DNA-COUPLE - судьба всего за один клик и 9 долларов

С самого утра с Чжэнси что-то не так. Обычное непрошибаемое состояние дало течь. Не то, что течь даже — Чжэнси, как те давно потонувшие в темных бушующих морях корабли: с пробитыми мачтами, зияющими дырами в изгнивших парусах, да с крупными солевыми наростами, которые корму насквозь проткнули. Чжэнси тоже сегодня немного насквозь хер пойми от чего. Возможно, от увиденного вчера, когда он домой возвращался. Возможно, от того, что его всю ночь кошмары мучали и на месте несчастной девушки непременно оказывался Цзянь, а Чжэнси ничерта с этим поделать не мог. И он видел. Видел, мать его. Светлые, почти льняные волосы, выкрашенные в алый. Лицо, умиротворённое, но настолько обескровленное, настолько безжизненное, что собственные внутренности болезненными жгутами скручивало. Кровь в уголке вечно улыбающегося рта — каплями вниз и на асфальт, отражающий свет от аварийки. Ноги его в неестественной позе выкрученные, переломанные. Да и весь Цзянь на этом ебучем асфальте переломанный был. И этим, видимо, самого Чжэнси вот так же выломало — наизнанку. От завтрака Чжэнси отказывается сразу же. Сразу же, ещё даже не успев почистить зубы, зажимая щётку со жгучей мятной пастой в зубах — натягивает джинсы. Сразу же решает, что учеба сегодня идёт на хуй. А Чжэнси идёт к Цзяню. И не ебёт его то, что каждый прогул не по болезни потом отрабатывать придется. Это ведь всё потом. А сейчас он пробитый насквозь. Сейчас он набирает Цзяня в семь утра, точно зная, что тот ещё спит. Сейчас он хмурится, сплевывая в раковину пену, которая мятным осадком холодит глотку и слушает гудки. Гудки долгие, протяжные, издевательски-медленные. Слушает и наскоро стерев с губ пасту жёстким вафельным полотенцем, несётся в коридор, сдирая с вешалки куртку. И кажется — Чжэнси всё это время даже не дышит, только слушает. Старается не шуметь, потому что боится спугнуть Цзяня на том конце провода. Старается воззвать к своей рациональной части, которая почему-то сегодня вместе с Чжэнси так и не проснулась. Она там в глубокой летаргии, где Цзяня сбивает машина. Где у Цзяня волосы в крови все. Где рациональная часть Чжэнси совершенно иррационально Цзяня оживить пытается. Но неожиданно в трубке гудки стихают. Неожиданно возня неясная слышится. Неожиданно воздух, который Чжэнси сквозь зубы втягивает — кажется самым чистым, насыщенным опьяняющим кислородом. Самым облегченным вдохом, который Чжэнси за всю свою жизнь делал. А дышал он, между прочим часто. Между прочим — с самого рождения. Между прочим уже двадцать три года подряд только и занимается тем, что дышит. Между прочим, однажды Чжэнси тонул, глотая вместо воздуха воду. Но даже первый вдох после того, как чуть не захлебнулся в сраном школьном бассейне не казался таким. Таким восхитительно правильным. Таким потрясающее оживляющим. А у Цзяня голос сонный. У Цзяня спокойный он, хриплый и почему-то — теплый. Это тепло через вышки сотовой связи каким-то хуем передается и достигает, что удивительно — грудной клетки. Оно там разливается топленой карамелью и зачем-то сращивает все надломы и трещины, которые Чжэнси сегодня ночью себе во снах заработал. Зачем-то заживляет. Зачем-то успокаивает. И первое время Чжэнси Цзяню даже ответить ничего не может. Слушает просто, как тот шуршит одеялом, явно с себя его стягивая, усаживается поудобнее и на молчание зачем-то улыбается. Чжэнси слышит, как Цзянь улыбается. Чжэнси чувствует. Чжэнси эту улыбку распознавать уже на интуитивном уровне научился. Хотя, какой из него нахер интуит, когда всю жизнь, сколько себя помнит — Чжань логиком был. При чем закостенелым и во все эти интуитивно-сакральные штуки вообще не верит. Чжэнси верит в науку. В силу медицины. Верит в полеты на луну. А ещё Чжэнси верит в улыбку Цзяня. Верит, как эти ненормальные религиозные фанатики верят в своих богов. — Я скоро буду. — слова скребутся о глотку, точно Чжэнси сдуру проглотил упаковку острых бритв. Потому что слова не те, что на самом деле комьями забивают гортань. Потому что хочется у Цзяня спросить: как ты? Как ты спал? Как ты чувствуешь себя, если тебя в моих снах переломало всего? Как ты умудрился, гаденыш мелкий, и туда пролезть? Как ты в жизнь мою настолько, что я о тебе даже во снах, а? Как ты? Как ты внутри меня вот так прочно и оглушительно больно, Цзянь? Ну как так-то, а, Цзянь? Как мне это теперь понимать? Я же хренов логик, Цзянь. А тут, по ходу, лишь интуиция нужна. Не понимаю я нихрена. А ты? Как ты? Цзянь этих слов не слышит. Цзянь наверняка сейчас потирает глаза сонно и хрипит в трубку чуть простуженно: — Так утро же. У тебя занятия. А Чжэнси этими словами упивается. Чжэнси ими наслаждается в совершенно ненормальном порыве. Чжэнси уже из дома выходит, чуть не забыв дверь запереть на ключ. Его из собственного дома утягивает, как канцелярскую скрепку мощным магнитом. Несёт волнами по прямой и бегом. Бегом по лестнице — на лифте он бы драгоценные секунды потерял. Бегом через пролеты, врезаясь плечом в дверь подъезда и вырываясь на морозный утренний воздух. А отсюда уже до Цзяня рукой подать, Чжэнси его дом видит возвышающейся многоэтажкой на другом конце проезжей части. И несмотря на увиденное вчера, Чжэнси перебегает дорогу, не опасаясь машин. В этом не он виноват. Он вообще парень ответственный и правила соблюдает. Но когда речь заходит о Цзяне, все правила тут же рушатся, разносятся ненужной трухой, испаряются, точно Цзянь их своими улыбками их тупо выжигает. Цзянь, так и не дождавшись сносного ответа от Чжэнси, лопочет что-то о совсем сне. Нормальном сне, где не было переломанных конечностей, волос в крови и капель алой изо рта. Цзянь даже не догадывается насколько это Чжэнси сейчас успокаивает. Успокаивает, когда он подлетая к двери Цзяня, набирает шестизначный пароль и вламывается к нему в квартиру. Так же вламывается, как Цзянь вломился в его жизнь — неожиданно, спонтанно и иррационально. Чжэнси стаскивает быстро кеды, наступая носками на пятки — хотя так он не делал никогда. Это же обувь портит. Она так изнашивается быстро и ткань потом топорщится уродливо. Да и вообще… Вообще Чжэнси не знает что делать, потому что проходит сразу напрямую к Цзяню в комнату, останавливается около него — ошарашенного, притихшего тут же на полуслове, сонного такого. Потому что смотрит на него, пытаясь отдышаться от бега и зачем-то говорит всё ещё в трубку, прижатую к уху: — Я взял выходной. Цзянь смеётся тихо, головой отрицательно взмахивает, словно глазам поверить не может и спрашивает шутливо — так же в трубку: — А фильм забыл? И встаёт он так резво, словно не мурлыкал в трубку разморенным сном голосом ещё с минуту назад. Встаёт и сразу тянется к окну, запуская в комнату, где пахнет зачем-то раскаленным песком — свежий воздух. Это лишнее было. Вот — честно. Чжэнси этот запах уже полюбился. Чжэнси этот запах уже на все составляющие разложил и он ему, если честно — нравится. Нравится в нем растворяться, забывая о проблемах. Потому что стоит только глаза прикрыть, откинувшись на спинку дивана — как кажется, что Чжань уже не в квартире вовсе, а на пляже. На разогретом песке. В тихой гавани, до куда не дотянутся проблемы реального мира. Он кивает, поджимая губы: — Забыл. — Ты никогда не забываешь. — Цзянь подходит к нему, внимательно в глаза вглядываясь, словно что-то выискать там пытается. — И занятия не пропускаешь, только если у тебя температура не под сорок и ты не пытаешься выхаркать лёгкие с кашлем. — щурится придирчиво, делая ещё шаг, совсем близко оказывается. — Что случилось? А что ему ответить тут? Ты? Ты случился, Цзянь. Ты и твои улыбки. Ты и твой голос. Ты — и меня потопили, как те давно потонувшие в темных бушующих морях корабли: с пробитыми мачтами, зияющими дырами в изгнивших парусах, да с крупными солевыми наростами, которые корму насквозь проткнули. Ты как нарост — от тебя не избавиться. Ты во мне какого-то хрена застрял. А я вот сейчас застрял у тебя, потому что боялся. Боялся, что сны вещими бывают, хоть я в эту интуитивно-сакральную чушь не верю. Не верю, а она есть наверняка, потому что как ещё иначе то, что я сейчас творю — назвать? — Ничего. Захотелось так. Чжэнси на себя морщится — ну что ещё за мысли в голову лезут? Ебанутые какие-то. Которые его рациональная часть тут же отсекла бы, как ненужное острым лезвием скальпеля. Но рациональность сегодня в летаргии — вместе с Чжэнси ей проснуться не удалось. Вот и лезут. Вот и жалят. Вот и кажется, что Цзянь в нем застрял. А люди в людях вообще застревать не умеют — Чжэнси точно знает. Это ж только в играх с поплывшими текстурами и багами бывает. А вот он — баг в жизни. Стоит и смотрит на Чжэнси почти осуждающе за то, что Чжэнси правду ему не говорит. — Ты меня пугаешь. Дай-ка лоб. — Цзянь тянется с этими словами без спроса, касается сначала ладонью настолько холодной, что Чжэнси дёргает секундно. А потом дёргает уже от того, что вместо холода ладони на лбе ощущается тепло губ. Губ мягких, касающихся осторожно, точно Цзянь ожидает, что Чжэнси его сейчас оттолкнет, вынуждая того врезаться спиной в стену. Дёргает Чжэнси и в третий раз. Дёргает изнутри чем-то, что вынуждает неосознанно руку поднять, но вместо привычно-хлесткого удара — уложить ту на чужое плечо. И Цзянь замирает. Цзянь не шевелится. Застывает статуей, прижимаясь губами ко лбу и дышит он странно. Дышит рвано, судорожно. И заболел тут кажется вовсе не Чжэнси, а Цзянь. Какой-нибудь там астмой, при которой с дыханием хрипы вырываются и лицо зачем-то краснеет. У Цзяня краснеет, когда он от Чжэнси отшатывается, оступается нелепо и сам в ту стену врезается. И голову тот тут же опускает. Так опускает, чтобы льняными волосами лицо всё закрыло. Чтобы Чжэнси не видел сочного румянца, что на шее уже разливается. Цзянь шепчет: — Не горячий. — Я знаю. Ты чего? Только вот знание это не помогает нихрена. На месте, где только что губы Цзяня были — палит так, словно Чжэнси об лоб сигаретный бычок прижгли. И хочется того места коснуться, проверить не осталось ли ожога на кожном корове, не дымится ли. Потому что по ощущениям — ещё как дымится. Ещё как сейчас датчики дыма у Цзяня сработают и тогда вообще пиздец будет. — Я? — Цзянь неловко волосы на затылке взъерошивает и головы так и не поднимает, отшатывается от стены и плетется на кухню, взмахивая рукой, зовя за собой Чжэнси. И оправдывается зачем-то. — А я ничего. Я это так, просто. — не оборачиваясь, становится к Чжэнси спиной, открывает полку, где всего-то две чашки стоят и долго в неё вглядывается, словно забыл зачем вообще туда полез. — Я пол ночи не спал просто. Мне Таиша мешала. Наконец достает кружки, бу́хает ими о столешницу и тут же хватает чайник, которой подставляет под струю холодной воды, наполняя его. И все ещё не оборачивается. Не даёт на себя посмотреть. Щелкает кнопкой, чтобы воду вскипятить и сразу же тряпку сметает с раковины, начиная протирать и без того вычисленную поверхность. Чжэнси его часто не понимает. Вот и сейчас тоже: — Мешала? — он бровь приподнимает вопросительно, а Цзянь кивает на его вопрос, шурудя чайными пакетиками. — Угу, у нас же время разное и ей скучно было, вот она и… А у Чжэнси на языке вопрос жжется. Вопрос сам по себе вырывается. И не потому что Чжэнси так хорошо в этой всей херне разбирается — оно ему и не надо. А потому что рационально он мыслить сейчас не в состоянии. Вот и задаёт глупые вопросы, которые Цзянь слишком серьезно воспринимает: — Разве ДНК пара может мешать? Потому что Цзянь виснет на секунду. Потому что вопросом, оказывается, человека немного сломать можно. Загрузить настолько, что тот стопорится, с занесённой над чашкой рукой, так и не опустив туда фруктовую заварку и стоит. И наверняка сейчас в голове своей светлой роется в поисках правильного ответа на неправильный и сложный для него вопрос. И отзывается он слишком уж надломанно. Отзывается он со стеклянным крошевом в голосе. Глухим принятием: — Наверное. — Цзянь плечом нервно дёргает, поворачивается наконец. Подходит ближе, падает на стул напротив Чжэнси и взгляд его меняется. Почему-то пустым становится. Почему-то кажется, что радужка его песочная печалью отравлена. — Ты же тоже тест прошел. Давай хоть посмотрим кто там у тебя. Мне интересно. Он руку нетерпеливо протягивает в сторону телефона Чжэнси и пальцами в воздухе перебирает. И хмурится. Не улыбается Цзянь. Цзянь, блядь, хмурится. Чжэнси такое за ним только пару раз за всё время знакомства замечал. Цзянь не хмурился, даже когда по роже огребал в драке. Не хмурился, когда ему плечо выбили, во время игры в баскетбол. Не хмурился когда его мама надолго уезжала, пока они ещё вместе жили, а Цзянь — Чжэнси уж точно знает — ненавидел оставаться в одиночку. Цзянь хмурится. Чжэнси молчит. Чжэнси этот хмурый взгляд, оказывается, выдерживать трудно. Чжэнси сдается и закатывая глаза, шлёпает телефоном Цзяню по руке, оставляя его в почему-то вспотевшей ладони. И глаза он закатывает не потому что: да достал ты меня уже, на, держи, делай что хочешь. А потому что: телефон хочешь? На. В приложение это идиотское зайти? Да пожалуйста. Цзянь, да я тебе хоть луну с неба достану, ты только не хмурься больше так. Так непривычно и болезненно. Окей? Ладно? Договорились? На телефон, на приложение, всё, что только захочешь. Ты только улыбнись ещё раз своей светлой и непринужденной. Ты только собой снова стань. Но собой Цзянь почему-то не становится. Он выдыхает резко и шумно. Он моргает часто-часто, словно на экране не имя и фото ДНК пары Чжэнси увидел, а расчлененных котят. Он губы нервно облизывает и хмурится ещё сильнее, от чего внутри всё замирает. Отчего внутри всё болезненно стынет, словно коркой льда покрывается. А Цзянь глаза на Чжэнси поднимает и выдыхает тихо совсем: — Чжэнси, вчера тут девушку на повороте сбили… Я в новостях читал. Я… Она. Она была твоей ДНК парой.