Сакральная жертва

Утро началось с того, что Майки отказался выходить из комнаты. — Я не пойду завтракать, — заявил он через дверь. — Пока этот белобрысый сидит за столом — я не ем. Шиничиро стоял по ту сторону с тарелкой риса и чувствовал, как затекает рука. Девушка внутри проснулась и выдала короткое — не вслух, но очень громко в голове: «Ему четыре. Четыре года. И он уже устраивает голодовку. Прекрасно. Просто прекрасно». — Манджиро, — сказал он вслух. — Твой рис стынет. Изана сидит на другом конце стола. Ты даже не увидишь его. — Я знаю, что он там. Этого достаточно. Шиничиро развернулся и пошёл обратно на кухню. Эмма уже сидела на своём месте, Изана — на своём. Между ними зияла пустота, которую занимал бы Майки, если бы не его личная трагедия. Изана ковырял палочками омлет с таким видом, будто тот мог взорваться. — Он из-за меня? — спросил Изана, не поднимая глаз. — Нет, — соврал Шиничиро. — У него характер. Это врождённое. Эмма тихо подвинула к пустому месту Майки тарелку. Просто на всякий случай. «Надо их чем-то занять, — подумал Шиничиро, глядя, как Изана давится омлетом, а Эмма нервно теребит рукав. Иначе к обеду тут будет зона боевых действий. А к ужину — братская могила». Он отставил чашку и сказал: — После завтрака идём в додзё. Все. Изана поднял голову. В его глазах промелькнуло любопытство. — Я не дерусь. «Ага, конечно, не дерется он. Расскажи это кому-нибудь ещё, Изана». — А я и не заставляю. Просто будешь смотреть. Или помогать мне с Эммой. Изана помолчал. Потом почти незаметно кивнул. Эмма просияла. Изана этого, кажется, не заметил. Или сделал вид.

***

В додзё пахло деревом и лёгкой пылью — с утра никто не проветривал. Шиничиро отодвинул сёдзи, впуская свет и прохладный воздух, и посторонился, пропуская поток детей. Додзё семьи Сано не был большим — тридцать татами, старая груша в углу, пара макивар, пыльная полка с потрёпанными грамотами. На стене висел каллиграфический свиток с иероглифом «Терпение». Шиничиро иногда думал, что свиток повесили специально для него. Или, может, для деда — когда тот ещё был молодым и тренировал первых учеников. Теперь учеников не было, а свиток остался. Как напоминание. Или как предупреждение.  Дед Мансаку уже сидел на своём месте у дальней стены с чашкой чая. Увидев процессию — Шиничиро с Эммой идущая хвостиком. Она прошла аккуратно, сняв обувь у порога и поставив её ровно. Мрачного Изану и плетущегося сзади Майки, который так и не соизволил выйти на зов, но в последний момент всё же увязался следом, — дед хмыкнул в усы и ничего не сказал. Только взгляд его на мгновение задержался на Изане. Оценивающе. Не враждебно. — Всех привёл? — спросил он, когда Шиничиро зашёл. — Всех. Взгляд остановился на Изане: — Изана драться будет? — Посмотрим. — Аптечка на полке. Бинты пополнил. На всякий случай. Изана посмотрел на деда с подозрением, но промолчал.  Шиничиро едва успел расстелить татами, когда дверь додзё с грохотом отъехала в сторону. Бенкей Кейзо в тринадцать лет выглядел как медведь в подростковой линьке — крупный, широкоплечий, с вечно взъерошенными волосами и таким громким голосом, что свиток с иероглифом «Терпение» на стене, кажется, покачнулся. За его спиной стоял Такеоми Акаши. Ленивый прищур, руки в карманах, зубочистка в зубах, которую он таскал, подражая каким-то якудза из фильмов. А за его плечом — Вакаса, вид у которого был такой, будто он только что проснулся и ещё не до конца определился, спит он или нет. Леденец во рту перекатывался из одного угла в другой. — Вы чего здесь? — спросил Шиничиро, чувствуя, как начинает дёргаться левый глаз. «Их только не хватало, блять» — Я сказал ему, что ты детей тренируешь, — объяснил Бенкей, проходя в додзё и плюхаясь на скамейку у стены. — Такеоми не поверил. Захотел посмотреть. — Не то чтобы не поверил, — уклончиво сказал Такеоми, оглядывая зал. — Просто... это выглядит забавно. — Это выглядит как хаос, — уточнил Шиничиро. — Ну да. Забавный хаос. Бенкей уже распаковывал свои свёртки — они оказались бутербродами. Он протянул один Такеоми, тот машинально взял. Вакаса деловито отказался. Дети моментально забыли про тренировку и переключились на еду. Даже Изана подошёл ближе, хотя и сделал вид, что ему совершенно всё равно. — Это кто вообще? — спросил Такеоми, кивая на Изану. — Изана, — ответил Шиничиро. — С сегодняшнего дня живёт у нас. — Ещё один? Ты их что, коллекционируешь? Бенкей заржал. Такеоми закатил глаза. — Погоди, — сказал Такеоми, загибая пальцы. — Значит, есть Манджиро. Есть Эмма. Теперь этот, белобрысый. И Баджи, который, насколько я понимаю, живёт у тебя примерно через день. Я ничего не пропустил? — Заткнись.  Бенкей широко ухмыльнулся. Такеоми внимательно посмотрел на Изану. Вакаса ничего не сказал — просто прошёл вдоль стены и уселся в углу на скамью, вытянув ноги. — Мы, вообще-то, спешили, просто решили заглянуть, — напомнил Такеоми, но уже не так уверенно. — Валите куда шли, — беззлобно отозвался Шиничиро уже привыкший к выходкам друзей. — И пропустить как ты строишь мелкоту? — хохотнул Бенкей. — Ни за что. Такеоми помедлил секунду, потом пожал плечами и опустился на скамью рядом с Вакасой. В этот момент дверь снова хлопнула, и в додзё влетел Кейске Баджи — взъерошенный, с развязанным поясом и горящими глазами. — Я пришёл! Кого бить?! «Тут вообще кто-нибудь нормальный есть?» — тоскливо подумал Шиничиро, кое-как поймав его за плечо. — Никого. Сначала разминка. — Ску-у-учно, — протянул Кейске, но подчинился. Разминка пошла не по плану с первой минуты. Шиничиро построил детей в более-менее прямую линию. Это заняло четыре минуты и стоило ему трёх окриков, двух угроз и одного физического перемещения Кейске за шкирку. Майки встал с краю, демонстративно развернувшись к Изане спиной. Изана этого будто не заметил. Эмма встала между ними — сама вызвалась, и Шиничиро мысленно поставил ей плюсик за дипломатию. — Наклоны. Раз, два, три... Кейске на втором наклоне потерял равновесие и врезался головой в колено Майки. Майки взвыл и толкнул его в ответ. Кейске, недолго думая, вцепился зубами в рукав его кимоно. Завязалась потасовка. — Кейске, отпусти. Манджиро, прекрати его дубасить. — Шиничиро разнял их, чувствуя, как ломит в висках. Скамейка зрителей оживилась. — Давай, малой, не сдавайся! — гаркнул Бенкей, обращаясь к Кейске. — Иди в корпус! Чего ты рукав жуёшь, ты его роняй! — Бенкей, не подначивай, — бросил Шиничиро через плечо. — А что?! Мужик растёт! Сразу видно — боец! Такеоми молчал. Он смотрел не столько на детей, сколько на Шиничиро. На то, как тот поправляет Эмме стойку — осторожно, одними кончиками пальцев, будто она фарфоровая. Как кладёт руку на плечо Изаны и что-то тихо говорит ему на ухо — и тот, сперва дёрнувшись, вдруг расслабляется и кивает. — Ты гляди, — пробормотал Такеоми. — С ним даже тот пацан из Йокогамы не спорит. — Потому что Шин не орёт, — неожиданно подал голос Вакаса. — Он просто делает. Пока ты думаешь, что сказать, он уже всё исправил. Бесит. Бенкей хмыкнул. Такеоми промолчал, но что-то в его лице дрогнуло. — В пары, — скомандовал Шиничиро. — Манджиро, Кейске. Изана, смотри пока. Майки и Кейске вышли в центр круга. — Изана, — позвал Шиничиро. — Иди сюда. — Я же сказал: я не дерусь. — Я знаю. Постой просто со мной. Поможешь поправлять Эмме стойку. Изана помедлил. Потом встал и подошёл. Встал рядом, чуть позади Шиничиро, и замер там, как истукан. Шиничиро почувствовал это — его присутствие за плечом, — и что-то внутри чуть расслабилось. Схватка Майки и Кейске тем временем шла полным ходом. Майки атаковал — быстро, яростно, без техники, просто молотил руками и ногами, как маленький вентилятор. Кейске защищался как мог — то есть пытался укусить, а когда это не удавалось, просто бросался вперёд всем телом. — Он как таракан, — заметил Изана с интересом. — Не дохнет. Шиничиро хмыкнул. — Кейске, ноги шире! — рявкнул Бенкей. — Ты что, на лыжах?! — Майки, не задирай подбородок, — добавил Вакаса, даже не повышая голоса. — Один удар — и ты в нокауте. Шиничиро покосился на них через плечо. — Вы вообще за кого болеете? — За справедливость, — серьёзно ответил Бенкей. Такеоми фыркнул так, что зубочистка едва не выпала. В итоге Майки уложил Кейске на лопатки — в третий раз за десять минут. Кейске засопел, заморгал часто-часто, но не заплакал — только сел и сердито уставился в пол. — Я проиграл, — буркнул он. — Опять. Шиничиро присел рядом. — Ты не проиграл. Ты учился. В следующий раз продержишься дольше. — Точно? — Точно. А теперь иди попей воды. Кейске вытер нос рукавом и поплёлся к скамейке. Бенкей протянул ему свою флягу без комментариев. Кейске взял. Глотнул. Вернул. Так и сидели рядом: здоровенный подросток с косичкой и мелкий взъерошенный пацан со сбитыми костяшками. Вакаса, наблюдавший эту сцену со своего места, вдруг подал голос: — Шин-чан. — Чего? — Ты ему стойку поправил. Белобрысому. — Вакаса кивнул на Изану стоящему в конце зала. — Он сначала дёрнулся. Я думал, он тебе врежет. — Он не дерётся, — как то не уверено произнес Шиничиро и покосился на Изану. — Дело не в этом. — Вакаса почесал переносицу. — Он смотрит на тебя так, будто ты — единственный взрослый здесь. Ты это понимаешь? Шиничиро промолчал. В горле встал ком. «Я знаю. Поэтому я не могу его подвести. Не могу подвести никого из них». Он не сказал этого вслух. Но Вакаса, кажется, понял и так. Он снова закрыл глаза и перекатил леденец на другую сторону — жест, означавший «я всё сказал, дальше сам». Тем временем, пока мальчики переводили дух, Эмма стояла в углу и повторяла движения, которые Шиничиро показывал в начале. Одна. Без команды. Губы сжаты в тонкую линию — та самая, знакомая уже Сано-упёртость. — Эмма, — позвал Шиничиро. — Иди сюда. Она подошла. Посмотрела с ожиданием. — Хочешь попробовать бросок? Она замерла. Потом быстро, как будто боясь, что разрешение отберут, кивнула. Шиничиро показал простейший захват. Эмма повторила — медленно, но точно. Он поставил перед ней Кейске. — Бросай. — Давай, — сказал Кейске. — Я готов. Эмма шагнула, потянула — он не поддался. Второй раз тоже. В третий раз Кейске рухнул на татами с грохотом, который был явно громче, чем требовал бросок трёхлетней девочки. — Ты поддался! — тут же заорал Майки. — Я видел! Ты сам упал! — Ничего я не поддавался, — Кейске поднялся и отряхнулся. — Просто поскользнулся. У вас татами скользкие. — Ничего они не скользкие! — Скользкие. — Не скользкие! Эмма посмотрела на свои руки, на Кейске, на Шиничиро — и улыбнулась. Не та слабая, испуганная полуулыбка, что раньше. Настоящая. До ушей. Изана, наблюдая за ней, тоже едва заметно улыбнулся. Шиничиро отвел взгляд, чтобы не дать волю чувствам. — Спасибо, — сказала она Кейске. — За что? — буркнул он, отводя глаза и краснея. — Я поскользнулся. Говорю же. Бенкей на скамье хмыкнул: — Этот пацан — он не просто кусачий. Он ещё и джентльмен. Слышь, Шин, у тебя тут интересные кадры подрастают. Шиничиро на это лишь хмыкнул не скрывая ухмылки. К концу тренировки на скамейке стало теснее: Кейске сидел с одного края, Бенкей с другого, Такеоми между ними. Вакаса по-прежнему полулежал, прикрыв глаза, — то ли спал, то ли делал вид. А когда Шиничиро объявил перерыв Такеоми подошёл к нему. — Шин. Разговор есть. — Валяй. Такеоми помолчал. Потёр затылок. Вид у него был непривычно серьёзный. — Харучиё. Мой младший. Он в последнее время... — Такеоми тщательно подбирал слова, глядя в стену. — Совсем с катушек слетел. Дерётся, орёт, дома никого не слушает, отец его за это лупит. Сенджу от него шарахается. Я думал... — Он замолчал и потёр переносицу — точь-в-точь как сам Шиничиро делал в минуты отчаяния. — Может, ему сюда? Как твоим? Ну, пусть тоже приходит. Может, дисциплина поможет. Шиничиро прикрыл глаза. Девушка внутри него сильно замотала головой в страхе. «Нет. Нет. Нет. Харучиё. Еще его не хватало. И так проблем выше крыши». — Я не волшебник, Такеоми, — сказал он вслух.  — Я знаю. Но... — Такеоми замялся. — Блять, Шин, я не знаю что с ним делать. Я ору на него, потому что не знаю, как иначе. А ты... — А я тоже ору, — перебил Шиничиро. — Просто ты этого не видел. — Не-е-ет, — вдруг протянул Бенкей, который, оказывается, подслушивал. — Ты не орёшь. Ты... это... как там... «Манджиро, иди сюда, или никаких дораяки до конца времён». Вот это — не ор. Это переговоры с террористами. Ты, Шин, главный переговорщик с террористами всего Канто. Такеоми не решался посмотреть в глаза Шиничиро. — Короче. Я могу привести Харучиё? И Сенджу тоже — пусть хоть на Эмму посмотрит, как люди тренируются. Шиничиро представил себе Харучиё — будущего Санзу, который в каноне убьёт не задумываясь. Представил Сенджу — девочку, которая вырастет сильнее всех вокруг, но никогда не сможет достучаться до брата. Представил Такеоми, который сейчас стоит перед ним — тринадцать лет, наизнанку вывернутая куртка (сегодня, кстати, нормально надетая, прогресс), и пытается быть опорой для семьи, в которой нет других опор. — Ладно, — сказал он. — Приводи. Обоих. Но учти: если они что-то сломают в додзё... — Я лично буду чинить, — закончил за него Такеоми. — И ещё, — Шиничиро поднял палец. — Никаких «чёрных драконов». Никаких разговоров о бандах. Здесь — просто додзё. Просто дети. Понял? — Понял. Такеоми отошёл. Бенкей хлопнул себя по колену: — Ну всё, Шин! Скоро тебе придётся вешать табличку: «Додзё Сано: приют для малолетних бандитов». — Заткнись — приглушенно пробормотал Шиничиро, проводя рукой по лицу. Но девушка внутри уже подсчитывала: «Так, Майки, Эмма, Изана, Кейске, где-то там шатается Казутора... Теперь Харучиё и Сенджу. Зашибись. Просто зашибись». В этот самый момент дверь додзё приоткрылась. Тихо. Почти неслышно. На пороге стояла женщина. Обычная, уставшая, в пальто не по сезону. За её юбку держался маленький мальчик. У него были золотистые глаза и чёрные волосы. Он смотрел в пол отсутствующим взглядом. Словно его здесь не было. Словно он находился где-то далеко — в месте, куда Шиничиро не хотел бы заглядывать. Женщина переступила с ноги на ногу. Вид у неё был такой, будто она репетировала этот разговор в голове раз десять по дороге и всё равно не была уверена, что делает правильно. — Простите... Сано-кун? — она обращалась к Шиничиро, хотя взгляд её метался между дедом Мансаку, Бенкеем и Такеоми, явно не понимая, кто здесь главный. — Я Ханемия. Мы живём в соседнем квартале. Мне сказали, что тут додзе... вы здесь с детьми... занимаетесь... Она запнулась. Мальчик за её юбкой не шевелился. Шиничиро почувствовал, как воздух в додзё стал гуще. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. — Да, — сказал он. — Это додзё моего деда. Я помогаю с младшими. — Мой Казутора... — она чуть подтолкнула мальчика вперёд, но тот не сдвинулся. — Он очень робкий. Воспитательница говорит, ему нужно больше общаться с другими детьми, больше двигаться... А я... — она снова запнулась. Казутора. Имя молотком ударило в виски. Шиничиро смотрел на ребёнка, стоящего в дверях додзё, и видел всё сразу — золотые глаза, полные ужаса, в темноте гаража; болторез, зажатый в детских руках; темноту августовской ночи, в которой оборвалась жизнь Шиничиро. Кончики пальцем похолодели, он ничего не слышал. На секунду в груди стало тесно и холодно — так, что пришлось сделать глубокий вдох. «Ему четыре. Ему четыре года, и он не знает, что такое болторез. Он вообще сейчас думает только о том, прогонят его или нет». — Конечно, — сказал он вслух, и голос предательски дрогнул. — Пусть заходит. Женщина выдохнула с облегчением, которое не пыталась скрыть, пробормотала что-то про «заберу через час», почти бегом вернулась к машине, и через мгновение двигатель взревел, удаляясь.  Казутора остался на пороге. Не заходил. Смотрел на детей, замерших посреди додзё, как на стаю зверей. Его взгляд метнулся к Бенкею — огромному, шумному — и тут же упал обратно в пол. Он сделал полшага назад. — Казутора-кун, — сказал Шиничиро вслух и опустился на корточки.  Мальчик не ответил. Его золотистые глаза на долю секунды метнулись на Шиничиро — и тут же вернулись к полу. — Хочешь посмотреть, как мы тренируемся? — спросил Шиничиро. — Не обязательно участвовать. Просто посидеть. У нас есть свободная скамейка. Казутора не ответил. — Иди сюда, — сказал Шиничиро. — Вот сюда, на лавку. Тут не кусаются. Последнее он добавил специально, бросив взгляд на Кейске. Тот возмущённо засопел, но, поймав взгляд Шиничиро, осёкся. Казутора не сдвинулся с места. Тогда Шиничиро поднялся, подошёл к нему медленно — так, чтобы каждый шаг был виден, — и протянул руку. — Давай вместе дойдём. Пауза. Пять секунд. Десять. Потом маленькая рука — холодная и очень напряжённая — легла в его ладонь. На скамейке воцарилась тишина. Даже Бенкей перестал комментировать. Он смотрел на Шиничиро и этого нового, съёжившегося мальчика, и что-то в его грубом лице смягчилось. Такеоми так и стоял у стены, скрестив руки. Его взгляд был прикован к Казуторе.  Вакаса приоткрыл один глаз, оценил обстановку и снова закрыл. Но уголок его губ едва заметно дёрнулся вверх. Шиничиро усадил Казутору рядом с собой. Тот сел неестественно прямо, руки сложены на коленях, глаза в пол. — У тебя нет кимоно, — вдруг заметил Майки. — Как ты будешь тренироваться без кимоно? Казутора молчал. — Манджиро, — предупреждающе сказал Шиничиро. — Я просто спросил! — возмутился Майки. — У нас есть запасное. Маленькое. Мне было мало. Может, ему подойдёт. Шиничиро моргнул. Это было... неожиданно. Майки, который ещё утром объявил бойкот всему живому, только что предложил новичку своё старое кимоно. — Принеси, — сказал он. — Если он захочет. Майки сорвался с места и умчался в подсобку. Эмма молча подошла и встала чуть поодаль, разглядывая Казутору с тем же осторожным любопытством, с каким раньше разглядывала Изану. Изана, в свою очередь, не сводил глаз с новоприбывшего. Его фиолетовые глаза смотрели на Казутору с оценкой, но не с враждебностью.  Кейске просто встал рядом и сунул Казуторе в руки свою флягу. — Пей. Там вода. Ты, наверное, хочешь пить.  Казутора молча взял флягу. Посмотрел на Кейске — впервые подняв глаза от пола и не опустив их. Потом сделал глоток. И вернул. — Спасибо, — прошептал он. — Пожалуйста, — серьёзно ответил Кейске, как будто это был обмен важнейшими дипломатическими нотами. Майки вернулся с кимоно — мятым, но чистым. Протянул Казуторе: — Держи. Оно старое, но без дырок. Я проверял. Шиничиро смотрел на эту сцену и чувствовал, как что-то внутри него разжимается. Медленно. Почти болезненно. Остаток тренировки прошёл на удивление спокойно. Казутора так и не решился выйти на татами. Он сидел на скамейке, закутавшись в чужое кимоно, и смотрел, как Майки и Кейске снова сцепились в спарринге, как Эмма повторяет удары, как Изана впервые согласился встать в пару — с Шиничиро. Шиничиро и Изана двигались друг напротив друга — медленно, отрабатывая простейшие блоки. Бенкей пытался комментировать, но Вакаса лениво ткнул его локтем в бок: «Заткнись. Не мешай». — Изана, — тихо сказал Шиничиро, блокируя его неуверенный удар. — Ты напряжён. Всё тело — как доска. Ты не сможешь ударить, если не расслабишься. — Я не хочу бить. Я же сказал. — Тогда просто двигайся. Забудь про «бить». Просто двигайся со мной. Изана выдохнул. И что-то изменилось. Его плечи опустились на полсантиметра. Движения стали чуть плавнее. После тренировки дед Мансаку, который всё это время наблюдал за происходящим из своего угла, вдруг встал и вышел в центр зала. — На сегодня занятия окончены, — объявил он. — Те, кто хочет — могут остаться на чай. У меня есть моти. — Моти! — взвыл Майки так, что в ушах зазвенело. Через пять минут скамейка опустела: дети сидели прямо на татами, сжимая в руках кружки и сладости. Изана и Казутора оказались рядом — чисто случайно, но Шиничиро заметил, что никто из них не отодвинулся. После чая, когда Майки с Кейске умчались во двор, ухватив с собой слабо сопротивлявшегося Казутору, а Эмма пошла помогать деду мыть посуду, Шиничиро заметил, что Изана не ушёл со всеми. Он стоял в углу додзё и смотрел на деревянный манекен — старый, потрескавшийся, с выцветшей краской на месте лица. — Хочешь попробовать? — спросил Шиничиро. Изана не ответил сразу. Потом спросил: — Это для ударов? — Да. Макивара. Дед говорит, что на нём учились ещё его деды. Или прадеды. Я не помню точно. Изана медленно подошёл. Протянул руку и коснулся деревянного плеча. Его пальцы проследили глубокую трещину, рассекающую корпус манекена. — Он старый, — сказал Изана. — Очень старый. Но до сих пор стоит. Изана помолчал. Потом сказал — тихо, почти шёпотом: — В детдоме был один воспитатель. Когда мы себя плохо вели, он бил нас. Не сильно. Но унизительно. Он говорил: «С такими, как вы, только так и надо. По-хорошему не понимаете». Шиничиро замер. «Блять. Изана. Тебе шесть. Ты не должен рассказывать такое. Ты должен жаловаться, что каша невкусная. Должен просить новую игрушку. Должен... что угодно, только не это». — Я не буду тебя бить, — сказал он. — Никогда. Ни за что. Изана кивнул. Медленно, как будто пробуя на вкус саму идею — что его не ударят. А потом поднял глаза, и в них мелькнуло что-то прежнее, колючее: — Ты слабый. Раздражаешь. Шиничиро поперхнулся воздухом. Мелкий гаденыш попал не в бровь, а в глаз. — Чего?! Изана убрал руку с манекена и направился к выходу, проигнорировав его. У двери он остановился: — Шиничиро. Тот мелкий. Казутора. — Что насчёт него? — уже прийдя в себя, насторожился он. — Его тоже били. Я это чувствую. По тому, как он стоит. Как молчит. Шиничиро кивнул. Изана посмотрел на него через плечо — серьёзным, слишком взрослым для шести лет взглядом — и вышел во двор. Днём, когда все разошлись, Такеоми задержался. Он стоял у ворот, глядя на дорогу, и молчал. — Так что насчёт Харучиё? — напомнил Шиничиро, хотя прекрасно всё помнил. — Я приведу его на следующей неделе. И Сенджу. — Хорошо. — Шин. — Что? Такеоми повернулся. Его лицо было странным — не таким, как обычно. — Тот мальчик. Казутора. Ты его даже не знаешь. А ты просто... взял и усадил его. — И что? — Ничего. Просто... — Такеоми запнулся. — Просто я хочу, чтобы у Харучиё и Сенджу тоже было такое место. Где не будут бить за то, что они громкие. И орать на них. Ты понимаешь? Шиничиро помолчал. Потом сказал: — Я понимаю. Такеоми кивнул и ушёл. Смотря, как тот уходит, Шиничиро стоял на пороге додзё и смотрел на пустой двор. В голове пронеслось — с облегчением, почти суеверной надеждой: «Сегодня никто не умер. Никто никого не ударил. Ну, почти. Никто не плакал. Считаем это победой». Девушка внутри устало выдохнула и наконец замолчала. До завтра.