чтобы дождаться пробуждения виолетты. — «правильно ли я поступила?»

— «я оттянула её выздоровление

ещё на пару недель?»

— «у неё должна была быть серьёзная операция на спину».

— «скажите мне уже, что всё в

порядке. я никак не могу

успокоиться» .

— «что если я сделала только хуже?» гаджиева самокопанием гнетущим занимается, хоть и понимая где-то глубоко-глубоко внутри, что по другому было никак. её душит мысль ядовитая, что могло быть и лучше. что всё могло пройти куда спокойнее. намного стабильнее и безопаснее. — сколько она ещё пролежит в таком состоянии? — спрашивает врач, с нею присутствовавший в операционной, всё так же деловито на носу очки поправляя, появляясь перед ней из ниоткуда. — сам мне же и диктовал её травмы, подумай. — бросая хмурится, огрызнуться себе позволяя на малость самую. на небе засветло уже, и солнце редкое треплет волосы взъерошенные на пару слепя глаза кровью налитые. оно озаряет стены больничные жизнью хоть какой-то, напоминая о том, что снаружи точно также жизнь кипит, переливаясь красками цветными наяву. красиво для начала ноября, но девушка этого всего не видит, стоя, оперевшись о дверь закрытую, и попивая третью кружку кофе за эти полчаса после махинаций над виолеттой. — и что же, на кого собираешься положить заботу о ней? — спрашивает словно из приличия, боясь под огонь руки горячей попасться. — есть у меня человек на примете. — кивает белокурая бесцветно, продолжая. — всё как положено. она будет сидеть с ней каждый день, наблюдать и ухаживать. — потому что ви этого заслуживает. — это тот человек, о котором ты говорила ранее? — спрашивает, получая в ответ кивок незамедлительный. — а не хочешь повесить это на кого-нибудь другого? что-то я не уверен в успехе данной затеи. — не отстаёт он в выражении мнения своего важнейшего, тем самым мишель начиная раздражать понемногу. внимание на настроение плохое у неё игнорирует, интересуясь свято и доблестно, точно принц на коне белом. а миша вздрагивает, поднимая на него взгляд свой тяжёлый. губы пухлые поджимает до состояния полоски тонкой и отмахивается, говоря: — нет. — и всё тут. гаджиева уже продумала недели ближайшие наперёд, не желая планы свои подвергать изменениям. — этот человек справится, и да, я тоже буду участвовать в её уходе. — заявляет, а увидев порцию удивления на лице чужом объясниться спешит. — эта девчонка в каком-то смысле важна для меня. я не смогу так просто оставить ви. мужчины рядом стоящий кивает, потирая подбородок задумчиво. а после произносит, переводя тему: — сталкивалась раньше с клинической смертью? вопрос резкий настолько, что гаджиева кофе горячее нечаянно на рубашку проливает и скулит жалобно, над ответом думая недолго. волосы светлые с лица стряхивает, проранивая спокойное: — было дело, но не сказала бы, что тогда особо с чем-то помогла. стаж не позволял. — и плечами пожимает, вновь в операционную возвращаясь мысленно. — а я вот нет. — признаётся мужчина, глаза сероватые на гаджиеву обращая. — клянусь, это так жутко, что у меня кровь как будто до сих пор стынет в жилах. — говорит он, вспоминая о пациентке сегодняшней. виолетте. они говорят о годах работы, опыте и о том, что же пережито было всего пару часов назад. мишель соврёт, если скажет, что случай с малышенко не оказал на неё влияния никакого. ложь эта будет наглая и непростительная, ведь мурашки холодные не отпускают всё ещё, скользя по коже её вверх-вниз волнами морскими. теперь она вдвойне больше ошибаться боится. к себе требования возросли до небес, а желание помогать всем подряд и спасать кого можно и нельзя увеличилось раз в десять. девушку душит стыд, мол, если бы не ошибки свои же, виолетта обошлась бы без остановки сердца. — «мне кажется, что я делаю всё неправильно».

— «вдруг у кого-нибудь бы получилось сделать для виолетты больше?»

— «так ли я хороша в хирургии как говорят другие?»

неизвестно. и это плохо.

всё что есть у мишель — дюжина пациентов в день, волокита бумажная, квартира, с одним единственным ждущим её человеком, и малышенко, от которой она не отвяжется отныне. и кстати о ви — у гаджиевой на неё планы масштабные. — ты ведь знаешь что такое металлоконструкция в позвоночник? коллега кивает сдержанно, готовый слушать намерения врача главного.

—

она заходит внезапно, взбалмошно. поправляя волосы короткие, да заходя в палату нужную под музыки вой в наушниках. — о, ты пришла. — бормочет мишель рассеянно при виде фигуры новой в проёме дверном, тут же со стула, что перед койкой больничной стоит привставая. — конечно, не зря же согласилась. — вытаскивает девушка из ушей наушники, гаджиеву одаривая улыбкой лукавой. будущая сиделка виолетты окидывает комнату взглядом проницательным, измеряя её шагами размашистыми. стены, в холодный белый окрашенные, как по традиции. шторы незадернутые. повсюду трубки, механизмы и аппараты для жизнеобеспечения пациентки. атмосфера холода и надежды исчезающей.

то, что надо.

— это наша виолетта? — уже на лежащую девушку указывая спрашивает она, проходя глазами накрашенными по очертаниям её. мишель же отчаянно пытается скрыть признаки ночи бессонной: мешки размером с яблоко, плечи осунувшиеся, голос сиплый. врач почти ночь всю провела на работе, как обычно, но на этот раз уснуть не смогла из-за размышлений долгих и мрачных. хотелось верить всеми мыслями в голове дрянной, что пришедшая только что особа не подведёт действительно. а то слова коллеги давнего со вчерашнего утра настораживали, вновь заставляя голубоглазую сомневаться в действиях своих нехило. — а не хочешь повесить это на кого-нибудь другого? что-то я не уверен в успехе данной затеи. и в том-то и дело, что сама мишель не верит до конца девушке этой, как бы плохо это со стороны не звучало. — наша, — вздыхает она, готовая уже провести ей инструктаж скоропостижный по тому, как о пациентке позаботиться. — так, то, что ты должна сделать сейчас.. — начинает с полуоборота, как тотчас же ладонь холодная рот её затыкает, а шиканье тихое над ухом проносится бурей. — тсс, всё в порядке. я знаю, что делать. — уверяет гаджиеву, сверкая глазами серо-карими. и белокурая вздыхает, всё же считаясь с мнением девушки, лишь тихо-молча наблюдая, как та управляется с аппаратом заурядным, рядом с виолеттой спящей. — мишель. — шепчет имя её голос бархатный. — да? — она справится. хоть случай виолетты самый тяжёлый на данный момент, у нас получится. — буквально на колени перед гаджиевой садится, уверяя, внедряя в голову её уверенность и веру. будто отсканировав мозг светловолосой прочла все мысли невесёлые, отныне желая лишь веер страха врача развеять. уши миши горят. и сама она тоже сгорает. от чувств нахлынувших, презирая душой всей эмпатию свою. ви так близко и так далеко одновременно. на расстоянии руки вытянутой, но не в состоянии протянуть ей свою собственную. светится в боли и смирении. омуте обид затаённых. запутавшаяся в катетерах и нитях паучьего логова. ни живая, ни мёртвая. находящаяся где-то между мирами, а мишель сейчас не в праве трогать её.

—

дни не летят, и даже не проходят — тянутся. неимоверно медленно и тяжко, грузом непосильным на спине оседая. и во время них мишель с ума сходит. каждый день заходит к виолетте с сиделкой её, сверяясь с правилами общепринятыми — как же стоит с людьми в коме медикаментозной обращаться. волнение становится спутником постоянным, точно так же как и девушка, с которой их связала работа над малышенко общая. препаратов введение для продолжения сна пациентки. уход за ней ежечасный. наблюдение и забота. мишель не только заходит к ви чаще врачей всех (не считая той, о которой выше упомянуто), но и разговоры с ней водит регулярные. обо всём на свете рассказывает. о делах, заботах и радостях — погружаясь вместе с шатенкой в прошлое своё. и общение это, пожалуй, единственное, что на плаву гаджиеву держит. с появлением малышенко дел, конечно, стало больше раза в два. поспать и поесть удавалось только изредка, а наличие пациентов других всё равно давало о себе знать ударами осознания позднего. виолетта в действительности в больнице их человек, с самым тяжёлым случаем. над ней корпело и потело рабочих большинство подавляющее. и ,кажется, не осталось в заведении того, кто о ней не наслышался. слухи распространялись со скоростью сумасшедшей даже среди тех, кто к хирургии не был причастен никак. слава эта дурная не помогала ничуть, лишь нагнетала — вопросами утомляющими со стороны персонала потустороннего. — «а правда что...»

— «но ты ведь видела как...»

и прочий бред, все соки выжимающий из неё за пару часов тщетных. но в день этот — всё поменяться должно.

виолетта скоро выйдет из комы искусственной.

—

— что, уже? — глазами хлопает сиделка, теперь уже с длинными белокурыми волосами, что в хвост затянуты крепко-крепко. для неё, в отличии от мишель, всё прошло куда быстрее, чем ожидалось. и хоть работа её не из лёгких, но ей не на удивление понравилось с больными водиться. привязанность к малышенко красками новыми засияла, и омуты серые огоньком счастья загорелись, услышав лишь слово одно:

— «пора».

препаратов введение прекращается в утро ноября пасмурного — двадцать третьего числа. три недели — нервов разорванных в клочья. двадцать один день — работы неустанной. и она продолжаться будет дальше, но уже в виде другом. ещё более энергозатратном и угнетающем. — и что же, она очнётся через какое-то время сама? — длинноволосая рапунцель, как её прозвала сама мишель, выпытывает заинтересованно. гаджиева же кивает, дыхание в моменте сбившееся задерживая. пылает. горит вся. обегая глазами палату белоснежную словно в последний раз.

—

квартира её вдруг меняется резко. внутри больше не сквозит ветром морозным, а в холодильнике лежит еда человеческая. лёша на кухне хозяйничает, коммуналку окуная в аромат супа будущего. он стремится воссоздать здесь уют, которого не было ещё с начала приезда девушки сюда, и андрющенко ценит это душой всей своей неглубокой. алексей старается. любит. заботится. а она? — на матрасе, теперь уже их общем сидит, о себя ноги подгребая, да в стенку пялясь в упор. мысли в голове играют в перегонки за звание самой частой, и честно, лиза уже от них устала порядком. каждый день божий начинается с пилюли, стакана воды и поцелуя в висок от савкина. — «молодец, лизонька».

— «тебе бы поспать, лизонька.

на, выпей».

— «лизонька, закрой глазки. я занят». он с нею, как с ребёнком отец. добрый, ласковый и мягкий излишне. лиза не верит, что мужчины такими быть могут. но на лёшу смотря, хочет мнение своё поменять вновь. снова перед ним клетку грудную обнажить, впуская в самые недра естества истерзанного. ведь с ним лиза была любима. а пока она мала и покорна — лизонька хикканом обожаема. тот всё твердит, какая девушка в чулках тех была красивой. как рыжий подчёркивал лица стороны выигрышные. как старая лиза была чиста и невинна. — «значит, надо всего лишь быть тише и терпимее». — осознаёт что-то девушка, приписывая мысленно себе правил различных ряд.

1. слушаться его.

2. не перечить.

3. одеваться красиво.

4. не задавать лишних вопросов.

5. улыбаться.

от правила пятого здорово челюсти сводило, а от третьего темноволосая вообще чувствовала себя не в тарелке своей. зато был он, а значит и жизнь. в сладостно-горькой глазури на вершинке торта пышного. во вкусе горстки соли и питерского серого неба. в ней впервые за время длительное тепло появляется. колющее приятно. свисающее вниз живота впалого. а она уже забыть успела, что оно такое — тепло истинное, искреннее. наверное, то, что ей давал он. и чёрт возьми, как же андрющенко благодарна ему за всё. до блеска сумасшедшего в глазах карих и расфокусировки зрения — любит, отдаваясь в объятия его безоговорочно. любит, принимая суп его приготовленный лично, заглатывая таблетку очередную. любит, смеясь истерически с шутки непонятной. просто потому что любви своей соответствовать нужно. и любит, на ходу засыпая от усталости накатившейся после ужина.

—

в голове тяжёлой пусто абсолютно. телу не тепло. жарко. горячо невыносимо. дыхание спирает, а по коже спиралями проходятся дыма кольца ядовитые. они обжигают, оставляя на фарфоре наземном следы темнеющие. а сама лиза не понимает, каким образом изо рта её выходит стон громкий, горечью и страхом наполняя стены квартиры тесной. и в миг один всё проясняется разом. лёша устроил бёдра лизины между ног своих раздвинутых, кончиком паха касаясь промежности открытой, измываясь и издеваясь медлительно-коварно. от степени ступора и отвращения девушке испариться хочется тут, после себя оставив здесь только слёзы невыплаканные. предательство затмевает все звуки посторонние в ушах, акцентируя их лишь на:

обманул-обманул-обманул

а вот когда член набухший к ягодицам припадает, звуки все посторонние стихают, место уступая страху животному и дрожи неумолимой. — лизонька, как тебе? — смех хриплый отдаётся басом злодейства в ушах красных, не внушая отныне доверия прежнего. напротив, отталкивая. руки мужские стискивают плечи худые к себе поближе, точно желая как игрушку детскую разломать и не вспомнить. она же стоит к нему на четвереньках собакой немощной, давясь слюнями собственными. обнаженная полностью, сверкая перед камерой поставленной в углу ошейником и наручниками. игрушка — написано на лбу лизином гуашью красной искусно.

позор

надпись изрисованная как клеймо, прилипшее замертво к жизни андрющенко. и девушка в шаге от того, чтобы грохнуться без сознания от уровня спутанности мыслей и боли телесной от того, что хиккан сжимает бугорки на груди нежные, дразнясь и маневрируя без зазрения совести и стыда.

а если?...

к бёдрам подкрадываются пальцы шершавые, пока что на месте андрющенко удержать пытаясь. хотя та даже сопротивляться не может из-за тела ватного. лишь пялится в стену бесцельно, нелепостью себя называя снова и снова. до тех пор, пока в спине не выгибается от захода болезненного сзади. хрипит, плачет, вырваться пытается ничтожно — даже если не получается никак, а слова сказанные в воздухе испаряются. телодвижения лишние взаправду им караются жестоко. каждое действо девушки заканчивается к шее смещенной рукой, по лицу ударом и новым заходом внутрь пахом возбуждённым. — либо даёшь то, что должна, либо я включаю газ на плите и бросаю тебя. — алексей угрожает открыто, припоминая их прошлое совместное в новосибирске. у кареглазой аж зрачки расширяются и слёз поток новый воспоминания ушедшие давно из блока вытаскивает, череп андрющенко со скоростью в несколько километров в час на осколки кроша морально. он знает, как на раны упрятанные давить так, чтобы разум из ума здравого вышел раз и навсегда. но эта работа для него кропотливая, муторная и тягостная. гораздо проще к знакомым подлизаться — разбитым и грустным, зовя сначала их на коктейль, после трахая кого-то до посинения в зад. как андрющенко сейчас. лиза для него жертва лёгкая. привязанная нитями красными к нему, наивная и разбитая до смеха. такая, какая ему нужна срочно. лёша вновь рвет стенки узкие напополам, врываясь сухо и быстро без предупреждений никаких. вперёд-назад, агрессивно и молниеносно, придавливая "мяса кусок" к полу прохладному. брюнетка кричит без устали уже, внимание не обращая на руку, что душит её стремительно, горло доводя до охрипа воем своим ненастным. мужчина лишь забавляется, а крики выходящие из для него только к гоготу звонкому подталкивание новое. — остановись!.. — откашливается пронзительно, выплёвывая на ламинат старый плевки кровавые. — хватит, блять... — и унижение забирает её в объятия свои вконец, когда орган пульсирующий проталкивается в неё полностью, продолжая махинации свои уже изнутри. двигается, делая ей больно так, как не делал никто другой раньше. впрочем, он до сих пор оставался единственным, перед кем девушка обнажилась когда-то целиком и полностью. со всех ракурсов и углов непостижимых. — сука. ебальник завали. — долбится в неё всё агрессивнее и агрессивнее, самостоятельно бёдра женские к себе для удобства продвигая, пока лиза, сознание теряя, глаза кверху закатывает. — шлюха, блять, не засыпай. — воет он, снова пальцем большим сжимая шею тонкую до удушья. и лиза просыпается, кровью истекая из прохода заднего, что в себе носил до сих пор его тепло. но ненадолго, ведь видимо снотворное, что алексей посыпал в суп её, сработало во второй раз.

—

лиза в клетке. в уголок сжавшись сидит, крыльями полу сгоревшими скрывая тела уродливого наготу. повсюду смрад костей гниющих и темень плотная, не дающая глазам невидимым увидеть, что голая она абсолютно. так андрющенко от позора возможного скрывается, пытаясь с темнотой кромешной слиться, несмотря на то, что дверца из клетки для кого угодно открыта. ей попросту страшно наружу идти — встречаться со взглядами осуждения, домой возвращаться — нет. в мире грёз неизведанном ей лучше. во снах лизе спокойнее, даже если кошмар это новый. мира суровость и реальность тяготит, в отличии от сюжетов надуманных — так она считает, плакать начиная опять. из головы не выходит пол, раскрашенный в цвет крови её. а на шее словно до сих пор пальцы его находятся, в любой момент задушить готовые. темноволосой страшно, и страх этот не позволяет взлететь и упорхнуть. он на дно самое тянет — в бездну людей пропащих. туда, куда поступают только грехи совершившие нелюди. и лиза согрешит, если остаться решит. если назад не оставит то, что произошло недавно. отчаяние пеленою взор ясный застилает, убивая в ней человека живого с минутой каждой всё больше и больше. сломанность и трусость становятся сопровождающими главными, а крупицы смелости былой в прах рассыпаются окончательно. андрющенко думает, что ей плевать уже, где она окажется в итоге. лишь бы не выходить из зоны комфортной, себя обрекая на зазор. только бы не вскрывать раны кровоточащие при свету. она уши как ребёнок затыкает, крыльями огромными себя укрывая. а клетка то качается из стороны в сторону, обзор на моря штурм показывая прекрасно. но лизе всё равно, ей бы сдохнуть наконец, потому что заебало всё, и крылья эти никчёмные, из ниоткуда появившиеся давят, в спине образовывая от треска длинного трещины.

бам.

и её на другой конец клетки перекидывает молниеносно, не выдавая на раздумья и секунды. крыло левое ранение получает ещё одно, когда как правому увернуться удаётся вовремя, целым оставаясь до поры до времени. сама же лиза кожей голой врезается об клетки часть острую, ту в кровь царапая. девушка чертыхается измотанно, гадая, когда же закончится ад этот, но всё ещё упрямясь ввысь взлететь и спастись. — «не это мне нужно». — выдаёт она, и тут же сползает по полу к дверце открытой. а там — море, волны и гибель. мурашками покрытая плоть, когда под собою исчезает плоскость хоть какая-то. вместо неё — пропасть. пустота душу моросящая. лизу ужас первобытный накрывает:

—«какова она, смерть?»

степями осознание острого до неё доходит, что умирать ей не хочется совершенно. есть жажда забыться и из тела своего выйти. но не заканчивать жизнь свою. не идти в неизбежность добровольно. но уже поздно как будто бы — и лиза в море синее падает, речи дар теряя. уже в смирение идёт, всё так же крыльями, которые на половину огонь побрал, прикрывая наготу свою, как главное в судьбе своей уродство. ветер буйный треплет волосы короткие, линий чёткость размывает. андрющенко даже не пытается козырем своим воспользоваться, дабы спастись. просто к течению идёт, представляя, как череп разобьёт о скалы, полотно синевы добавив пятно красное. море это такое. бескрайнее, темное. нет в нём места краскам ярким. там лишь даль безгранично-опустошающая. она всматривается в волны высокие, млея, но в шок не впадая особый. всё как в море на фотографиях. цвета синие повсюду и везде. но взгляд натыкается на единождый развод ярко-красный среди вод бесконечных. и чем ниже лиза опускается, потихоньку расправляя крылья израненные, тем сильнее понимает, что помимо неё тут есть ещё кто-то. и этот кто-то, знакомый до боли в очертаниях своих. глаза карие щурятся посильнее, а интерес своё берёт, и теперь темноволосая летит, хромая, но всё же паря над водами убийственными, вместо того, чтобы в них опуститься с головой. рыскает-рыскает стекляшками зрячими в поисках фигуры тонущей, пока внутри разливаются догадки одна за другой. и главной из них становится она:

виолетта.

—

у виолетты жизнь вся перед глазами пролетела. полная боли, разочарований и грязи — та утомляет больше всего остального. отзывается в груди пульсациями жгучими, рассеивает галлюцинации прошлого вновь, возвращая в пустоту кромешную. туда, откуда не выбраться отныне. малышенко обрастает чешуей скользкой, защищающей её от влияния воспоминаний и ограждающей от желания обратно вернуться.

к аду. к рутине. к ультранасилию без трезвости ума.

очевидно, её умудряются доставать даже тут — в куполе дереализации и смерти. там, где по сути должно быть бесшумно и одиноко. но это не может не радовать, потому что одиночество виолетта ненавидит всей душой своей. где бы то ни было: в море смерти формалиновой, в обрыве гнетущем, в лапах монстра ночного.

не терпит. презирает. боится.

смотря на мир верхний, вспоминает, каково было там, и каково здесь. не может с выбором окончательным определиться, хоть в нём и нет нужды больше — всё предрешилось ещё давным-давно. но то ли у неё зрение угасшее настолько, что силуэты несуществующие начали видеться, то взаправду пришёл к ней кто-то. ви не думает о возвращении к жизни, её успокаивает то, что в мире этом она не одна будет. даже от радости подпрыгнуть хочет, когда видит очертания чьи-то вдалеке, лишь со временем понимая, что не может. и отчаивается. она будто не в море, а в болоте, что за собой в глубину затягивает. ведь силуэт тот всё больше, всё чётче, всё ярче. из комьев безразборных он обретает форму, суть и смысл. это её страх — жизни окончание действительное. хочется в горло всё кричать «наконец-то», но в то же время, не пускает девушку что-то. какой-то груз и неполноценность. точно при жизни она сделать что-то забыла.

принять.

чью-то помощи руку. чьи-то объятия и поддержку. виолетта явно что-то забыла. и это что-то к ней вернулось. это что-то протягивает ей руку, предлагая помощь взамен на целое «ничего». её вытаскивают из волн утягивающих.

это она. это лиза.

—

виолетта не замечает, как запах крови, соли и грязи сменяется на другой. более чистый, тонкий и навязчивый. забивается по ноздри самые, свет туша в голове неразборчивой. она лёгкость чувствует неимоверную. будто вот-вот, и взлетит в питерское небо серое, освещая путь петербуржцев точно звёздочка ярчайшая. будет парить, танцевать и пируэты выполнять в воздухе. но мысль секундная разбилась также быстро, как и появилась, сменившись тяжестью по телу всему, словно ви была в кокон заточена на пару десятилетий, и только сейчас на свободу вышла существом сморщенным. где-то вдали слышатся голоса чьи-то, пока перед глазами всё лицо лизино. андрющенко с ней. девушка рядом. и малышенко спокойнее раз в десять. они вместе уходят из моря злосчастного, и хоть виолетта склонялась к тому, чтобы остаться там, ей не перечит. льнётся поближе, желая всё что накопилось вывалить. освободить душу падшую. но не говорит ничего, только стараясь контролировать желание извергнуться рвотой словесной перед ней. индиго, что как призрак выглядит всегда и везде. с каждым взмахом крыльев ввысь, ви убеждается всё сильнее, что лиза — ангел. причём её и только её! никому не принадлежащий больше, лишь одной ей единственной. и всё выше и выше поднимаясь, держась за руку старшей, виолетта осознаёт, как же сильно хочет опереться о кого-то так постоянно. возложить своей доли часть на человека полюбившегося, чтобы и у неё было опора регулярная. свет солнечный пробивает глаза, и она морщится, очи закрывая на секунду. а когда открывает их, слышит только пиканье аппарата жизнеобеспечения, да вновь морщится уже от света ламп больничных. — где я? — хрипло шепчет, напополам желая скрутиться от дыхания тяжёлого. все эти катетеры, трубочки повсюду буквально. она ими обтыкана повсеместно, и не может найти уголка, где нет хотя бы иголки одной. но нет же. малышенко задыхается взаправду, веки разлепляя тяжёлые, словно от сна долгого невыносимо проснувшись. — виолетта! — раздаётся восклик радостный, и на примете сразу две фигуры, напоминающие кого-то невероятно, выходят строем. — мы ждали тебя! дай возьму руку твою. — легонько сжимает её руку одна. — готова к продолжению ада? — выносит другая. а она хлопает непонимающе глазами, озираясь по кругу только для одного: — где лиза?

—

лиза на полу лежит, дыша тяжело. у неё дыхалка сбитая, и конечности обмерзшие. девушка лежит без сознания всё ещё в квартире, под ровное сопение парня своего. что просыпается в итоге раньше её намного, в рот полураскрытый просовывая таблетку безызвестную. — кушай на здоровье, лизонька.