Изгои

      Когда Юна вошла в нижний коридор, первое, что она увидела — шторы на окнах по всей длине дрожали, будто их кто-то шевелил пальцами из темноты.       «Сквозняк. Пиздец, это очень плохо».       Кожа на спине словно натянулась к затылку. Поясница холодом отдала в живот. Организм уже все понял, еще до головы.       — Что делать… — шепнула она, и голос прозвучал чужим. — По инструкции… в любой сомнительной ситуации сначала звать помощь… Но звать — это время. А время здесь было валютой, за которую платят мясом.       — Если кто-то просто не закрыл окно…       Юна шагнула вперед.       Коридор ответил оглушительным скрипом ее подошв. Тишина такая, что любой звук выглядел как преступление. Она выдернула тесак из-за пояса — рукоять тяжело и успокаивающе привычно легла в ладонь.       Она остановилась, прислушалась.       Беззвучные не были «тихими» в человеческом смысле. Они не говорили — да. Не могли выдавить ни единого звука, ни хрипа, ни шепота, ни крика. Но двигались неуклюже, тяжело. Если прислушаться, они хрипели, будто скрипит ржавый мех. Их можно было услышать — иногда. Это не спасало, но давало шанс.       Правило было простое: слушай, окликни, если ответ не следует — беги. Тесак — крайность. Тесак годится только для тех случаев, когда вариантов уже не осталось, а жить все еще почему-то хочется.       И называли их Беззвучными не только потому, что они молчали.       Они отбирали голос.       Стоило подойти к ним на несколько метров — и у человека как будто выключали горло. Причин накидывали много: страх, спазм, паразит, токсин, «полевое влияние», церковная хуета. Ничего толком не доказали. Зато эффект был стабильный: ты понимаешь, что тебя сейчас разорвут, а визжать не можешь. Даже для собственного облегчения. Прекрасная, блядь, смерть — в полной тишине. Юна пошла крадучись. Глаза болели — она так широко их распахнула, что казалось, сейчас треснет лицо. Ловила каждый сгусток света в полумраке, любое движение, любой сдвиг тени.       — Эй! — попыталась окликнуть она пустоту.       Тишина ответила ничем.       Шторы шевелились. За окнами в полутьме выл ветер — не мелодично, а как пьяный, который скребется в дверь и не понимает, где ручка. По коже пробежал мороз: это не «кто-то забыл прикрыть окно». Тут было иначе.       В конце коридора дверь на улицу стояла распахнутой настежь.       Плохо. Очень блядь хуево.       Ветер закручивал у порога мелкие снежинки, стелил их по камню завихрениями, будто кто-то садистски насыпал соль на рану. Юне нужно было срочно позвать кого-нибудь. Она открыла рот…       И из него не вышло ни звука.       Ни писка.       Внутренности сжались, подпрыгнули к горлу. Под коленями будто рассыпали иглы. Сердце дернулось так, словно хотело выбить себе выход наружу.       И только тогда она услышала хрип — слишком близко, прямо под ногами.       Под лестницей напротив двери прятались беззвучные.       Не один.       Юна дернулась назад — и в тот же миг из темноты вынырнула костлявая рука с длинными когтями, молниеносно, как нож. Юна перепрыгнула сразу четыре ступеньки. Перескочила когтистую хватку буквально на автомате — тело работало быстрее мозга. И понеслась вверх, как будто ее подожгли изнутри.       На бегу она пыталась вытолкнуть звук, хоть слово, хоть проклятие, хоть «помогите», но горло было мертвым. Ничего. Только немой воздух и паника, разъедающая внутренности кислотой.       В голове мелькали две вещи: количество ступенек и одна липкая мысль, от которой хотелось блевать.       «Кто их пригласил?»       Беззвучные не могли бы войти сами. Кто-то их впустил.       Сзади по ступеням хрипело и царапало когтями. Твари неслись за ней. Юна летела к третьему этажу, рвано дыша, чувствуя, как холодный пот стекает по спине под одеждой.       На третьем этаже была церковь.       «Похоже, сегодня заканчиваем с атеизмом. Богомолы, спасайте, блядь», — зло подумала она, и от собственной мысли стало еще тошнее. Ей нужна была любая дверь.       Любая.       Без приглашения они не пройдут. Это было единственное правило, которому хотелось верить — потому что если оно сломается, то не останется ничего, кроме крика, которого ты не можешь издать.       Только двери. Не проломы. Не дыры. Нужна дверь с ручкой. Ей помог бы и любой церковный атрибут — крест, икона, да хоть обломок кадила. Почему это работало — никто толком не знал. У всех было свое объяснение. И ни одно не звучало честно.       «Лишь бы не заперто… Падре, я пришла на исповедь, сука, радуйся», — читала Юна в голове псевдомолитву, пытаясь не сорваться в истерику.       Она боялась церковников. Очень.       Но Беззвучных боялась больше.       Она не знала, закрывают ли на ночь чугунные решетки, которые отгораживали церковь от коридора — когда-то это был актовый зал, давно списанный в утиль. Поэтому ее буквально передернуло, когда она увидела: бархатные портьеры за решеткой задернуты. Этаж закрыт. Вход запрещен.       Черт.       Даже она знала: если портьеры задернуты — для посторонних входа нет. Это их церковная «граница». Их территория.       Сзади снова дохнуло хрипом — слишком близко. К горлу подкатила тошнота.       Юна обернулась.       На пролет ниже бежали две твари. Сгорбленные, словно больные люди, иссушенные до анорексии, с длинными загнутыми когтями и зубами, похожими на гвозди. На одной висели остатки одежды. Длинные спутанные волосы закрывали лицо — самка.       «Ну охуенно. Самка».       Юне рассказывали: самки опаснее. Умнее и терпеливее. Они не просто жрут, они "переделывают".       «Сейчас меня будут убивать — это лучший вариант. Худший — видоизменять».       Оба были отвратительными. Оба — крайне болезненными.       Юна вместо крика выдала жалкий хрип. Взмахнула тесаком, разминая кисть. Попятилась, уперлась спиной в решетку…       И решетка вдруг подалась внутрь.       Юна ввалилась в церковь, запутавшись в тяжелом, пахнущем ладаном бархате. ***       Она лягалась и толкалась, как проклятая, пока не захлопнула решетку обратно. И только тогда позволила себе выдохнуть — мокро-хриплый позорный выдох, словно она наконец вынырнула из черной воды.       «Зараза… чуть было не приземлилась в… полную пизду», — пронеслось в голове, пока сердце колотилось в горле живой птицей. Юна сглотнула и отдернула портьеру.       За решеткой самка спокойно принюхивалась, водя головой, как пес. Самец стоял поодаль.       Юна оглянулась — и дернулась всем телом.       В двух шагах стоял падре Витоуш.       Нерушимо. Точно каменная фигура, только с живыми глазами. Руки сложены в рукавах черного одеяния. Он молча смотрел на нее — долго, без суеты, будто оценивал не испуг, а качество материала.       Потом повернул голову и перевел взгляд на тварей за решеткой.       Тишина.       Полумрак разрезали несколько больших подсвечников у стены. В дальнем конце была приоткрыта дверь в ризницу — оттуда падал теплый свет, такой уютный и домашний. Он был «слишком» для того, что происходило в коридоре.       — Салим, — позвал падре, не поворачивая головы.       Мысль пробила Юну ударом по затылку: «Он может говорить рядом с беззвучными».       Она уставилась на его рот так, будто ожидала, что из него вот-вот начнут вылетать ангелы — или что-то еще похуже.       Из ризницы вынырнул Салим — ровесник Юны, гибкий, черноглазый, темнокожий красавчик с тем выражением лица, которое обычно бывает у людей, умеющих выживать в полном пиздеце и без истерики. Он вопросительно посмотрел на падре, потом ухмыльнулся при виде Юны — и мгновенно оскалился, заметив «гостей».       Молча прошмыгнул к дальней стене. Вынул из медной вазы кресты, стоявшие букетом. Предмет оказался не просто крестом: перевернутый, он превращался в меч — длинное лезвие блеснуло в темноте. Второй крест, обычного размера, он взял в другую руку.       Салим посмотрел на падре, словно спрашивая разрешения. Тот кивнул.       И тогда Салим, спокойно, почти доброжелательно, протянул маленький крест сквозь прутья решетки — самке в лапы.       Мерзкая тварь с когтями и гвоздями вместо зубов, послушно, как дрессированное животное, подняла синеватые руки и приняла крест.       А потом начала молча корчиться.       Над ее ладонями пошел дым.       Юна чувствовала, как волосы у нее на голове, кажется, реально зашевелились. Страшнее всего было то, что все происходило в полной тишине. Самка сгибалась, как ломаемая проволока, шаталась, но крест не выпускала. Ее напряженная согнутая спина кричала о боли, только без звука.       Самец за ее спиной сполз под стену и свернулся в эмбрион.       Через три удара сердца Юна дернулась вперед — больше не было сил смотреть на пытку. На лице у нее проступило отвращение и ужас. Падре усмехнулся и открыл решетку, выпуская Салима.       Салим сделал несколько отработанных, танцующих движений. Над головой блеснул крест-меч. Металл скрежетнул по чугуну — и голова самки покатилась вниз по ступеням.       Еще пара быстрых движений — и самец тоже остался без головы.       В горле Юны что-то отпустило. Она со стоном опустила лоб на ковер, как будто мягкий пол мог спасти ее саму от того, чтобы не развалиться.       — Юна, ты в порядке? — Салим уже вытирал лезвие, тщательно, почти как хирург. Поставил крест обратно в «букет». Юна кивнула.       — Как они здесь оказались? Кто их впустил?       Юна лишь мотнула головой. Голосовые связки, как оказалось, и без тварей умели демонстративно бастовать.       — Салим, — раздался голос падре из ризницы. — Принеси Юне воды из столовой. И пару фруктов для меня. Поищи их там… какое-то время. Юна, пройди ко мне.       И у Юны снова холодно сжалось внутри.       Она проводила Салима взглядом. Так хотелось броситься за ним, выдохнуть шутку, разрядить это все, спрятаться в обычной жизни столовой, где пахнет кашей и людским потом, где можно посмеяться над собственной паникой и сделать вид, что ничего не было. Но ослушаться падре было немыслимо.       Юна сжалась в эмоциональный комок и пошла в ризницу.       «Поищи их там какое-то время» — значит, Салим не вернется быстро. Не через пять минут. И не через десять. Полчаса — если повезет. Юна опустила голову и подумала: что должно случиться, чтобы она решилась показать падре найденные рисунки? Поговорить с ним по-настоящему? Может, вот это и есть «подходящее время».       Страх перед священниками сидел в ней давно и крепко.       Падре присел на краю кушетки. Ризница была просторной, залитой светом множества свечей. Он говорил мягко, пока медленно подворачивал рукава.       — Юна… ты не пострадала?       — Нет, падре.       — Подойди. Я осмотрю тебя.       Юна сглотнула так громко, будто проглотила камень. Подошла — и на секунду перестала дышать.       Она впервые видела его так близко: острые скулы, темные волосы, глаза, которые не моргали лишний раз. Он был слишком собранным и спокойным для мира, где по коридорам бегают твари.       Юна боялась фанатиков до колик — даже если они «спасли мир». Их нельзя было игнорировать: у них была Власть. Почти абсолютная. А власть — это дверь в любые преступления и любые извращения, если некому дать по рукам.       Падре взглянул на нее из-под бровей, сжал губы. Сдвинул ее жилетку на локти, приподнял ткань, осмотрел ключицы, потом живот, где татуировки тянулись узорами. Его пальцы не задерживались — все ощущалось крайне профессионально и холодно. И от этого почему-то становилось не легче, а страшнее.       Юна отвернула голову и уставилась на картины на стене.       «Считай мазки. Изучи краску. Меня здесь нет. Думай о снежинках, Юна».       Он что-то тихо прошептал — но вроде не молитву и не угрозу. Выпрямился. Поправил на ней одежду.       Юна выдохнула.       «Я, блядь, истеричка. Он просто искал следы укуса. Если бы нашел — не избежать мне долгосрочного лечения. Или медленного и бесповоротного видоизменения в такую же самку как…»       Она не договорила мысль, потому что не хотела.       Падре подошел к столику, где рубином горел графин с вином. Отпил из тончайшего бокала, настолько красивого, что это раздражало. — Расскажи мне, Юна, как сюда попали Беззвучные.       — Я обходила двери. Нижний коридор… показался странным. Я дошла до конца и увидела распахнутую дверь на улицу. Потом… нарвалась на тварей и бросилась сюда.       — И ты не понимаешь, кто их пригласил?       — Нет.       — Тварей… — задумчиво повторил падре.       Юна прикусила язык. С церковниками следовало говорить «создания». «Равенство», «сосуществование» — вся эта правильно сформулированная лицемерная хуета. Она вспомнила, как по ступенькам только что каталась голова самки, и упрямо подняла взгляд. Падре посмотрел на нее поверх бокала.       — Ты знаешь, почему люди теряют способность к речи рядом с беззвучными?       — Они парализуют. Как паук-могильщик.       — Нет, Юна. Ошибаешься. Последние исследования церкви показали: беззвучные включают другой канал общения. Они пытаются выйти с нами на связь.       — На связь? — у Юны даже дернулась улыбка. — Убийством?       — Ты хорошо сказала, — спокойно ответил он. — Убийство — тоже форма контакта. Но они не только убивают. Они изменяют. Вступают в… интимный контакт с тканью, с геномом, с тем, чем ты являешься. Почему от укуса самки возникает боль?       — Потому что кто-то протыкает тебя зубом, как шилом, и впрыскивает яд?       — Не только. Ведь яд действует мгновенно и влияет на геном. Вмешивается в ДНК и начинает выворачивать связи. Тело реагирует аллергией и болью — как сигналом тревоги. Есть гипотеза, что яд перестраивает то, что отвечает за каналы общения. Понимаешь?       — Что эти… тв… “создания” невероятно опасны?       — Что они могут быть невероятно полезны. При правильном подходе. Падре улыбнулся — и расстегнул воротник одеяния чуть ниже, будто ему стало жарко.       Юна снова сглотнула. Ей захотелось оказаться где угодно. В столовой. В архиве. На морозе. У черта на куличках. Лишь бы не здесь, в этом ровном свечном свете, рядом с человеком, который относится к пыткам как к науке.       — Так ты уверена, что кто-то пригласил их в пансионат? — падре прикоснулся к вискам.       — Логично. Сами они не входят. Без приглашения — ни в одну дверь.       — Да. Теперь ответь: что такое дверь?       Юна уставилась на него.       — Не понимаю, к чему вы клоните.       — Я спросил: что есть дверь. Является ли арочный проход дверью?       — Нет.       — А арочный проход, прикрытый шторой?       — Тоже нет. Они проходят.       — Тогда почему ты укрылась за чугунной решеткой?              Юна замялась. Потому что… потому что решетка тоже закрывалась, блядь, логично, не?       Падре мягко, почти ласково сказал:       — Потому что твое сознание сделало ее дверью. Беззвучные не только телепаты. Они эмпаты. Они берут наше восприятие как инструкцию. Печально лишь то, что мы почти не умеем этим пользоваться.       Он сделал паузу, давая словам впитаться в кожу.       — Ты спрашивала себя когда-нибудь, почему они могут пройти в закрытую, но поврежденную дверь без приглашения?       Юна вспомнила: полуразрушенное здание, дверь на одной петле, и Охотник, который забежал туда… а потом чавкающие звуки внутри. Падре продолжал, улыбаясь так, будто учил ее правильной молитве:       — Потому что для нас самих это не дверь. Не преграда. Мы не верим в нее — и они это чувствуют. Понимаешь?       У Юны закружилась голова. Она не понимала — или понимала слишком хорошо.       — Можешь идти, Юна. Отдыхай. Ты устала. И у меня сейчас пост.       Юна уже шагнула к выходу, когда все-таки выдавила почти шепотом:       — Так кто впустил их, падре?       Падре посмотрел на нее спокойно, почти нежно.       — Ты, Юна. Ты впустила их в тот момент, когда подумала о незапертых дверях. У тебя сильные мысли. С ними нужно осторожнее. Спокойной ночи.       Юна вышла, медленно переставляя ватные ноги.       А Витоуш остался в свечном свете — и лениво погладил пальцами ножку бокала.