Возьми меня домой

Проходит долгий час, пока Кихен окончательно успокаивается и помогает Чимину подняться с пола, на что тот забавно кряхтит, но упрямо ничего не говорит, лишь виновато смотрит на укусы, синяки и засосы, украсившие бледную кожу. Он позволяет отвести себя в зал, но не дает самолично обработать раны, забирает из по прежнему дрожащих рук мазь, бинты и лейкопластыри. Тишина прерывается только болезненным шипением и едва слышными просьбами потерпеть. Чимин робко дует на кровоточащую рану от укуса и смущается от легкой, ласковой улыбки. Странное согревающее тепло разливается в груди, от него мышцы постепенно расслабляются и нервно поджатые губы принимают привычный вид. — Что мы скажем Юнги? — шепотом спрашивает, осторожно приклеивая пластырь на укус. — Ничего. Ложь мы придумать не сможем, а правду ему знать незачем, — устало говорит Кихен и расслабленно облокачивается спиной на стену. — Он может обидеться. — Чимин~и, — ласково тянет тот в ответ, — тебе не о чем беспокоиться. *** Кихен ошибся. Беспокоиться есть о чем. Юнги весь день выпытывает правду у обоих, и если Кихен ловко пресекает все разговоры категоричным отказом и «тема закрыта», то Чимин оказывается в ловушке. Он не смог грубо ответить, и теперь не может игнорировать бесконечные вопросы в любимых глазах и обиду на их дне. Юнги демонстративно с ним не разговаривает, не ластится и только ночью привычно прижимается к теплому боку, засыпая после трудного дня. Чимин теряет сон окончательно. По ночам он лежит с закрытыми глазами, машинально поглаживает по спине Юнги и лениво приоткрывает веки, когда тот меняет положение во сне или случайно слабо пинается. Тяжело выдерживать холод всегда теплого личного солнца, поэтому он тихо роняет слезы, пропитывает ими подушку, и мысленно просит прощения. Если бы секрет принадлежал ему, Юнги узнал бы все обязательно. Видеть его обиду просто невыносимо, но Чимин не имеет права делиться чужой тайной, поэтому остается терпеть. И сейчас шепотом, проговаривая спящему подростку бессмысленные оправдания, Чимин рассыпается на мелкие осколки, покусывает губы, сдавливая всхлипы, а потом тихо ойкает, когда живот словно каменеет. Он делает глубокий вдох, игнорирует дискомфорт от ложных схваток, только жмется к шее носом, дышит апельсином, совсем забывая о том, что недавно лил слезы и теперь его лицо мокрое, а дыхание сбитое шмыганиями, поэтому ненамеренно будит Юнги, сонно забурчавшего что-то нечленораздельное и машинально обнявшего крепче. Чимин даже замирает испуганно, настороженно вслушивается в тихое дыхание, даже не замечая, как легкая боль в животе проходит. Роды все ближе и ближе. Страх и паника их ожидания давит все сильнее и сильнее. Хочется малодушно спрятаться от всего где-нибудь и переждать бури боли и паники. И, на самом деле, от этого обида на Юнги расцветает в груди. Она, словно роза, вонзается шипами в руки и беспощадно сдирает кожу. Чимин нуждается в поддержке и заботе, как в воздухе, но не получает желаемое. Он не виноват в том, что не может рассказать о произошедшем, но все равно вынужден страдать от того, в ком видел защиту. От такой несправедливости в глазах снова начинает щипать, а ребенок обеспокоенно ворочается в животе, чем неизбежно причиняет боль. Чимин пытается встать с кровати, чтобы успокоиться, умыться, выпить воды, но его не пускают, сжимают в объятьях крепче, поэтому он пораженно замирает и поднимает робкий взгляд на уставшего, сонного, растрепанного Юнги, теряется в блеске его глаз, который едва виден в темноте, но заметен благодаря бликам огней города, бросающего тусклый свет в комнату. Чимин открывает рот, чтобы что-то сказать, но не находит в себе сил и лишь тычется беспомощно лбом в плечо. Юнги тоже не спешит что-либо говорить, но теперь он не просто обнимает за спину, а поглаживает по волосам, запутывая пряди, успокаивает. — Я люблю тебя, — шепчет наконец хрипло, — и это ничто не может изменить. — Прости меня, если бы я мог рассказать… Юнги растирает слезы Чимина подушечками пальцев, оглаживает зону под глазами, мокрые ресницы, влажные щеки и крылья носа, трепетными касаниями унимает всхлипы. — Скажешь что-нибудь? — прикрывая глаза, тихо произносит тот. — Я привык к тому, что папа все скрывает. Его жизнь для меня — загадка. Но я не хочу того же с тобой, не утаивай ничего, прошу, — с надломом шепчет Юнги и нервно сглатывает, стараясь расцепить невидимые оковы на шее. Чимин кивает несколько раз, покрывает лицо поцелуями, с удовольствием ложится на плечо и удовлетворенно выдыхает, когда его прижимают к себе ближе, обвивая поясницу рукой. — Спи, хен. Влажный поцелуй в лоб усыпляет тревогу. Бессонные ночи наваливаются, как ком, и едва тревога утихает, утаскивают в крепкий сон. Чимин еще некоторое время вслушивается в тишину, прерывающуюся лишь звуками из соседних квартир и дыхания над ухом, всматривается в неплотную тьму пару мгновений и засыпает, удобнее устроившись в объятьях. *** Сумки с вещами на пороге квартиры смотрятся очень грустно, поэтому им внимания уделяется совсем мало. Чимин делает вид, будто они не ему принадлежат, а Юнги, мельтешащему по всей квартире в поиске удобных тапочек, которые он же выбирал в магазине битые тридцать минут, потому что нужны были самые мягкие и уютные. Его суета навевает дичайшую тоску. Даже запах апельсинов становится вязким, но, несмотря на это, дыхание все равно жадное, выдающее желание надышаться перед уездом туда, где пахнет лишь медикаментами. Почему четыре недели промчались так быстро? Наконец Юнги находит те самые мягкие тапочки, аккуратно кладет их в сумку, довольно выдыхает, останавливаясь рядом. Он улыбается ласково, глядя в глаза расстроенному Чимину, целует его игривым чмоком в губы. — Все хорошо, хен. Совсем скоро мы будем распаковывать вещи, вот увидишь! — Может роды дома не так уж и опасно? — Хен! Юнги смеется и вместо слов протягивает куртку, сам накидывает ее на плечи Чимину. Он едва не силой вытягивает из квартиры за ладонь, в другую беря сумку, что-то говорит про такси, ожидающее их внизу, и игнорирует тихий скулеж, поникшего Чимина, лишь поглаживает костяшки подушечкой большого пальца да чуть больше феромонов выпускает. Всю дорогу до больницы его голос разбивает напряженную атмосферу, даже Кихен, сидящий на переднем сидении молчит, только уголки губ приподнимает, когда бросает на них теплый взгляд. Он во многом помог, когда пришлось быстро покупать вещи в больницу, рассказал о своем опыте, о том, как скучно было просто лежать в палате, потому что никто не посоветовал ему взять с собой книгу или что-то из рукоделия; посоветовал разделить все вещи на период до родов и после них, чтобы не тащить целый чемодан, но Юнги все равно настоял собрать обе сумки, а потом взять нужное. Чимин пошутил, что ему просто лень будет самому собирать все вещи, только вот когда повисла неловкая минута, смеяться перестал. Он пожаловался на него Кихену, но тот лишь тепло посмеялся и растрепал ему волосы, от чего по шее пробежали мурашки. И сейчас, провожая Минов, Чимину приходится сдерживать слезы. Он слишком сильно привык к их постоянному присутствию, помощи и теплу, чтобы вот так просто остаться одному. Даже украдкой поцеловать Юнги не получится, слишком много глаз вокруг, хотя тот так чувственно мимолетно трется носом о шею, что это смело заменяет любое другое проявление любви. Он, поколебавшись, снимает кофту с себя и протягивает ее. Чимин умиляется его румянцем, пока принимает вкусно пахнувшую одежду. Кихен все это время лишь поддерживающе улыбается, но обнять не решается, вместо этого берет слово не скучать, а сам обещает часто звонить и писать. Когда Чимин остается один, ему внезапно становится понятно, насколько страх в нем силен. От него легкие сжимаются, дыхание срывается, а на виски давит, — все это вместе превращает тело в мягкое желеобразное нечто, неспособное трезво мыслить. Еще сохранившая тепло и запах апельсинов кофта перенимает внимание от мыслей на себя. Чимин заворожено следит за тем, как пальцы в ней тонут, пока перебирают мягкую ткань, улыбается слабо уголками губ и зарывается носом в нее, делая жадный вдох, и внезапно вспоминает, как Юнги попросил его испечь печенье, и он возился с ним все утро, а в итоге готовили они вместе, потому что терпение Чимина закончилось на том моменте, когда сахар внезапно оказался замененным солью. Кихен, конечно, похвалил их труды, но накормил своим печеньем, убрав камнеообразные кусочки теста куда-то подальше. Это был один из тех немногих дней, в которые Юнги совсем не думает об учебе и расслабляется в кругу близких. Иногда ему трудно выбрать, с кем провести время: с друзьями или семьей. Времени не хватает, но, какой бы выбор он не сделал, видеть его отдохнувшим — радостно. *** К моменту, когда схватки учащаются до нескольких в час, Чимин уже не боится рожать. Он устал и даже жалуется на это Юнги, навещающему его почти каждый день, на что тот лишь посмеивается и в лоб целует, расслабленно выдыхая. У него круги под глазами цветом ночного неба, а в зрачках звезды сияют едва заметно, часто его речь прерывается зевком. Экзамены начнутся уже через два месяца. Тревога от их приближения и изматывающая подготовка лишают сил, опустошают его. Чимину даже приходится выгонять Юнги домой, чтобы тот поспал и отдохнул, пытается поддержать и совсем редко жалуется на боли в спине, хотя с удовольствием рассказывает о всем, что происходит с ним, пока они не могут быть рядом постоянно, и радуется заливистому смеху в ответ на: — Мне нужно пить много и постоянно, ходить в туалет часто. Колесо сансары какое-то… Чимин скучает невероятно сильно, поэтому наслаждается каждым касанием и взглядом, согревающим изнутри. Он просит врачей позволить Юнги быть рядом едва ли не до самого рождения ребенка, потому что только его забота немного облегчает изматывающую боль и жар во время схваток. И те хмурятся, не совсем одобряя такую затею, все-таки чаще всего с омегами в такие моменты их мужья, но сдаются под напором бескомпромиссного: «Я сирота и отец-одиночка, а поддержка мне нужна». Так Юнги стал окружать своим теплом и светом, пока Чимина разрывает от различных чувств: тошнота, озноб, жар. Он делает ему прохладные компрессы на лоб, тихо рассказывает о том, как готовится к экзаменам, о пробниках, которые начнутся на следующей неделе, гладит по волосам, мысленно умоляя потерпеть. Настоящие схватки длятся в общей сложности около десяти часов, пока раскрытие не становится полным, и Чимина не увозят, Юнги остается только быстро прошептать: «Я рядом», — сжать ладонь в своей и ждать, когда все закончится. В ушах стоят болезненные стоны, и сердце разрывается от желания забрать все страдания себе, чтобы хрустальные слезы не скатывались по красным щекам. Даже представить трудно, каково приходится Чимину, раз он в панике от осознания происходящего, звал жалобно: — Я не хочу, — шептал, заглядывая в глаз своими, полными слез, — мне страшно. Юнги просил потерпеть и целовал в лоб, ласково гладил щеку, прятавшего лицо в изгибе шеи Чимина. А теперь вздрагивает от каждого сдавленного крика в коридоре и ходит из стороны в сторону возле палаты, откуда раздаются стоны, сгоняет с глаз слезы. Он резко останавливается, когда все затихает, но потом возобновляет движения одновременно с еще одним душераздирающим воплем. — Юнги, сядь, не мельтеши, — со вздохом произносит Кихен, примчавшийся, как только ему позвонили. Тот повинуется, садится резко, грузно выдыхает. — А если что-то не так пойдет? А если кровь не смогут остановить? А если… — Успокойся, все будет хорошо, Чимин сильный, почти не кричит. Вот я, когда рожал тебя, такие концерты давал, все отделение слышало, — посмеивается Кихен и гладит пальцами ему щеку. — Ты такой маленький был, я боялся брать тебя на руки, мне казалось, что хватит одного неловкого движения, чтобы причинить тебе боль. Знаешь, многие омеги спят со своими детьми, чтобы их сон был спокойнее, но я думал об этом с ужасом… Ты же такой крохотный, я лучше успокою тебя несколько раз ночью, чем случайно придавлю во сне. Юнги улыбается едва заметно, успокаивается от ласки в родном голосе и касаниях. — Спать ты мне не давал, конечно, совсем, — продолжает Кихен, — стоило уснуть, как ты тут же поднимал крик, возмущался страшно, но зато всегда успокаивался, когда я тебе напевал колыбельную, а еще смеялся, когда я терся о твой нос своим. Кихен и сейчас повторяет это действие, а Юнги хихикает, тут же смущаясь. — Ну пап, — тянет, чуть-чуть отталкивая от себя. — С Чимином и с ребенком все будет хорошо, обещаю, — улыбается ярко, отстраняется. — Надеюсь. *** Когда все заканчивается, Чимин чувствует себя так, словно его пропустили через соковыжималку, но вместе с тем эйфория накрывает его с головой ровно в тот момент, когда ему на грудь кладут его кроху и укрывают их покрывалом. Он слабо улыбается, не сводя глаз с ребенка, и неожиданно для себя же понимает, что спать ему не хочется, слишком сильно счастье и радость от того, что девять изнуряющих месяцев позади. *** Юнги осторожно входит к нему в палату, ступает едва слышно по полу. Крадущаяся поступь настолько осторожна, что даже бахилы не шуршат. Он проходит к спящему с ребенком на груди Чимину, мягко целует его в лоб, убирая все еще влажные пряди в сторону, робко вкладывает в маленький кулачек ребенка указательный палец, не решаясь прикоснуться к сморщенному личику и садится рядом на стул. Его сюда пропустили со скрипом сердца и ворчанием о том, что можно было уже до завтра потерпеть, а сегодня дать отдохнуть, но улыбку в ответ на поток сбивчивых благодарностей никто не сдержал. Тишина в палате держалась минут десять от силы, в течение которых Юнги любовался спящим и вымотанным Чимином, разрываясь от любви и восхищения. Он, словно тысячу лет не видел его, настолько жадно рассматривал пухлые губы, искусанные во время попыток сдержать крики, широкие скулы и мягкие щеки с легким румянцем, пока ребенок не начинает хныкать. Юнги сам не знает, что им движет, когда он берет его на руки и осторожно прижимает к груди, успокаивая запахом и теплом, давая привыкнуть к себе. — Чш, кроха, засыпай, мы же не хотим разбудить папу, верно, маленький? — мурлычет и не замечает, как за ним следят из-под прикрытых век. Он убаюкивает нежным покачиванием и едва слышным рокотом, трется осторожно кончиком носа о нос, а когда убеждается, что ребенок крепко спит, укладывает его на специальную кроватку, предназначенную для него. Фигура Юнги залита теплым светом, из-за чего смотреть на него становится сложно. Солнечные лучи подсвечивают кожу и путаются в темных волосах. Чимин глядит на него с тихой нежностью, смаргивает влагу с глаз, подавляя всхлип. Он и сам-то понять не может, почему плачет. Просто Юнги слишком красивый и слишком родной, и малыш в его руках слишком маленький, а вместе они смотрятся так правильно и гармонично, что сердце разорваться готово от любви. Его тянет подойти к ним, но одновременно с этим слабость в теле мешает осуществить желаемое, но Юнги сам подходит к нему, берет ладонь в свои трется носом о нее, целует костяшки и пальцы. — Ты невероятный — выдыхает. — Поцелуй меня, - практически не слушая, отвечает Чимин. Юнги тут же выполняет просьбу, касается полных губ трепетно и ласково. Чимин охватывает его лицо ладонями, смотрит в глаза пытливо. Тихо вздыхает, купаясь в обожании, скрытом во взгляде. Он поднимается с трудом, садится спиной к изголовью. Юнги понимает его желание и подносит крепко спящего ребенка. Чимин нежно оглаживает щечку большим пальцем, улыбается ласково. — Такой крошечный, — шепчет и поднимает взгляд на притихшего Юнги. — Иди к нам. Юнги осторожно ложится рядом с краю, прикрывает глаза. Покой и чувство безопасности окружают его со всех сторон. Из груди невольно рвется рокот. Чимин прижимается к нему чуть ближе, трется о плечо виском. И он, вопреки белой палате, чувствует себя дома. — Как тебе имя Виен? — тихо спрашивает Чимин. — Не хотел выбирать имя до рождения, боялся, что сделаю это зря. Пак Виен. Юнги накрывает его руки своей, улыбается ласково. — Прекрасное имя, — он мнется пару мгновений, пока не решается сказать трепетную и нежную фразу, — спасибо, что взял меня домой. И не поясняет ничего, несмотря на удивленный взгляд.