october actions

раз толчок.

два.

три.

четыре.

и сердце биться вновь начинает. слабо так, издалека будто. а дыхание сбитое, как следователь минут без признаков жизни прямых. они спасают её. из пучины смертной вытаскивают. виолетта изначально не понимает этого даже. просто чувств болевых в десять раз больше становится, и мир, полный красок тьмы, сменяется на другой — полный света, что взгляд к нему не привыкший слепит. и как ни странно — отличий других не находит. всё то же отчаяние, гнёт и сумасшествие. она не стала более живой, от смерти отскочив на полшага. не перестала душевно оставаться там — на дне своём. где волны холодные конечности омывают, память убирают, очищая мозга закрома и стирая следы в ней жизни всякой. словно и не существовала на окраине питера двадцатиоднолетняя девушка по имени виолетта малышенко. с рисунками броскими по телу всему, списком болезней и неудач, а также оставленной после себя собакой в квартире родимой. но нутро, в грязь втоптанное и побитое, чуяло отчего то, что как раньше не будет уже никогда. ви не вилка. та умерла ещё тогда — будучи светом обманутой, в море гибели упав. а возвращение триумфальное — лишь очередная попытка её убить. показать, что аду конца нет, и что круги его девятью не ограничиваются. но она удивлена беспредельно — шансу, точно тот шутка на первое апреля, и тому, как же всё таки боль могущественна.

—

крики немые изо рта симфонией для бога немощного выходят, в ушах его усладой сладостной отзываясь. за живость покинутую; дух, ногами чужими выбитый всё же, искру угасшую — ви орать хочет о том, какая же сука судьба падкая. особенно, когда шипит сквозь зубы крошащиеся, из-за плоти на части рвущейся.

даже смерть тебя от боли не убережёт.

уходят все — люди любимые, года лучшие, мысли прежние. а скорбь страдальческая с тобой навсегда. оно кредо твоё с секунд первых, и сопровождающий вечный даже за гранью понимания большинства. мыслью внезапной скользнуло страшное:

— «это никогда не прекратится».

и на мгновение комом в горле страха холодного дуновение осело. она не знает слишком многого о вечности, вселенной, никогда особо философствовать не любила, а мысли её все либо называли поверхностными и глупыми, либо вовсе вызванными движениями пропаганды. но а вдруг? — а если бесконечность существует всё же? а если тело измученное отныне навсегда принадлежит миру этому? для осознания этого, пришлось уже молить о конце пути своего, пока понимание резкое вспышкой ослепительной в голове не заиграло:

— «это уже конец».

да. виола затянулась в затяжке последней ещё давным-давно, и только существовала во лжи, что есть она — остановка конечная, и что до неё ей далеко до сих пор. как бы не так — нота заключительная ближе, чем показаться может. пустоту обволакивающую заглушает лишь боль по телу проходящая. та дарит чувства, ощущение того, что жизнь не прервалась всё ещё. ведь как оказалось, между ней и гибелью скоропостижной, есть грань тонкая очень, что их двоих и не отличишь друг от друга. теория, что девушка навеки застряла между бытием и кончиной, не успокаивала, а напротив, ломала все рамки устоявшиеся ранее. смерть — пустошь. бесчувственность. вещь неосязаемая, не имеющая ни запаха, ни цвета. жизнь — страдания людские, кровь внутри бурлящая. движение вечное и адреналин, от которого голова тяжёлая кругом идёт. но что-то пока, впечатление складывается такое, что смерть и жизнь, одно и то же абсолютно, что разочаровывает сильно. что здесь, что там — одиночество постоянное. но «сверху» у неё хотя бы были рядом люди, делающие вид, что любят её. а ещё счастье искусственное в зиплоках. тут же — тишь и гладь, и мысли, тараном в череп проникающие. они ей прохода не дают, шепча околесицу полоумную так, точно пытаюсь выдать те за правду чистейшую.

и это оживляет сильнее боли физической.

раньше ви думала, что размышления долгие убивают в ней человека. напротив — они её живой делали. и теперь, она бы сдала всё своё имущество, хоть украденное, хоть заработанное трудом честным — чтобы материей стать. не существом, чей смысл спину под раны телесные подставлять, а предметом без души и возможностью испытывать что-то. тем, что не умирает. тем, что чисто физически не может сделать этого. да не в силах осуществиться желание единственное, а темнота кромешная всё не наступает. тянет и тянет, а зеленоглазая рукой, в мясо зарубленной, пытается самостоятельно финала своего сама достичь. рвёт и мечет — саму себя под воду кипящую подставляет, топит тело, состоящее уже из одних костей обглоданных. а это сложно, если учитывать то, что боль пронзительную не отменял никто. это сумасшествие, из которого не выбраться никогда. не игра, не соревнование — а садистко-экстремистский способ кого-то сверху ублажать потребности свои. и шатенка, кажется, стала ночью этой только что, любимицей извращенца свыше — в общем, не поменялось ничего опять.

—

виолетта хрипит громко — сквозь боль. через желание к чертям исчезнуть и не возвращаться более. её тут не держит ничего абсолютно, и справедливее было бы оставить тело поломанное на произвол, позволив отмучиться и на кусочки мелкие распасться окончательно. но не вернуть заново сюда — где от чувств яростных нутро разрывается, а слёзы пеленою взгляд застилают. не обратно в мир, где боль куда ярче и весомее, чем по сторону ту. невыносимо накаляться до невозможного, огнём горя секунду каждую. отвратительно не иметь возможности вставить и слова, выходя из ума от одних лишь вздохов протяжных. погано просто существовать, на шкуре собственной ощущая жизни своей тягость, ненавидя и презирая полностью всё, что вокруг неё происходит. она не видит ничего, кроме света, слепящего взор, и не слышит ничто, помимо, разве что, лепета неразборчивого вдалеке где-то. и погрязает в болоте бытия ничтожного по горло, боли бесконечность острую осознавая.

—

у врачей чуть руки от волнения дрожат. на лбах морщины выступающие, а в глазах, мольба об исходе наилучшем. тело на столе операционном лежащее — задача не из лёгких. точнее, даже безнадёжной кажущаяся. и не работа это для хирурга одного да медсестры. тут нужна команда целая. с движениями схваченными и багажом знаний за годы работы тяжёлой. сердце пациентки заработало наконец, что хорошо — но и это не конечная остановка ещё. ей надлежит анестезия немедленная, внутривенная, дабы просто-напросто не умереть опять от шока болевого. препарат необходимый в вену колют молниеносно, начиная до «провала» отсчитывать миг каждый. а обмякает она вся за секунды считанные, лишаясь возможности даже рукой махнуть в сторону противоположную. и будто бы действительно в бездну смертную падает, с вопросом «это конец?» внутри неотвеченным. ударом глухим под дых в пух и прах все воспоминания и чувства стираются, превращая разум размягченный в одно «ничего» сплошное. гавань и пустошь. мир бесцветный без прикрас и материальности. лишь вакуум отвратный в висках отдающийся, да перед глазами темень выступающая. в ней безмятежность и огонь, до тла сжигающий осознанности остатки ничтожные. а между тем, вокруг тела, под наркоз впавшего, собирается толпа целая, готовая собрать по кусочкам плоть разорванную. во взглядах решительность холодная, портит которую разве что только неуверенность тусклая. укрытая за слоями опыта большого, но присутствующая всё равно. — позовите главного хирурга, нам нужно как можно больше людей! — надрывается врач в очках квадратных, больше всех среди коллег своих паникующий. у того по лбу пот стекающий, и руки, будто желе трясущееся. а ещё работа в мыслях одна. пациентка в состоянии тяжёлом крайне.

виолетта.

виолетта, что в моменте искрометном глаза закрывает от отключки мгновенной. виолетта, что вся жгутами перевязанная от кровотечений своих лежит. виолетта, что зависит целиком и полностью от часов будущих.

—

и пяти минут не проходит, как гаджиева на операцию очередную бежит опрометью не опять, а снова. как раздается вызов срочный, она тут как тут, и даже раньше положенного приходит. на крик дребезжащий о том, что нужны люди в количестве срочном, реагирует молниеносно, без вопросов и мешканий. ведь привыкла к такому уже, а опоздание хотя бы минутное могло грозить исходом летальным. в мыслях: — «что же на этот раз?»        и: — «вот бы операция не длилась десять часов, как предыдущая». — гаджиева на месте! назовите имя пациента и приблизительные травмы. — трактует, руками крепкими цепляясь за спину коллеги одного, пока тот, нервно пошатываясь, зубами от недовольства скрипит. мишель не приходит, врывается, вновь всех с глазами округленными стоять вынуждая. глаза неестественно голубые хватаются за тело лежащее сразу же, изучая каждую частичку открытую для обозрения. а заметив, в каком же всё таки положении пациент новоприбывший находится — рот раскрытый в ужасе немом оставляет. ощущение складывается такое, что к ним привезли не человека живого всё ещё, а груду костей, уже на стадии разложения первичного. крови так много, что взор до этого ясный пеленою накрывает необузданно, и мишель даже кистью тонкой нос зажимает, будто способом эдаким от дуновения смерти убежать пытаясь. а запахом трупным так и веяло. воняло, распространяясь по помещению всему.

и это... жутко?

она видела, понимала прекрасно, что перед ними всеми девушка живая, дышащая, с кровью внутри бурлящей, лишь под анестезией впавшая в сон забвенный. но не унять никак было мысль того, что это ничто иначе, чем мертвец холодный. и то ли это зрения обман жестокий, либо же кожа на лице чужом взаправду пятнами трупными покрываться начала. так, мелочно, со скул высоких к подбородку скользя окраской синюшной. блондинка одёргивается, мурашки ледяные отряхивая с себя, точно те воды дождевой капли. потому что, чёрт возьми, она видит как грудь чужая вздымается болезненно. еле-еле, но всё же. а значит не время ей среди заблуждений своих теряться, и своих бросать в недоумении тупом. — не стоим на месте. — выдаёт наконец, напоминая. — юль, как зовут её? — и обращается к медсестре невысокой, что к груди карточку приложив стоит вкопанно. а юля ойкает, документ из бумаги скомканной открывает, омутами тёмными по тексту мелкому скользя быстро. — виолетта малышенко. две тысячи первого года. приблизительные травмы— переломы в двух отделах позвоночника, переломы рёбер и множество осколочных травм. — лепечет вскользь, отрывисто и нервно, на месте своём ёрзая. говорит даже больше выпрошенного, в желании впечатление на хоть кого-то произвести. безусловно, мишель старания её оценивает. кивает, и по плечу хлопает одобрительно, пальцами за каталку хватаясь, да устремляется в сторону отделения приёмного. а за нею и все остальные. гаджиева аж дыхание своё задерживает, впивается ногтями о железо мёрзлое, взводом голубым проходя уже по силуэту просветленному. и жуть, наравне с выводом, что земля их тесна как никогда, с головой накатывает, впиваясь в мозг её посмертно.

—

вместе с бригадой остальной пациентку несёт на каталке, предчувствуя адреналин тот самый, при котором рискуешь жизнями чужими, да репутацией своей идеальной практически. о уши бьётся нещадно «девушка может и не остаться в живых» — стимулирующее, и дающее в действиях заточенных уверенность и чёткость непреклонную. мишель обязана спасти и эту девушку. она знает, что справится. в курсе о том, что ей под силу даже случай тягчайший. у неё под кожей вбилась намертво к себе вера непоколебимая, мощности такой, что гаджиева из раза в раз была готова на рожон лезть, лишь бы доказывать снова и снова — это призвание её. каталка колёсиками по полу начищенному едет, кафель белоснежный растирая до скрипов глухих и громких. волосы, в хвосте сбившиеся, развеваются в стороны все дугой забавной, и гаджиева попутно чёлку за уши поправляет, тоном будничным с врачами остальными совещаясь по дороге: — видели трейлер нового фильма ужасов? может кто-нибудь сходить туда хочет? — и улыбается до ушей сквозь маску медицинскую, зная заранее, что «младшим» её не до этого совершенно. они все главную свою уважают, но кажется, никогда не поймут равнодушия напускного к бедам чужим. никто и никогда близок с ней не был, не видел, как тяжело работа давалась изначально. и как привязанность к пациентам убивала её тоже. сейчас же — всё по-другому немного. блондинка старается не привязываться к пострадавшим эмоционально более, надевая маску врача хладнокровного. и это помогает в действительности. несмотря на то, что холодность и равнодушие всегда наигранны — плевать. для других, она сильна духом и похуистнична как никогда. — не видели, док. можете просто помолчать?! — взрывается такая же, как и сама мишель пару лет назад, девушка, с сердцем скрипящим, работу свою выполняющая волнительно-тягостно. другие на замечание это молчат многозначительно, а гаджиева лыбу тянет пуще — знает, что ценят все её тут, и что в операционную зайдя, вновь потянутся к ней с ручками трясущимися за помощью профессиональной.

—

до отделения приёмного она с ними, а после уходит в сторону комнаты операционной, в целях подготовить там всё заранее. а по пути встречает её — лизу. удивляется неимоверно, вспоминая их встречу последнюю: девушка обессиленная, еле-еле в жизни смысл видящая, и днями целыми, кажется, только и делающая, что в апатии вечной находится. а сейчас, вот же — на ногах, чем-то обеспокоенная глубоко, с волосами постриженными и взглядом бушующим и гнетущим. белокурая рада, настолько, что забывается, и идёт с объятиями к той, что когда-то лежала на её столе операционном. улыбается, приветствуя мягким:

— ты как?

но как и обычно, ответа своего не дожидается. темноволосая головы своей на неё не поворачивает. уходит. андрющенко не меняется со временем совершенно.

—

они стаскивают с неё одежду лишнюю поочерёдно, под опалом дыхания неровного. и видят — что дела хуже некуда. что перед ними человек, держащийся на силе божьей, и неудивительно будет, если она не выживет. умрёт, так и не дождавшись помощи достойной в операционной. вся цветом тёмно-красным покрытая, врачи её ветошью, что водой и спиртом пропитана, обтирают участки загрязнённые — кожу головы, аккуратно, ранений открытых не касаясь; шею, руки обмазывают тщательно. а пациентка глаза закрыв лежит послушно, как кукла тряпичная движениям любым поддаваясь. и шанс призрачный, на исход наилучший, проявлялся во мгле этой флажком где-то вдалеке. главное — успеть. в час первый на максимум уложиться. проявить себя в мере полной. девушка, догола раздетая практически лежит, пока её уже окончательно везут на место, где и должна решиться судьба дальнейшая. от осознания этого сила рабочая морщится болезненно, думая, как сильно их совесть загрызёт, если душа молодая ночь эту покинет своевременно.

нет. и ещё раз нет.

правило первое — никогда об исходе обратном не думать. «она выживет» — крутиться в мозгах врачебных должно. сил придавать на вакханалии последующие. чтобы из ума не выйти банально. на счету секунда каждая, а операционной запах, в которую они въехали только что, стужей покрывает кожу холодную. в ней свет яркий, схожий с тем, что виолетту в объятия свои заключил предательские. он встречает её блеском жгучим в глазах вошедших всех, и ощущением острым того, что смерть будто заселилась здесь с приходом малышенко надломленной. десятки взглядов окидывают тело скрюченное с ракурсов всех, готовя инструменты нужные на подходе. а там кости торчащие повсюду, расколотые и нестабильные явно. будто нажатие одно и те на части рассыпятся, исчезнут. они кожу тонкую рвут по кускам, точно оставляя после себя скелет обглоданный. малышенко взаправду как собака побитая — живодёрами истерзанная, чуть ли не брошенная всеми в мире этом. гаджиева не знает в точности, при обстоятельствах каких её сюда заставили, но извергается в надежде искренней, что девушка не провела время до приезда кареты скорой в одиночестве полнейшем. тихо, бесшумно, легко — перед взорами остальных суровея. улыбка под маской рабочей на частички рассыпается, а от былой шутливой несерьёзности у глав. врача остаётся лишь холодность стальная, халатности не терпящая. как обычно, гаджиева строго внутри стен этих четырёх превращается в человека иного. сдержанного, категоричного и тихого. полная противоположность её повседневной. разложенная на столе операционном, «спящая» и хилая до жути — такой она расценивала пострадавшую взглядом микроскопическим. словно под излучением рентгеновским детально за костью каждой сдвинутой следит, ни одну из вида не упуская. в вену ви колют препарат специальный, катетерами длинными закрепляя — анестезия внутривенная. вынужденная, как сказала бы мишель. тем временем на мониторе огромном, взаправду данные девушки отобразились — вот тут уже действительно дела интересные подоспели. и никто, абсолютно никто, не в праве на это забивать. всё внимание тут же к рентгену желанному переключается, и взоров мутных множество огромное прыгает от одной части к другой, как книгу читая травмы перед лицом стоящие. — сломаны позвонки в поясничных и грудных отделах. так же переломаны рёбра и имеется разрыв лёгкого. — как мантру божественную зачитывает, головой качая легонько, и пальцем для убедительности окончательной в экран тыча. а когда видит кивки чужие, продолжает: — для начала зашьём вконец её артериальную рану. — добивает гаджиева тоном, что пререканий не выносит, умалчивая о том, что если они не сделают этого, то вряд ли вообще к операции основной приступят. — перевязать сам сосуд не удастся, так что мы его «обколем». — как факт констатирует, и не ожидая слов иных, иглу, так же как и катетер в вену запущенный минутой ранее, запускает глубоко, принимаясь зашивать куски кровоточащие. чуть нервозно всё равно, не переставая на монитор пялить, точно в надежде что-то в дополнение ко всему увидеть. но не находит, ведь цель первичная — перед глазами прямо. кровотечение внешнее масштабов таких, что аж глаз чешется. вплоть до того, что врачи тушуются перед тем, как жгуты удерживающие убрать. а мишель цокает неодобрительно, и тут же заводится процесс необратимый. жгут ослабляют на чуть-чуть совсем, к потёкам струящимся накладывая зажим хирургический. — зашиваем? — голосок тоненький над ухом раздаётся, и пальцы, зажим смещающие чуть от волнения подрагивать принимаются. — да. место девушки занимает, отдавая другим приказы немые — за рентгеном виолетты следить, и всё что нужно ей докладывать. она щурится пронзительно, на лбу складку длинную образовывая, и остриём между собой кожу сшивать начинает, сосуды захватывая надобные. слегка брови супит по привычке, и дышит прерывисто. швы затягивать — дело далеко не из приятных, но необходимое, как и этапы все в общем то. смотреть, как шило в плоть вонзается, а нитки узорами ткань покрывают — безусловно залипательно, и гаджиева за годы свои научилась не морщиться более от этого. наоборот. удовольствие извращённое получать. пальцы под перчатками едва раны крупной касаются, и игла, такая же большая сомнительно, невольно отдаётся в сознании её орудием смертоносным. потому что плоть разорванная выглядит как тот самый случай бесполезный. и даже то, что люди жгут ослабили на совсем немного — не помогло. кровь всё так же продолжает литься из малышенко рекой, заливая собой периметры все. это, конечно, не случай первичный кровопотерь во время операций, но разум морочит превосходно. для мишель — это вызов, игра, в которой она, как и всегда, победить обязана. а виолетта, отнюдь, сущностью своей одной, идиллию эту нарушала постоянно. голубоглазая смотрит на тело её полуживое, ситуацию расценивая заново опять. вот она — шатенка. с веками сомкнутыми, волосами к скулам слипшимися от грязи и жара, и с рёбрами, что вероятно, тоже подлежат удалению, позвоночником в двух местах перекошенным и кровотечением обильным. на лбу рассечение мелочное, и они его зашьют тоже — обязательно, после того, как эту вакханалию с потерей крови решат вконец. она вздыхает — вздох тяжкий из себя выносит и снова иглу всаживает в кожу глубже ещё, глядя, как кончик сосуда долгожданного касается, выхватывая в итоге его из плена добровольного. и вновь и вновь, тоже самое проделывает. изощрённо, с долей восхищения и страха — её как никогда адреналин забытый накрывает. затягивать ткани друг от друга отдалившиеся, слышать хлюпанье их, в остервенении губы пухлые мять — всё это она делает, пока сшивает часть наибольшую. не останавливается: остриём врываться дальше продолжает, куски раскромсанные на части трансформируя во что-то, отдалённо напоминавшее кожу человеческую. и в то же время — она со всем этим не одна справляется. под боком команда обширная, и верные коллеги, блондинке указывающие: где, что и куда двинуться нужно. — немного правее. да, так точно. аккуратнее, не переборщи. гаджиева слушает внимательно. к каждому прислушивается. всю себя отдаёт. руку свою направляет туда, куда скажут, и ослушаться не смеет. вид крови широкий всё ещё перед глазами фон постоянный, и то, что остаётся им — от безнадёги отказаться и не останавливаться. не сметь. ведь это лишь пути шаткого начало. пальцы, уже ловчее, безо всяких заскоков и остановок неоправданных, закрепляют куски плоти кровоточащие, замыкая круг пролития порочный. рана огромна всё ещё — но уже не страшна так сильно. зажимом хирургическим опер. медсестра не даёт кровотечению обороты стремительные взять, и жгут завсегдатай на месте — сдерживает поток активный, давая мишель времени побольше на сшивание пакости этой. гаджиева поднажать старается так, чтобы всё равно всё идеально выполнить. без халтуры и спешки — лишь темп свой ускорить, и приняться за части тела другие, о которых при наложении швов этих забываешь невольно. считает мысленно от одного до десяти и обратно, вверх-вниз скользя по ране открытой. а она затягивается, в размерах своих уменьшается. мишель чуткость себе свойственную подключает мгновенно, брови светлые ещё сильнее к переносице сдвигая от напряжения нарастающего. — парочка штрихов... — полушепчет, ткани в мясо разодранные сцепляя меж собой нитью толстой. в воздухе витает смерти вязкой аромат, но все надеется на то, что всё получится. что у них выйдет из капкана вырваться с ногами целыми. взгляд тяжёлый в точку одну нацеливается прицелом; пальцы, упрямо иглу сжимающие, расслабляются вдруг, а изо рта под маской медицинской: — получилось! — выходит облегчённое. проносится радость и рукоплескание всеобщее, в ходе которых, гаджиева взором облегающим намечает цель последующую на теле чужом. теперь на месте кровотечения бывшего швы твёрдые, что переплетаются с катетерами для анестезии внутривенной. — «получилось?» — взаправду ли? нет. они лишь во вступлении чертовским перед завершением спектакля своего, а ей уже хочется перчатки на пол кинуть и сбежать — потому что с виолеттой рядом не собраться никак. она сердце внутри вдвое быстрее колотиться заставляет, и жаром мерзким к щекам припадает. малышенко не делает ничего абсолютно— только спит, боли телесной не чувствуя на время, а всё равно в глазах её мрак мира всего. и если подумать немножко, то правда это, что бесит чрезвычайно. ведь не час подходящий в момент данный контроль терять железный, расклеиваться, как куколка бумажная от жалости и грусти к знакомой давней. но по счёту ровному, справились они идеально. даже больше. потому что её гордость огромнейшая берёт. а так же страх оплошаться, впервые, кажется, за года последние. мишель старается от вихря раздумий «глупых» отмахнуться. перестать в малышенко мертвеца видеть. понять — что всё это переживания беспочвенные. но не может будто. точно балласт юности былой её за собой вниз тянет обратно. ко дну, из которого, она вроде как сбежала окончательно. — доктор гаджиева, это всё? — спрашивают у неё хором, вырывая из дум раздутых до одури. а голубоглазая взаправду в мир потусторонний на пару секунд впадает — туда, где нет виолетты пугающей несчастностью своей, жалость невыносимую вызывающей, и нет места стыду за обороты сбавленные. — да-да, приступаем к следующему этапу. — отмахивается. сбегает, но в руки себя берёт всё равно. начинается, пожалуй, самая сложная часть ночи ноябрьской.

—

нет у неё времени на то, чтобы саму себя в песок зыбучий зарывать. занавес. история разрастается стремительно до статуса кульминационного, и вот уже приходит оно — время для операции настоящей. на замену мишель хирурги другие подходят, пока она старается мурашки свои притупить. так жестоко её в прошлое лицом не погружали ещё. — надо сделать ей разрез от середины грудины вдоль ребра стернотомом не более девяти-одиннадцати сантиметров. — тоном приказным доносит, издалека, но всё равно регулировать команду всю продолжает. наблюдая за тем, как инструмент режущий к области планируемой дотрагивается, рубя её как и нужно было. гаджиева довольна тем, что пока, всё как надо идёт. но даже так, не может их одних оставить — она тут главная, она берёт ответственность полную за исход окончательный. — освободи ребро от надкостницы и надхрящницы, а после резецируй до грудины. — смотрит в упор неотрывно, следит, как бы рука врача заменяющего не дрогнула, испортив вконец усилия долгие в одночасье. взирает на то, как стернотом надкостницы листок задний вскрывают, наравне с плеврой париетальной. и как лёгкого край внутренний путём тупым освобождают, встречающиеся тяжи массивные пересекая между лигатурами двумя. всё бы ничего — казалось, ей действительно не о чем переживать. но нервы её до предела и без того натянуты, а бездействие дотошное их тянуло ещё сильнее, оставляя меньше миллиметра до взрыва катастрофического. гаджиева всегда стремилась на операциях отыгрываться феерично, и то, что сейчас дел расклад по другому проходит — раздражает безмерно. белокурая чертыхается, натягивая на себя перчатки новые, и занимает место коллеги своего, дабы операцию начавшуюся продолжить самой. на лбу пота капли, а внутри — непоколебимость в решениях собственных.

она хочет спасти виолетту сама.

мединструментами орудовать продолжает, наставления слушая от хирургов остальных, и губу закусывает по обычаю древнему. режет нещадно, без жалости и спада хода всеобщего — а когда видит участок края лёгкого внутреннего освобождённый, в руки берёт щипцы остроконечные, в направлении к стороне внешней поворачивая. цель следующая: сосуды перевязать и на бронхи швы наложить. главное: не ранить случайно вену полую, и средостение разделить удачно. во время отделения легкого от средостения обильно рану опрыскивать раствором новокаина нужно. и она внедряет под плевру корня препарат этот, обеспечивая организму обезболивание полное, далее пинцетами двумя её вскрывая. мишель ещё сильнее сосредотачивается, при вскрытии плевры обнаруживая клетчатку корня, содержащая сосуды и бронх долгожданный. вену доли соответствующей инструментом тупым изолирует, под нее подводя иглу с лигатурой, которую затягивает осторожно. напряжение до потолка возрастает смогом высоким, гаджиеву словно специально с толку сбить пытаясь. но та упрямится назло, ещё сильнее вникая в операции суть — будто в ней и видит жизни своей смысл. манипуляции все в клетчатке сопровождает опрыскиванием обильным, молча проводя махинации для виолетты безболезненные пока что. а дождавшись минуты подходящей, берётся за перевязывание сосудов кровеносных. те же действия — вверх-вниз по линии невидимой. точно голубоглазая видит то, что другим недоступно, и пользуется этим уверенно. та же нить, только чуть потоньше, игла стерильная и швы. их количество бесчисленное. не по наитию, а опыту и учению, светловолосая знает, куда руку свою направлять. и как думает сама, справляется безошибочно. с веной заканчивает успешно — с ней уже точно в порядке всё. но вот, в безопасности ли ткани другие? лёгкого край внутренний ещё швами дополнительными подшивает к углу раны, чтобы наверняка уж, и радуется тихо, слыша сзади себя щебетание гулкое. слой за слоем — рубец зашивает наглухо. дальше только рёбер фиксация перевязкой сплошной, которая, конечно, времени много не заняла.

это штрихи финальные наконец-то.

—

в операционной праздник понарошку — ведь шанс на то, что с девушкой поступившей всё будет более чем хорошо увеличивался. но все знали о том, что до самого важного не дошли ещё.

перелом позвоночника.

как приговор звучит — верно?

особенно, с такими осложнениями, как сердца остановка по пути. а у малышенко трудностей подобных хватало с надбавками. так их много, что удивительно даже, как та ещё живой до стола операционного дошла со своими то кровотечениями крупными, разрывом лёгких из-за рёбер сломанных и поясницей треснутой. но кровь затянута, а лёгкое зашито. осталось из списка этого длинного вставить конструкцию титановую в спину, и отложить до заживления частичного перед операцией повторной. — «всё будет отлично». — саму себя гаджиева убеждает, созывая команду для этапа очередного. они все вместе, со всей кротостью в руках от возраста погрубевших, переворачивают тело обмякшее на живот. нарочно не задевая катетеры к венам подключенные, точно пухом игрушку набитую трогают с опаской.

лишь бы не доломать, не сломить, не убить.

мишель под контролем держит это лично — в оба смотрит, чтобы чуть что, не произошло страшное что-то. и кажется, всё идёт ходом своим. неплохим, лёгким, отменным даже. так события последние сложились припеваючи, что хоть и сквозь пот со слезами, но казалось, дальше будет только лучше. ведь прошёл не час один, и не она одна устала. не лишь блондинка единственная выдохлась, и не только у неё ноги начинают подрагивать, вес собственный не выдерживая. это успокаивает, даёт надежду, что с усилиями общими, у них получится удачно закрепить операцию последнюю. но думать о том, что до перерыва долгожданного долго ещё — невыносимо. проще считать, что через время ближайшее закончится всё. виолетту занесут в палату, и на день завтрашний та очнётся, а ещё спустя несколько, ей операцию вторую назначат — такого расклада хотели все для неё. у гаджиевой затекли походу конечности все, но даже так, она руками своими тянется к корпусу шатенки, дабы перевернуть её для удобства процесса будущего — вставления конструкции, с помощью которой, жизнь виолетты будет не такой уж и пакостью с послевкусием безнадёги. по комнате несутся вздохи утомлённые, слова поддержки, мол, чуть-чуть осталось, не отчаивайся, мы спасём ещё одну несчастную, и тому подобное. и мишель улыбается — вымотанно, любовно. потому что как бы девушка от изнеможения не страдала после — работа эта, большее, что она только от жизни своей просить могла. — по плану у нас позвоночник? — спрашивает парень, среди компании их молодой самый. — да, он самый. и согласие это красноречивее всех слов любых.

—

виолетту на живот положив оставляют — готовясь к заходу новому. это велит мишель, сказав, что им всем сейчас важнее быстрее к действиям основным приступить. не в безделье ошиваться с зеленоглазой рядом, а заняться тем, что им поможет в операции новой над позвоночником. все к ней прислушиваются, конечно же, и разбегаются по углам разным — кто за новой порцией обезболивающего, а кто за инструментами режущими. нельзя терять ни минуты, потому они и готовятся спешно к процедуре будущей, омывая руки под струёй воды из под крана, и вытаскивая приборы специальные. казалось, за сроки эти кратчайшие не суждено чему то плохому случиться. ведь точно, малышенко полностью к аппарату огромному подключена, который каждый вздох её отслеживает, не давая возможности без внимания чьего-то остаться. врачи слышат прекрасно девичьего сердца стуки стабильные с помощью него, а те и не выражают опасности серьёзной. сама же виолетта под анестезией сильной — лежит, отключившись, и не тревожит ту ничего. это повод осмелеть, сил набраться и размяться, прежде чем ринуться в «бой» вторичный. гаджиева не исключение, отходит на пару метров от пациентки своей, шприц доставая новоявленный. а виола одна остаётся, и некому за ней следить безоглядно. проходит минута короткая, в течении которой монитор, следящий за пульсом и всем подобным, начинает потряхивать легонько. неспокойнее становится тут же, и впечатление создаётся такое, что что-то не то с малышенко происходит. десятки взоров на неё накидываются вмиг, упираясь подозрительно, но не происходит ничего удивительного или неправильного больше.

сердцебиение вновь в норму возвращается.

и опять к виолетте спиной поворачиваются, отмахиваются, в том числе и гаджиева, уверенная уже, что операция будущая как по маслу пройдёт. потому что данные девушки, для случая её, более чем удачные, по мнению врача главного. как никогда гладко устранённая проблема с разрывом лёгкого, рёбра зафиксированные, к которым они ещё вернутся обязательно — на пути же у них только позвоночник один. сложно, да мишель к себе верой проникнуться успела. под нос лыбится, думая о том, что ещё часа три или больше, и она сможет гордиться собой снова. как по обычаю древнему: улыбки и объятия изнурённые, пациентка спасённая, да в душе тепло.

это всё жизни её сценарий устоявшийся, и сегодня, он не свернёт в сторону противоположную.

—

светловолосая забывается на совсем немножко. кажется, не проходит даже секунды перед тем, как следом, словно лавиной снежной о голову бьётся аппарата пиканье нещадное. оно в воздухе рассекает молнию грозовую, разрывает на части и на куски рвёт импульсами нервными. говорит, нет, кричит буквально о том, как же гаджиева оплошалась сильно. у ви снижаются давление с пульсом снова, со скоростью искрометной обороты набирая в ходы свои. она, как тень, которую не поймать, не остановить и не пощупать.

её просто нет.

эхом в висках отдаётся звон ускользающий, пуле в голову подобно. он не прерывается никак, становясь всё выше и выше, точно ножами раскалёнными желая мир весь вокруг себя уничтожить. но в пух и прах рассыпаются не они, а та, что сейчас во сне своём сказочном, не подозревающая ничего и измученная до клеток мозга — малышенко. болью резкой внутри отзывается беспокойство искреннее — как вуаль, прозрачная и лёгкая, но как материал атласный твёрдостью и массивностью душащий. так же и взгляды суматошливые: одни в татуированную вонзаются пугливостью невесомой, ветреной и торопливой, в сумасбродстве и суматохе. другие: тяжесть всю себе на душу скидывают, мысленно ниже плинтуса опускаясь в нежелании думать о том, что же дальше будет. страх, спешка и решимость — но получается то так, что лишь медсестра единственная на это реагирует тотчас же, почти вовремя к виолетте подбегая на ногах двух, помочь успеть пытаясь волнительно. но артерий колебание до такого опустилось за те пару мгновений упущенных, что казалось, невозможно за миг вернуть всё обратно. это мишель поняла уже тогда, когда услышала аппарата трезвон пронзительный, слишком длинный и высокий для того, чтобы надеяться на чудо дальнейшее.

они опоздали и не выложились бы своевременно всё равно.

но гаджиева в чудеса верит, какой бы циничной не была временами. она к шатенке направляется шагами размашистыми, желая вытащить, спасти, доказать, что в мире иногда сказкам счастливым есть место. а девушка юная, с малышенко рядом вставшая, глазами по монитору бегает в одышке продолжительности такой, что когда по имени её окликают, произносит, плача едва ли голосом охрипшим:

— сердце пациентки полностью остановилось. ей уже не помочь.

—

паника. паника. паника.

а они всё равно пробуют сердце девушки запустить. массаж непрямой, дыхание искусственное — всё на свете предпринято. в частности из-за мишель, что на уступки идти отказывается. — мне плевать, мы не сдадимся просто так. ещё ничего не решено! врачам остальным просто не остаётся ничего, кроме как приказ главной выполнять беспрекословно. но как и ожидалось большинством: виолетту не спасли. — доктор гаджиева, её сердце больше не запустить. поймите же это наконец! всхлип сухой. а хирург не знает, что с собой поделать. вина острая покоя не даёт, она гложит, изнутри съедает. — «потому что надо было не спускать с виолетты глаз». — «ты виновата, ты оставила её». — «из-за тебя она погибла». все в волнении и ступоре, а белокурая так вообще — дрожь проникновенная тело худое паутиной сплошной застилает, и ей бы исчезнуть во мраке покаяния общего. лишь бы не слышать и не видеть. не думать о том, что малышенко погибла в итоге.

— «это всё ты!»

гаджиева стоит без дела неподвижно, слыша крики надорванные: — почему это произошло?! — рёбра опять столкнулись с лёгкими, что оказало слишком большое давление на сердце! пялит-пялит-пялит на ад весь кромешный, что перед глазами проносится, каясь и с себя кожу стянуть желая. она вдруг в наблюдателя превращается невольного, всё подряд осматривая от томления в груди своей. в особенности на ви взирает, которая только сейчас, кажется, живее всех живых. хоть и вся татуировками покрытая грудь не дрожит нисколько — статуей каменной держась, точно взаправду из неё жизнь вышла единовременно. губы припухлые сомкнуты в линию тонкую, вместе с ресницами, что в позиции одной держатся. бледность трупная опять кожу заливает пятнами залёгшими — такими, от которых ты морщишься мысленно, и помыть руки с мылом жаждешь настоятельно.

зеленоглазая смерти настоящей идол молодой.

весь вид её орёт об ошибке допущенной, несправедливости вселенской и... умиротворении напускном? словно та притворяется, что уйти рада была, а на деле ей действительно больно. так больно, что не спасла анестезия, обезболы и всё-всё-всё. и что не упокоившись как надо, виолетта навеки вечные будет мишель во снах преследовать. в положении изогнутом, с кожей мертвенно-бледной и кровью багровой в количестве бесчисленном. вроде абсурд, бред и просто противоположность полная тому, во что верила она. а гаджиева науки человек. нет для неё бога и дьявола, ангелов и рая с адом. нет домовых, духов и призраков. только то, что учёными доказано. только то, чему в заведениях учебных учат. но почему же так хочется думать о том, что где-то в мире, лишённом пороков, есть и ви? виолетта, которую она знала как человека с судьбой несладкой, вагоном проблем и мудростью на сто лет вперёд? виолетта, которая младше лет на пятнадцать? виолетта, которая всегда держала оскал фальшивый и на людей нападала словом? — «не знаю, не знаю, не знаю». — у мишель нет ответа точного на вопрос этот. неверие и жуть топит её, полностью в море ледяное погружая. и название моря этого:

чувство вины от долга невыполненного.       

его не заткнуть ничем, не перекрыть и не спрятать. и когда все начинают дискутировать насчёт точного времени гибели, в операционной вновь распространяется смерти запах терпкий. тот, который ей уже чудился ранее во время встречи первой с шатенкой. мишель думает, что она самостоятельно руки по локоть в кровь чужую окунула. умереть позволила собственноручно, а ведь это произошло в действительности. «но не унять никак было мысль того, что это ничто иначе, чем мертвец холодный». — теперь уже точно, и от иронии судьбы вширь улыбаться хочется.

—

молчание прискорбное в помещении висит несколько секунд — полное зазора и горести людской оно. но если говорить на чистоту, то исход такой был предсказуем достаточно, судя по тому, что у девушки по дороге сердце останавливалось на время достаточно долгое. ситуации подобные не редкость, и много кто даже под нож хирургический не попадает, заканчивая путь свой ещё в каретах помощи скорой. да вот именно для гаджиевой — это удар самый настоящий. не просто пятно на профессионализме её наточенном — а трагедия личная, сравнить с которой можно лишь события давности десятилетней. она не говорила никому, что с виолеттой была знакома до дня этого.

отныне и не скажет никогда.

мишель всю жизнь последующую будет считать смерть девочки юной ошибкой своей, которая впоследствии, фатальной для неё оказалась.

а она? — а что она?

блондинка жить продолжит куролеся, но с мыслью вечной, что не свою жизнь проживает, что забрала её у виолетты. что не заслуживает она счастья личного от слова совсем, что руками собственными девушку убила. даже если кто-то скажет:

— «неправда это»

для неё это истина святая, и ничего больше не убедит голубоглазую в вере своей твёрдой усомниться. — гаджиева, какую минуту смерти стоит записать: тринадцатую или четырнадцатую?

—

и когда дыхание останавливается вконец, пульс на артериях центральных прерывается, а сознание пустеет, приходит она — смерть. во всей красе своей уродливой, косу длинную к лицу её подносит. виолетта же остриё как друга старого встречает, уже и не стараясь в воде вниз затягивающей барахтаться. улыбка кроткая на скулах острых затягивается и размыкается, пока лезвие холодное махом резким по шее проходится, а кровь, новая и яркая, приток волн тёмно-синих в ярко алый окрашивает.

ви готова кончину свою

принять наконец.

—

в операционной не тихо больше. повсюду говор активный, обсуждения, вздохи тяжкие. — жалко девку, молоденькая. — столько усилий, а зря. — интересно, гаджиева уже успокоилась, или до сих пор грезит о том, что девчонку к жизни вернуть сможет? а мишель на грани истерики стоит, смотрит, то на виолетту, то на коллег своих, что во всю о смерти её щебечут. одной ей кажется, что что-то тут не так абсолютно. не верит совершенно. не может, не хочет.

и не будет.

внутри ураганом буйным чувства самые разные плавятся: от злости на себя и на всех до лучей надежды слабой. это нутро гаджиевой пугает, но вдохновляет так, что скулы сжимаются непроизвольно, а грудь вздымается учащённо вверх-вниз, вверх-вниз. у неё руки чешутся сделать уже хоть что-то, к чертям мир хренов разорвать и на свалку выбросить. а её вернуть. да, она на работе своей расклеилась во второй раз за все года, и стыдиться за это не собирается. ведь зазорно бросать попытки пациента спасти, как сделали они. можно оправдать действия эти, но мишель этого совершать не станет. девушку обида горькая душит — потому что не всё предпринято было явно, и не всё испробовано, как говорят остальные. её дурят, и обманывают жестоко, пальцем крутя у виска, намекая на слабоумие нарастающее. в момент от хирурга отвернулись все, не поддержав решения, по мнению самой мишель оправданные.

—

— да как вы не понимаете, надо попытаться ещё раз! — блондинка орёт, не давая себя за запястья схватить мужчине крупному. — всё уже, мишель, всё. — раздражённо. руки цепкие удерживают их в хватке железной, к себе ближе подвигая — она у-мер-ла, а ты ведёшь себя как умалишённая! — и плюется презрительно, по слогам произнося слово выделяемое, как казалось голубоглазой ранее, друг названный. настойчиво не даёт ей к телу малышенко приблизиться, загораживая его спиной своей широкой. другие же молчат, в хладнокровии удушливом убирая предметы все, стараясь на «сумасшедшую», по совместительству на врача главного внимание обращать перестать. — почему вы не понимаете очевидного?! виолетте ещё можно помочь! — мишель, заткнись. ты творишь какой-то цирк. — нет, это ты заткнись. с чего бы это ты командуешь мной? — до горла заболевшего вопит, чуть ли не круша всё на пути своём. — это меня назначили глав. врачом, и если тебя это не устраивает - вали, но это мои люди, мои, чёрт возьми! — вакханалия истинная. у неё перед глазами пелена истерии и боли, страха и непринятия. гаджиева сама не замечает того, как трескается напополам. как всех поблизости отталкивает и пугает. — круто, миш, для тебя это всего лишь игра в «моё» «твоё»? — после тишины недолгой подаёт он голос вновь. — я то думал, что ты за погибшую девушку беспокоишься, а на деле ты просто снова хочешь делать всё по своему. и мишель взрывается, на парня летит с кулаками высоко раскинутыми, а дальше как в тумане — крики, оттаскивания, уговоры и ругань. кажется, ей уже не доверяет здесь никто. вопросы с ви не обкашливают, дистанцию держат унизительную. а белокурой обидно, оттого и крутятся шестерёнки в мозгах отчаянно, прикидывая идеи всё новые и новые. мыслей ворох не отпускает, рядышком держится совсем. виолетта. комната, полная препаратов и стимуляторов. и так круговертью туда и обратно, до тех пор, пока внутри не щёлкает что-то с силою гигантской. свет озаряет голову от мыслей тяжёлую, а глаза блеском жгучим прожигают стены белые.

она знает, что сейчас делать будет.