Изгои

      В подвале воняло сыростью и металлом. Где-то в темноте монотонно капала вода, создавая нервный тик пространству. На столе, среди оплывших свечей, реторт и мутных колб, лежала куча железного дерьма: обломки, скобы, шестерни и куски стволов. То ли оружие, то ли ржавый расчленённый труп робота, изъеденного коррозией.       Мужчина у стола выделялся из тьмы своей ненормальной белизной. Слишком белый — кожа, волосы, рубашка. Почти прозрачный, будто его не дорисовали. Только чёрные татуировки ползли по рукам, шее и скулам. На рукавах — тёмные пятна засохшей крови.       Он натянул перчатки, поднял несколько кусков железа, перекладывая их с сухим звяканьем, щупая и вглядываясь. Взял старый, убитый пистолет. Разобрал уверенно и без суеты, будто вскрыл труп. Детали протирал жидкостью из колбы с резким запахом.       Сзади раздался скрежет.       Он усмехнулся краем рта. Положил пистолет, взял скальпель и свечу. Предплечьем откинул с глаз влажные белые пряди и пошёл в угол, откуда шёл звук.       Свеча встала на подставку. Свет выхватил распятое на Т-образной конструкции существо — худое до болезненности, перекрученное, с кожей, натянутой на мышцы, как плёнка. Впалые щёки, спутанные волосы. Оно дёрнулось, и длинные когти снова прошлись по камню с тем же мерзким скребком.       — М-м-м… очнулся, значит, — тихо, почти ласково сказал мужчина, поднимая скальпель. — Ну наконец-то. А то я, блядь, уже начал скучать. Как же я рад, что мы снова можем поиграть.       Он наклонился ближе.       — Только не ной у меня в голове шёпотом. Кричи громко. Ты же телепат, вот и работай. Проси прощения. Милости. Всё подряд. Мне нравится разнообразие.       Лезвие прошлось по натянутой мышце.       Тишина.       Мужчина выдохнул, запрокинув голову, будто от глотка крепкого алкоголя.       — Вот. Вот это да. Чистая вкуснятина. Жаль, я не умею отвечать тебе так же — мысленно, без слов и воздуха. Как эти ебучие высшие трансляторы. Но хер с ним. Талант — ещё не гарантия выживания, правда?       Ещё один разрез.       Вода продолжала капать. Теперь к ней добавились тяжёлое дыхание беловолосого и сдавленный, почти задушенный хрип пленника-гуманоида.       Скрипнула дверь.       Мужчина резко обернулся и одним движением задул свечу. Вышел к свету, стягивая перчатки и бросая их на пол.       — Сита, — сказал он резко, но без злобы. — Ты какого чёрта тут делаешь? Не спится?       Девочка лет десяти с такими же белыми, серебрящимися волосами подошла ближе. Прозрачные глаза блеснули алым.       — Страшно, Кай. Шорохи… везде.       Он выдохнул, опускаясь на массивный стул.       — Иди сюда, мелочь.       Она забралась к нему на колени. Он обнял её, прижав к себе. Их белые волосы смешались. Он молчал, медленно поглаживая её спину рукой с чёрными завитками татуировок. Долго. Пока её дыхание не стало ровнее.       — Пойдём спать? — тихо спросила она.       Их взгляды встретились. Кай улыбнулся — мягко, почти по-настоящему.       — Мне ещё немного поработать. Ты иди. Обними кролика, представь красивое место. Такое, где тебе хорошо. Есть?       — Берег моря… сосны колючие…       — Вот и умница. Я приду позже.       — Ладно…       Она слезла и ушла, шлёпая босыми ногами по холодному камню.       — Моя… куколка, — пробормотал он в пустоту.       Поднял с пола окровавленные перчатки. Натянул снова.       Через какое-то время, проведённое в тёмном углу с большим удовольствием, он вернулся к столу. Снял перчатки, кинул их в ведро. Взял пустую бутылку и начал осторожно сыпать внутрь серо-белый порошок.       При этом он напевал себе под нос, фальшиво и весело:       — Какая ночь, а? Взрывчатку сделал. Пистолет нашёл. Монстра распял. У Кая сегодня праздник… охуенная ночь. Он закупорил бутылку, погладил стекло пальцами.       — Готово. Может, и правда пора подорвать эклезию?.. Рано. Но как же хочется. Посмотреть, как мои белые сородичи будут разлетаться по кускам. Стоять среди них, слушать визг и проклятья, корчить испуганную морду… Театр абсурда. Обожаю.       Бутылка встала на полку к другим — припылённым, разнокалиберным, терпеливо ждущим своего часа. ***       Склон горы был залит солнцем. Сосны тихо шевелились, виноградники спускались вниз аккуратными рядами. Воздух звенел. Море внизу казалось нарисованным — рябь, как мазки кисти.       Девочка закрыла глаза, подставив лицо свету. В реальности она бы сгорела за минуты: кожа малахов, которых когда-то люди имели привычку называть альбиносами, была слишком уязвима. Но здесь, в астрале, можно было всё.       Она села на камень, заплетая тонкую косичку из пряди, лезущей в глаза. Гора под ней выглядела живой и тёмной, покрытой шерстью леса.       Катер внизу резал воду, оставляя раздвоенный след. Девочка сложила пальцы рамкой.       — Вот бы мы с Каем были здесь вместе… — тихо сказала она. — Просто дышать и слушать насекомых.       Она посмотрела в чистое небо.       — Если бы вы могли оказаться где угодно… куда бы вы пошли?       Улыбнулась.       — Ну да. Туда, где есть кому пожелать спокойной ночи.       Она напряглась, прислушалась — и вдруг вскочила.       — Иду, Кай!       Подойдя к камню, она вытащила из-за него длинный тонкий кинжал. Вытерла кровь о траву. Убрала в потемневшие кожаные ножны.       Исчезла.       Склон не шелохнулся. Катер продолжал ползти по морю. А возле камня над трупом лениво жужжали мухи.

Часть 2. Пансионат

      Юна ещё раз посмотрела на пачку рисунков у себя в руках.       Нашла она их во дворе пансионата вчера, днём, во время дежурства. Ночью на обходы уже почти два месяца никто не выходил — после пары исчезновений энтузиазм у дежурных как рукой сняло.       На одном рисунке был фонтан. Из него хлестала кровь — не ярко-красная, а густая, тёмная, почти коричневая. Рядом валялся жёлтый человечек с ножками-палочками. На другом — башня и монстр с раззявленной пастью, набитой зубами, но без глаз. И дальше всё в том же духе: кривые линии, нервные росчерки, наивная и злая хуйня, нарисованная явно детской рукой.       Ну вот. Прямое, мать его, доказательство.       Где-то совсем рядом с территорией пансионата — этого вынужденного гетто для боевых стажёров — есть живые дети. Не в укрытии, скорее всего. И живые. Пока ещё.       Юна пошла к преподавателям.       Историчка долго разглядывала листы, потом вынесла вердикт:       — Это нарисовал человек со сломанной психикой.       Она уставилась на Юну своими огромными, навыкате глазами.       «Чья б, блядь, корова мычала», — посмотрела на неё молча Юна.       Когда разговор зашёл о том, что неплохо бы снарядить экспедицию и поискать этого самого «человека со сломанной психикой», преподавательница тут же слилась, сославшись на отсутствие компетенции. Юна назвала бы этот недостаток куда более точным словом, но промолчала.       Заведующий кафедрой боевых искусств вместо ответа долго смотрел на неё, будто прикидывал, сколько в ней осталось мяса и сколько — упрямства. Потом буркнул сердито:       — Ты бы, Юна, для начала начала нормально жрать. А потом — марш на тренировку.       И ушёл вниз, в сторону столовой и архива. Столовая сейчас была самым популярным местом. После церкви, разумеется.       Последним остался заведующий пансионата — подтянутый седой азиат с лицом человека, который давно всё решил и не любит, когда ему мешают.       — Юна, — сказал он сухо. — Зачем Беззвучным приносить сюда эти рисунки? Они — звери. Их единственное стремление — уничтожать другие виды и размножаться. Они не демонстрировали развитого интеллекта. Тем более — эмоциональных реакций. Нет никаких доказательств, что эти рисунки современные. Их могло вынести ветром из старого школьного архива. Или их нарисовал кто-то из стажёров — от скуки или по глупости. А идиотов, как вы знаете, у нас хватает.       — Господин Аято, — спокойно ответила Юна, — мел свежий. Не весь осыпался. И никто из наших не попрётся за территорию бассейна ради тупой шутки. Даже идиоты хотят жить. А дежурным это только добавит работы — им тоже смысла нет.       — Люди по умолчанию совершают глупости, Юна, — устало сказал он. — Особенно когда заперты месяцами. Но реальность проста: пока идёт миграция Беззвучных, по городу нельзя передвигаться без специального разрешения.       — Даже если где-то рядом потерялся ребёнок?       — Эти листки — крайне слабое доказательство того, что ребёнок вообще существует. Что он жив. Что он не в укрытии.       Он помолчал, пожевал губу и добавил, уже на выдохе:       — Или что он всё ещё человек — и его вообще стоит искать.       И ушёл.       Юна сунула рисунки в сумку и тяжело выдохнула. Можно было бы поговорить с ребятами, но пока не стемнело, она решила сходить в архив — вдруг там найдутся старые папки с детскими рисунками.       Почти сразу стало ясно: без падре, церковного покровителя пансионата, тут не обойдётся. От одной этой мысли у неё судорожно свело живот. Лучше бы уж белая горячка — вот если честно.       В архиве не нашлось ничего похожего на эти мрачные каракули. Зато Юна наткнулась на газетные вырезки пятилетней давности. «Возлюби ближнего своего!» — орало заглавие.       Под ним — фото: улыбающиеся молодчики закидывают землёй яму, из которой во все стороны торчат дула автоматов.       Тогда было модно уничтожать «то, что нас убивает».       После Третьей мировой, когда население планеты сократилось почти на двадцать процентов, власть плавно и без лишнего шума перешла к церковникам. Вся власть. Потому что в итоге всегда побеждает тот, у кого идеология крепче, чем броня.       Светская власть, как теперь говорили на уроках истории, оказалась «непродуктивной». Люди почти угробили сами себя, войны стали непопулярны, и было принято решение отказаться от оружия. По крайней мере — на витрине всё выглядело именно так.       Юна взяла открытку евангелистов 2025 года и сдула прядь волос с глаз.       Цветущий сад. Счастливая семья. Женщина с младенцем. Двое детей. Косуля у ног. Лев зевает неподалёку. Разноцветные птицы сидят на ветвях, как фрукты.       Юна с ненавистью скривилась, смяла открытку и машинально погладила рукоять тесака на поясе.       Мечта сбылась.       Оставалось лишь дорисовать горгулий, оборотней, беззвучных, мирно жующих человечину, птеродактилей и ещё хер знает кого — и повесить это говно на двери пансионата. Отличная церковная пропаганда. Вымирание животных остановлено. Вымирание людей продолжается. Аминь, твою мать. Сегодня все разгребали эхо вечного «хотели как лучше». Церковь задавала ритм и мелодию: убивать было можно, но крайне нежелательно. «Виды должны сотрудничать и сосуществовать!» — жаль только, что не все виды об этом в курсе. Церковь объединила религии в Духовную Лигу. Католики, православные, протестанты и даже мусульмане — каким-то чудом слепились в Духовный союз. Папа Римский стал не просто духовным лидером, а политической фигурой. Лига издавала законы, решала судьбы, рисовала границы. Были заключены союзы с не-людьми — мутантами, выродками, новыми видами. С тех пор люди «пережидали» миграции, сидя по загонам и пансионатам, и учили молодых бойцов таскать еду и медикаменты на хутора. «Живём как изгои», — подумала Юна. — «И дохнем чаще, чем на войне. Мне так кажется». И да. С тех пор люди не ели мяса. Когда стемнело, Юна, по старой привычке, пошла обходить этажи — проверять двери и окна. Сегодня дежурила не она. Но если убедиться, что всё закрыто как следует, спать всё-таки легче. Хотя бы чуть-чуть.