Заправка/ромашка/июль

      Темно-зелёные пряди чужих волос похожи на лесополосу, виднеющуюся у светлеющего горизонта. На Изуку Кацуки не смотрит, вместо этого поглядывая лишь на далекие, темнеющие ели и лиственные деревья. Солнце уже взошло, совсем скоро зажарит привычно, по-июльски. Ему нужно возвращаться в Бостон, через три часа начнётся геройская смена.       Только вот возвращаться не хочется. Вообще никуда не хочется. Он сбежал из Токио, сбежал от этого проклятущего мальчишки, не имея и шанса дать ему нечто настоящее и искреннее, нечто помимо секса и оскорблений, и чего только ради? Пять лет прошло, и вот этот мальчишка, повзрослевший и возмужавший, приехал к нему сам.       Чего только ради?       — Через сколько такси? — стряхнув с сигареты пепел, Кацуки все не поворачивает головы и сурово поджимает нитку губ. Ему не хочется смотреть на Изуку, а ещё не хочется его отпускать, только где уж ему соперничать с помолвкой, свадебной церемонией и черным свадебным костюмом. Где уж ему соперничать с Очако.       — Уже подъезжает. Ты бы не курил на заправке, Каччан, — Изуку головы от телефона не поднимает тоже. А Кацуки в ответ может лишь фыркнуть, задиристо и надменно. Вместо того, чтобы обернуться на голос, он обращает свой взгляд к упомянутой Изуку заправке, после задевает им мотель, стоящим чуть дальше. В голове всплывают кадры прошедшей ночи, но вместо легкого возбуждения в теле закручивается лишь отвращение — к себе самому, к Изуку, ко всей этой ебанной ситуации.       Даже в прошедшую ночь возвращаться не хочется, пусть она и была вкусной, долгой и красивой. Никогда ему уже не забыть, как Изуку стонет его имя, зовёт его, нуждается в нем и тянется за каждым прикосновением. Никогда ему уже не забыть, как он смотрит в ответ, раскинувшись на постели в посторгазменной неге и будто бы собираясь что-то сказать.       И не говоря ничего.       — Я сам себе заправка, Деку, не доебывайся, — сплюнув табачную слюну в сторону, он замечает краем глаза, как Изуку оборачивается к нему: суровый и сосредоточенный. Смотреть на него все ещё не хочется, но никогда Кацуки не бежал прочь от опасности, и он поворачивается, глядит в ответ. Во взгляд хочется вложить ненависти побольше, только сама собой в него прорывается беспомощность. Ее Кацуки смаргивает, выбрасывает как и не было.       А сердце болит. Болит и воет.       — Ты знаешь… Я тебя любил. И все ещё люблю, я думаю. Но иногда наступает такой этап… Когда понимаешь, что то, чего хочется, никогда твоим не будет. И лучше закончиться все это… — Изуку блокирует телефон не глядя, убирает в карман джинсов. Мимо них проезжает его такси и катится к заправке, чтобы развернуться — Кацуки на него не оборачивается. Кацуки глаз от Изуку не отрывает.       Сколько бы лет ни прошло, а он все не знает, как и не знал: что может дать этому восхитительному придурку. У него нет миллионов, нет доброты и нежности, нет даже храбрости, чтобы признаться в своей великой, жестокой любви. У него нет ничего, что он мог бы дать. Нет ничего, что он мог бы предложить.       А собственной потребностью, нуждой и желанием просыпаться подле него новым утром козырять слишком не по-пацански. Да и вряд ли по-человечески.       — Ебать драму развёл… Только не рыдай и не соплився, у меня платков нет, — затянувшись до самого фильтра, он выдыхает Изуку в лицо и победоносно ухмыляется. Тот только грустно сводит брови, отводит взгляд и улыбается — изломанный, разрушенный и помятый. Он и приехал-то сюда, через полмира прилетел, только ради того, чтобы убедиться, чтобы все-все, наконец, понять. С их последней встречи прошло пять лет, и отчего-то Деку казалось, что сейчас этому непробиваемому парню хватит сил признаться хоть в чем-то стоящем, хватит сил не пустить его обратно и забрать, наконец, себе.       Но ему их так и не хватило.       Опустив взгляд, он вытаскивает телефон и снимает с него блокировку. Сердце кровит и ноет, а желания и правда впутываться в брак с Очако как не было, так и нет. Изуку уважал ее и гордился ей, но никогда-никогда ее не любил. На экране блокировки его встречает мелкое, старое фото — маленькая ромашка у него на ладони. Этому кадру лет десять, а может и больше даже. Когда Кацуки ему ее подарил, в шутку, естественно, им было по пятнадцать.       Сохранять цветок Изуку не стал. Но все равно сохранил.       Сморгнув набежавшую на глаза влагу, он втягивает поглубже июльскую свежесть Америки, откашливается, пытаясь продрать ком в горле. И заставляет себя посмотреть на время — до вылета самолета два часа. Такси как раз подъезжает к ним, уже сделав свой заслуженный круг, а Изуку все смотрит и смотрит на злосчастный экран.       Уезжать не хочется. Вообще никуда не хочется. Хочется остаться здесь, замереть в моменте и не принимать решение, которого ему никогда себе не простить. Хочется закричать на Кацуки, ударить его, заставить признаться хоть в малости.       Только вот унижаться совсем не хочется.       Как не хочется и прощаться. Не хочется даже глаз подниматься. Ему не сложно догадаться, что больше они никогда не увидятся. В Японию Кацуки не вернётся точно, а самому Изуку нечего делать здесь, в чужой стране и в чужом доме. Через десяток лет он узнает, что Кацуки погиб где-то на задании — и тогда он все ещё будет его любить. Потому что это не прошло и все пробежавшие годы спустя, это не исчезло, пред натиском расстояния и отсутствия общения, это никуда не делось.       Только вот чем было «это», Изуку не смог бы сказать никогда. У них не было ничего общего и близки они уже не были, разве что телом. Они даже не знали друга друга, новых, нынешних.       — Знаешь, Каччан… — зажмурившись, он все же позволяет себе заплакать. Весь полёт из Японии сюда обещал, что не станет, а сейчас все же чувствует, как слёзы скатываются по щекам. Сейчас все же чувствует, как и всегда — его место здесь, рядом, подле, за спиной или впереди. Где угодно, но рядом с Кацуки.       — Мне нечего тебе дать. И любить я не умею, — Кацуки отвечает так резко и жестко, что Изуку даже голову поднимает. Еле сдерживая рвущийся всхлип, он смотрит во влажные, яростные глаза Кацуки. Тот больше не скалится и победителем не выглядит. Он суров, серьёзен и решителен — Изуку мысленно готовится к чему-то ужасному, к чему-то жестокому и конфликтному. Его пальцы впиваются в края телефона с такой силой, что становится больно. А Кацуки, наконец, смотрит на него. Именно на него. Не отворачивается, не прячется и не бранится в защите. Его боль видно в его глазах. Он договаривает таким тоном, словно заколачивает в крышку гроба гвозди: — Но если ты хочешь остаться, оставайся со мной навсегда.       Изуку держится пару секунд, а после начинает рыдать. ~~~