Возьми меня домой

Вечер тихий и по-осеннему теплый несмотря на то, что на дворе только конец августа. Закатные лучи бликуют оранжевым на стеклах соседнего дома. Они бросают кривые полосы на стены, а все, что становится для них преградой, награждают черной тенью. Юнги рассматривает закатное солнце, чуть щуря глаза, вслушивается в тихий голос Чимина в комнате через стенку. Тот поет что-то мягкое и нежное, укутывающее в тепло и невесомый плед. Пение рождает в груди нечто сладко-печальное, тягучее, как карамель. На столе остывает сытный ужин и гранатовый сок, заменяющий вино в красивых бокалах. Юнги ковыряется палочками в еде, вздыхает, не выдерживая давления в груди. Мясо мягкое и сочное настолько, что даже соус не нужно добавлять. Хотя есть и так и так не хочется. Тоска камнем застревает в горле, а каждый вдох оставляет в легких небольшую засечку, из-за чего дыхание становится более жадным. Цветочно-травяной запах погружает в тоску и уют одновременно. От этого слезы собираются на концах ресниц, но Юнги упрямо подавляет всхлипы, смаргивает влагу, только тихое пение за стеной почему-то стирает все усилия. И остается лишь сглатывать, задерживать дыхание и устремлять взгляд в белый с небольшими трещинками в штукатурке потолок. Когда оковы в горле и груди ослабляют хватку, Юнги тонкими пальцами утирает несколько мокрых дорожек на щеках и делает мелкий глоток сока, оцарапавшего горло кислотой граната. — Уложил наконец, — довольно выдыхает Чимин и осторожно усаживается напротив Юнги за стол. — Раскапризничался что-то на ночь глядя. Юнги слабо, но от того не менее ласково, улыбается в ответ, с нежностью рассматривает уставший вид любимого омеги. У него под глазами пролегли глубокие тени от недосыпа и усталости, волосы отросшие, грязные у корней собраны в небольшой хвостик, хотя несколько коротких прядей все равно свисают на пухлые щеки, поэтому их постоянно поправляют пальцами. Он в растянутой, домашней футболке, пятна на которой отстирать не выйдет уже, кажется, никогда. Каждую деталь тянет запомнить, чтобы все, начиная с небольшого прыщика на лбу и заканчивая родинкой на шее, легко можно было восстановить по памяти. — А ты чего не ешь? — спрашивает Чимин, обеспокоенно заглядывая в глаза. Он говорил о чем-то до тихого всхлипа, но стоило тоскливому звуку перебить речь, забыл, что имел в виду и при чем тут счастливое будущее, о котором ему хотелось рассказать. — Солнышко? Ласковое прозвище вызывает еще один прилив слез, и Юнги поспешно отводит взгляд. — Солнышко, — снова зовет Чимин, накрывает ладонь своей, — ты плачешь? Юнги поджимает губы, отрицательно машет головой, но тут же всхлипывает, чем разрушает видимость спокойствия. Он закрывает лицо руками, вмиг задрожавшими от накативших рыданий, и совсем не замечает, осторожных шагов, лишь вцепляется в талию, когда понимает, что рядом с ним любимый, ставший родным человек, тычется лицом в мягкий живот. Футболка стремительно намокает, но Чимина это совершенно не волнует. Он осторожно гладит по голове Юнги, прижимает к себе крепче, ничего не говорит, позволяет тихо плакать, подрагивая плечами. У него дыхание сбивается от тоски в тихих, сдавленных всхлипах. — Солнышко, — выдыхает тихо и поднимает осторожно голову, охватив руками щеки, стирает большими пальцами мокрые дорожки, — что такое? Юнги приоткрывает подрагивающие сухие губы, и Чимин тут же приникает к ним поцелуем, ласковым и нежным. — Не хочу уезжать, — шепчет Юнги, — хочу остаться с вами, вместо тебя вставать посреди ночи менять подгузник Виену, смешить его, надувая щеки, готовить нам ужин, пока у вас послеобеденный сон. Я хочу с тобой разделить каждый момент, а не видеозвонки и сообщения. Я буду очень сильно скучать. Чимин улыбается ему, трепетно целует в лоб, задерживая губы на несколько секунд, касается поцелуем носа, щек, скул, подбородка, собирает соль со сладкой кожи. — Я тоже буду очень скучать по тебе. По тому, что ты усыпляешь Ени рассказом о составе крови, по ворчанию с кухни и звонкому смеху над моей неловкостью. Юнги всхлипывает, тычется лбом в живот, прижимает к себе крепче. — Я люблю тебя, — дрожащим голосом выдыхает. Чимин опускается перед ним на колени, заглядывает в глаза с болезненной нежностью. — Ну что ты так, м? — шепчет тихо. — Хочешь воды, солнышко? — Поцелуй меня. Чимин улыбается тепло, целует сладко, переминает губы расслабленно, охватывает ладонями лицо и медленно поднимается с колен, не отрываясь. Юнги тянется следом, сначала просто вытягивает шею и обвивает руками шею, а потом встает следом. Он жмется к груди, выгибается, чуть приподнимаясь на носках, чтобы достать до губ. Когда воздух заканчивается, отстраняется, но почти мгновенно прижимается обратно. Ему мало, мало прикосновений, жар растекается в груди, как лава бурлит в крови, рождает желание притереться к бархатной коже. С течки Юнги они не заходили дальше поцелуев, любые поползновения в эту сторону Чимин после родов останавливал, оправдываясь то отсутствием желания, то усталостью, то чутким сном Виена, то еще чем-нибудь. Юнги не давил никогда, мягко отстранялся, выслушивая отказы, и скрывал растущую стремительно неуверенность в себе. Он пытался понять, почему Чимин отталкивает его, не позволяет утолить жажду прикосновений, но догадки разбивались безжалостно о камни «со мной обязательно поделились бы проблемами». И сейчас, робко запуская ладони под футболку, касаясь пухлого живота, он не удивляется, когда его отталкивают мягким касанием к плечам. — Давай не будем? — Чимин виновато поджимает губы. — Ты правда не хочешь или скрываешь от меня что-то? — Юнги берет его лицо в руки, заглядывает в глаза. Чимин молчит. Юнги так близко, жар его тела согревает, будоражит до мурашек и пугает до спутанных мыслей одновременно. — Хен, — звучит так мягко, — я хочу тебя. Юнги вновь целует, но не так настойчиво, заменяет требовательность нежностью и сладостью, обвивает шею руками, приподнимаясь на носочках снова. Чимин машинально прижимает его за талию к себе, отвечает охотно на каждое прикосновение губ, прикрывает глаза, расслабляясь. Он млеет от тихого стона и осторожно прижимает к столу Юнги, вынуждая того сесть на него, ловить с наслаждением губами тихие вздохи и нежные стоны. — Я с ума от тебя схожу, — слышит томный голос над ухом. — Тогда не отталкивай меня. Чимин поглаживает узкие бедра, внимательно рассматривает опухшие, красные губы, приоткрытые в сбитом дыхании. Он прижимает к себе хрупкое тело крепко, так, чтобы двигаться тяжело было, и Юнги удивленно выдыхает, заторможенно обнимает за талию, укладывает щеку чуть ниже ключиц, вслушивается в тишину. — Я люблю тебя, — говорит тихо. — Я немного не в форме, — бормочет Чимин, — я занимаюсь, диеты просматриваю, скоро приведу себя в порядок. Юнги ничего не отвечает, вместо всех слов просто задирает его футболку, целует мягкий живот и бока, гладит спину. Рокочет довольно, от чего Чимин замирает в удивлении. Рокот Юнги редкий, чаще всего он вырывается лишь в течку, реже рядом с Виеном. — Ты прекрасен, — говорит с улыбкой. Чимин резко поднимает его на руки, несет в зал, где кладет на диван чуть небрежно, хотя и трепетно, нависает над ним и рассматривает удивление в ясных глазах. Юнги рокочет громче, тянется к шее и чуть прикусывает кожу на кадыке. — Как ты хочешь? — задыхаясь, спрашивает Чимин. Юнги краснеет, смущенно отводит взгляд в сторону, ему хочется почувствовать себя слабым и подчиненным нежностью, но в то же время ему слишком страшно от мыслей, что Чимин не захочет сегодня брать на себя главную роль. Но тот по реакции понимает ответ, усмехается и ловко снимает с тонких ног штаны, открывая себе вид на мокрые боксеры, которые также летят в сторону. Он прикусывает тазобедренные косточки, оставляет дорожку из засосов на внутренней части бедра, вдыхая жадно сладкий запах. Ему искренне не понять, как он может в таком своем виде: с грязным волосом, небольшими прыщиками, пухлым животом и бедрами, — вызывать желание. Только вот Юнги, вопреки всем сомнениям и страхам, под ним горячий и отзывчивый, ласковый и податливый. Он постанывает тихо, заглушая стоны хриплым дыханием. Чимин осторожно переворачивает его на живот, ставит на колени и приникает губами к мокрым ягодицам. Он пару мгновений ласкает спину кончиками пальцев, но уже совсем скоро переводит ладони на грудь и сжимает соски, одновременно с этим проникая языком внутрь. Юнги хрипло, низко стонет, насаживается бедрами на язык. Совсем скоро он начинает дрожать, и Чимин отстраняется, снимает штаны с боксерами и плавно входит. Он гладит Юнги спину и бедра, постепенно ускоряясь, поднимает его с локтей, прижимая спину к своей груди и мягко кусает ухо. Им хватает всего пары минут быстрого темпа, резко переходящего в неторопливый и обратно, чтобы устало упасть на диван и прижаться друг к другу в послеоргазменной неге. Чимин всматривается в сонные глаза, прижимает голову к своему плечу. Он пережидает чуть больше пяти минут и только тогда заставляет себя встать, чтобы взять полотенце, намочить его, вернуться к тревожно оглядывающемуся Юнги и осторожно смыть с него все следы страсти. Молчат до тех пор, пока не приходят в спальню и не ложатся спать. Юнги укладывает голову на грудь Чимина, согревается его теплом и лаской. — Не могу поверить в то, что все позади, — говорит тихо. — Я сдал экзамены, поступил в вуз и через пару дней уже уеду. Чимин сглатывает горечь осознания той же мысли. Ему тоже не верится в то, что следующая ночь будет последней, которую они проведут вместе, но она же и будет самой короткой. Вылет совсем рано, придется вставать в четыре утра, чтобы успеть все сделать. Обидно до комка горле отпускать личное солнце за несколько сотен километров. Они провели вместе так ничтожно мало времени. Чимин пытается урвать рядом каждую минуту: по ночам долго рассматривает умиротворенное лицо, днем не отпускает от себя никуда и ворчит, стоит Юнги заикнуться о прогулке с Сокджином. Казалось, вот только что ему дарили смущенно упаковку клубничного чая, вот только что на этой же кровати они лежали в гнезде, наслаждаясь теплом, а сейчас уже наступила пора расставаться. Чимин улыбается легко воспоминаниям и морщится от некоторых ссор, всплывающих в памяти. Чего только стоит недавний скандал, который изрядно попортил нервов обоим. Юнги приревновал его к Кихену, потому что они стали много времени проводить вместе. Чимину нужны были советы и тот, кто сможет в случае чего предотвратить роковые ошибки. Да и страх за то, что придется раньше выходить на работу, давил не меньше. Кихен тогда стал опорой, помог со страхами и неуверенностью, молча стал присылать деньги на карту, не слушая возмущений. Он побоялся справляться со всем в одиночку, а опереться на Юнги не решился, тот дерганный ходил из-за приближающихся экзаменов, давить на него еще и распашонками не хотелось. И без того уставший из-за учебы подросток стал чувствовать себя ненужным, потому что внимания стало не хватать. Просмотры фильмов и посиделки на кухне сократились, поцелуи и объятья стали редкостью, а разговоры по душам заменила скрытность, которая окончательно сломала переживаниями. Все вылилось в большую ссору, после которой найти Юнги удалось через день у Сокджина. Чимин вымаливал прощение, рыдая едва ли не в голос. Он помнит ярко обиду и страх, смешавшиеся в груди, помнит как его за плечи поднимали с пола, чтобы обнять, как можно крепче, но из-за слабости ноги опускали на пол обратно, поэтому его усадили на колени. Только вот совсем не помнит слов, которые ему говорили, не помнит и своей дрожи, напугавшей Юнги невероятно сильно, так, что он уже не понимал, как остановить все, предотвратить. Ему ведь хотелось лишь спрятаться от обиды в любимых глазах, вытравить из головы слова, оцарапавшие душу: «То есть ты такого обо мне мнения?», — а не доводить до истерики, граничившей с нервным срывом. Чимина удалось успокоить только едва слышными мелкими вопросами и крепкими объятьями. — Не молчи, — просит Юнги, вытягивая из воспоминаний, как из трясины. — Я горжусь тобой и… и я буду скучать очень сильно. — Обещай снова взять меня домой. — Обещаю, — хриплым шепотом отвечает Чимин и устало прикрывает глаза, медленно засыпая. Минуты спокойствия длятся недолго, их разрывает проснувшийся Виен, и Юнги осторожно поднимается с груди, чтобы успокоить требовательный плачь, как можно быстрее, пока он не потревожил чуткий сон. Осталась всего пара ночей, которые дадут ему возможность позаботиться, и у него нет ни одного основания ими не воспользоваться.