Ночь/мост/ревность

      Ощущение его руки медленно, с легким шорохом исчезает. Изуку заставляет себя держать глаза закрытыми и не волноваться, но сердце, будто в издевке, ускоряет свой бег. Ему не хочется, чтобы Кацуки, привычно выбирающийся из кровати среди ночи, заметил это. Ему не хочется, чтобы Кацуки его остановил.       Тот вроде бы совершенно ничего не подмечает. В тишине полумрака их комнаты Кацуки натягивает одежду, подбирает какие-то вещи. Он совершенно точно не торопится и совсем никуда не бежит. Пока Изуку с громыхающим, болящим и преданным сердцем ожидает его ухода, чтобы выследить, уличить, Кацуки совсем никуда не торопится. Даже телефон проверяет, не покидая комнаты — он пишет кому-то и под звук набираемого сообщения у Изуку разбивается сердце.       Поверить в предательство Кацуки, после сотен других, что остались в детстве, ему все ещё сложно. Или может дело лишь в том, что верить ему в них не хочется?       Кацуки покидает комнату, и стоит двери за ним закрыться, как в замке шумит ключ. А Изуку подрывается с места. Он еле давит в себе желание ускориться, чтобы только не издать лишнего шума, что будет слышен из коридора, и быстрыми, сдержанными движениями натягивает спортивные штаны. После тянет толстовку на тело, чуть не задев коленом тумбочку в полумраке — все равно задевает. Та вздрагивает возмущённо, с края поверхности соскальзывает неиспользованный квадратик презерватива, и Изуку склоняется к нему, подбирает. Его губы поджимаются напряженно, а после изгибаются болью, отчаянием.       Идти никуда не хочется, а ещё не хочется знать куда ходит Кацуки — этот его уход уже десятый, полуночный, за последние две недели. Иногда он возвращается под утро, иногда через пару часов. Изуку притворяется спящим в каждый новый раз, все помня, как в самый первый не притворился. Он Кацуки тогда просто спросил, а тот разозлился, ответит что-то про туалет и послал его далеко и дальше.       Последний раз Кацуки слал его в такие места года два назад точно. В то время Изуку только начал замечать, что собственную симпатию, что неуживчивую, злобную симпатию Кацуки, и чужая манера речи его не удивляла. Не задевала даже. Много больше удивило скорее, когда вся брань, направленная на него и его личность, прекратилась, оборвавшись подвесным мостом, у которого истерлись тросы — это было полтора года назад.       Полтора года назад Изуку впервые его поцеловал.       Смяв презерватив в ладони, Изуку дергает головой и вдыхает поглубже. Сейчас не время реветь и уж точно не время застаиваться. Он разворачивается, подхватывает с крючка у входа свои ключи, а после быстрыми движениями обувается. Шнурки не завязываете даже, вместо этого пихая их внутрь кроссовок. Ключ в пальцах отчего-то звенит — он на связке единственный, кроме разве что небольшого сувенирного Радужного моста. Эту подвеску ему тоже подарил Кацуки. Не впихнул, не подкинул и не швырнул в лицо. Действительно подарил, ещё год назад, на его, Изуку, день рождения.       Он сказал тогда только одно, короткое и емкое:       — Спасибо.       Изуку молча поклялся себе никогда-никогда этот мост их первого поцелуя не терять.       Но не клялся себе не терять Кацуки. О таком он даже не думал.       Выбежав из комнаты, он закрывает дверь с хлопком, осматривается в коридоре. Кацуки уже нет, будто бы никогда и не было, но слева, из-за угла, раздаётся короткий свист — это Минета. Он выглядывает, одними губами шепчет что-то про южный выход с территории, и Изуку срывается с места. Коридоры сливаются перед глазами, пока он несется к лестнице, а после перепрыгивает пролеты этажей. Он выбегает из жилого корпуса, оглядывается, тяжело, изорвано дыша. Злости все ещё нет, и вряд ли это нормально.       А может и да.       Только Изуку не знает. Он в изменах ничуть не разбирается. Ему ведь всего восемнадцать, и то будет лишь завтра. А им с Кацуки всего полтора года и… Злости нет совсем. Лишь колкая, резвая мысль — может быть стоило все же позволить ему с собой переспать? Может быть стоило пихнуть все опасения глубже, закрыть рот страху, а самому зажмурить глаза? Может быть стоило потерпеть, вытерпеть, выжить?       Теперь уже это не важно и вряд ли осмысленно. Если Кацуки нашел себе кого лучше, кого подоступнее, им придётся найти себе новых соседей по комнате, перетаскивать вещи, прекращать разговаривать. И дружить прекращать тоже. Наверное… Замерев под отзвук закрывшейся двери жилого корпуса, Изуку вздрагивает. Ему не хочется верить. Ему не хочется думать об этом.       Ещё не хочется привыкать без Кацуки спать. Просыпаться без поцелуев и ещё сонных, медленных рук на своём теле — тоже. Лишиться объятий самому, позволить другим обрабатывать его раны и ссадины. Позволить другим….получать от него в подарок мосты.       Это непозволительно и ужасно — последние две недели Изуку думает лишь о том, что сможет его простить. Он даст ему секс, будет предлагать помощь с домашкой, будет предлагать все, чего Кацуки захочет, если это столь важно. Потому что остаться без него… В нижних веках собирается влага, и Изуку заставляет себя ее сморгнуть. Он утирает глаза запястьями, промаргивается — злости все ещё нет. Минета говорил, что должна быть, а ещё говорил, что Кацуки от него, Изуку, точно получит по зубам за измену. Как Изуку собирался драться, не злясь, а желая лишь расплакаться от боли и грусти, он не знал. И не сильно хотел узнавать.       Сорвавшись все-таки с места, до южного выхода с территории он добегает в две рекордные минуты. В негустом пролеске впереди виднеется свет фонарика на телефоне Кацуки, и он следует за этим светом ещё минут двадцать вглубь леса. В расшнурованных кроссовках не удобно, они норовят вот-вот слететь с ног, но Изуку даже не собирается останавливаться, чтобы их зашнуровать.       Топочет он так, что, кажется, даже сверчки в кустах стихают. Хотя может Кацуки только кажется. Назад он не оборачивается, фонарем не светит и не проверяет. В груди взвивает коротко злоба — он столько готовил этот ебучий сюрприз, и все чего ради? Чтобы Изуку увидел его за полчаса до начала дня своего рождения? Как бездарно. Но хотя бы не бессмысленно и почти не глупо — если бы Изуку увидел недоделанную работу, было бы в сотню раз хуже и злобнее.       Этой ночью Кацуки и пошёл-то лишь из собственной мнительности. Ему казалось важным проверить все заново, убедиться, что никакого дикое, ебанутое животное не перегрызло установленные им провода и что никто не разворошил заклеенную скотчем коробку с пледом и подушками. Такую потерю перенести было ему вряд ли под силу — всю прошлую неделю мотаясь по городу с патрулями в качестве стажера, он набрал достаточно денег, чтобы организовать один маленький праздник.       Но уж точно не два.       Не проходит и пары десятков минут, как он приходит к старому, поросшему мхом округлому мосту, встрявшему среди леса будто декорация из фильмов постапокалипсиса. Чужой топот и звук ломаемых веток затихает одномоментно, а Кацуки как ни в чем не бывало проходит под мост. Он приседает на корточки у аккумулятора, подключает к нему фонарики, и те, бегущие по потолку моста, весело загораются под его умелой рукой. Выпрямившись, Кацуки отступает назад к границе леса и закуривает. Выход из-под моста закрывает собой волна из светящихся мягким, желтым светом фонариков — они включаются тоже, уже сами, с мелкой задержкой. Из-за его спины раздается тихое «Вау», а потом хрустит очередная переломанная в хребте ветка.       Вот недотепа.       — Кто надоумил за мной тащиться? — не поворачивая головы, Кацуки бросает негромко себе за спину. Изуку сразу не отвечает. Он продирается через крайние кусты, чуть не летит носом в землю — похоже, его кроссовки расшнурованы. Торопился явно, надо же. Чуть недовольно поджав губы, Кацуки ждет своего ответа. И не дожидается.       — Ты это… Для меня? — Изуку ровняется с ним, утирает алый росчерк, оставленный на его щеке какой-то веткой, и поворачивается к нему всем телом. Кацуки только глаза закатывает, бросая в ответ:       — А для кого, блять, ещё, по-твоему, я стал бы так усираться? — в его интонации столько иронии и сарказма, что можно было бы раздать всем англичанам без чувства юмора, но Изуку только тупит взгляд. Его ладони быстро и ловко прячутся в переднем кармане, пока он очень задумчиво изучает почву у себя под ногами. Кацуки смотрит на него, прищуривается, вглядывается внимательнее. Изуку даже в глаза заглядывать не нужно, чтобы увидеть, что он плакал, а такого по пустякам никогда не случалось. Не говоря уже о полуночных вылазках из жилого корпуса — их обоих за это могли с легкостью исключить. Стиснув зубы и надеясь, что ошибается, Кацуки задаёт вопрос вновь, жёстче: — Кто надоумил?       Верить в то, что Изуку, такой, как есть, любящий его — пусть и не ясно за что — и доверяющий ему, мог усомниться в его верности, Кацуки не собирается. Этот недотепа в романтическом плане был доверчивее щенка и обмануть его было проще, чем пройти вступительные в эту задрипанную академию. Пускай Кацуки ещё ни разу его и не обманывал.       Эта теория оставалась одной из тех, что проверять он не собирался.       — Минета… — Изуку тянет с ответом несколько секунд, после вздыхает и неловко растирает землю подошвой. Кацуки отбрасывает окурок к своим ногам и озлобленно вдавливает его пяткой в песок. Будто между делом бросает быстрое:       — Я убью его, — а Изуку даже не противится. Хмыкает только, кивает пару раз, будто бы и не в ответ Кацуки вовсе. То, что он говорит следом, Кацуки хотел бы вырезать из своей памяти и выбросить навсегда. Такой возможности, правда, у него не находится и, подловив неделю спустя Минету в коридоре у душевых, он отыгрывается на нем и за это тоже. Чтобы в следующий неповадно было, его недотепе совать в голову всякое говнище и ересь. В этот же миг он только морщится, стоит Изуку сказать:       — Знаешь, мы могли бы, ну…переспать. Я знаю, что тебе это…нужно, вот, и я бы не хотел, чтобы ты…чувствовал себя плохо со мной.       Изуку на него не смотрит. Головы не поднимает, руки собственные крепче стискивает в кармане толстовки. Кацуки ловит себя на мимолетном, быстром желании врезать ему, чтобы вернуть мозги из задницы в голову. С Изуку такой вариант никогда не работал, впрочем, но не только поэтому Кацуки все же его не бьет. Ещё это, ну, не красиво, что ли. Они же все-таки встречаются, да.       — Я не буду с тобой трахаться, пока ты этого не хочешь. И совать мне эту хуйню себе в ущерб не нужно. Я этой палённой жертвенности не заслуживаю и никто не заслуживает. Люди ебутся ради удовольствия, а не из страха, — дернув плечом резким, недовольным движением, Кацуки отворачивается. Лицо совсем немного печёт от неловкости: он ненавидит давать Изуку понять, что уважает и любит его. Пускай и делает это, — ему все ещё нельзя его бить, они же в отношениях, да, приходится искать другие способы — но продолжает ненавидеть каждый раз, как в первый.       И продолжает любить. Особенно эти моменты, когда Изуку бормочет что-то невразумительное и кидается к нему на шею. Каждый раз он зарывается носом куда-то к сонной артерии, шумно быстро дышит. Каждый раз Кацуки чувствует на своей коже его улыбку.       И, сука, все-таки улыбается в ответ. ~~~