Сакральная жертва

Дорога от Йокогамы заняла полчаса. Изана не проронил ни слова. Шиничиро чувствовал его руки — сначала неуверенно лежащие на куртке, потом вцепившиеся так, что побелели костяшки. Где-то на середине пути он ощутил, как к спине прижался лоб — быстро, почти случайно, будто Изана упал вперёд на кочке и не успел выпрямиться. Шиничиро не стал комментировать. Прибавил газу. «Не дави. Дай ему самому решить, когда заговорить», — мелькнуло в голове. Девушка внутри сегодня молчала. Тоже устала. Или понимала: момент слишком важный, чтобы портить его даже внутренним сарказмом. Мотоцикл заглох у ворот дома Сано. Изана отцепился и неловко сполз с сиденья. Застыл, глядя на дом — обычный, с облупившейся краской на оконных рамах. Во дворе сохло бельё. У крыльца валялся забытый кем-то резиновый мяч. Пахло нагретым деревом и чем-то сладким — кажется, из кухни. Он стоял и смотрел так, будто ожидал, что дом вот-вот исчезнет. — Обувь сними в коридоре, — сказал Шиничиро, ставя мотоцикл на подножку. — Дед орёт, если в уличном по дому ходят. Изана кивнул. Шагнул к крыльцу. Замер снова. Шиничиро проследил за его взглядом. В дверях стоял Майки. Блондинистый, взъерошенный, в футболке с динозавром и одном носке. Второй носок он, судя по всему, потерял где-то между кухней и прихожей. В руке — неизменное полотенце, волочащееся по полу. Майки смотрел на Изану так, как смотрят на таракана, внезапно обнаружившегося в тарелке с рисом. — Это ещё кто, — произнёс он. Не спросил. «Блять. Я же говорил. Уже три раза. Три. Даже золотая рыбка запоминает три желания. А этот...» — Изана, — ответил Шиничиро спокойно, вешая шлем на руль. — Твой брат. Я говорил. — У меня нет брата. — Голос Майки звучал ровно и холодно, что для четырёхлетки было почти жутко. — У меня есть ты. И Эмма. Всё. Изана ничего не ответил. Просто смотрел в ответ — прямо, не мигая. Его фиолетовые глаза встретились с чёрными глазами Майки. Тишина затянулась. Воздух стал густым, как перед грозой. А потом из-за спины Майки выглянула Эмма. Она была в том самом платье — голубом, с рюшами, которое Шиничиро купил вместе с ней после ее приезда. Он думал, оно так и будет висеть в шкафу — Эмма боялась яркой одежды, выбирала серое, коричневое, чёрное, всё, что помогало слиться со стеной. Но сегодня она надела его. И волосы не стянула в привычный хвост, а оставила распущенными — значит, полчаса перед зеркалом простояла. Готовилась. Она посмотрела на Изану. Изана посмотрел на неё. И что-то сломалось. Не у Эммы — у Изаны. Его лицо, до этого — замёрзшая маска, — треснуло ровно посередине. Губы дрогнули. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один — неуверенно, как ходят по льду. — Эмма, — сказал он хрипло. Будто проверил, настоящее ли имя. Можно ли ему вообще его произносить. Эмма не ответила. Вместо этого она сделала то, чего Шиничиро не ожидал: шагнула мимо Майки, подошла к Изане вплотную и молча взяла его за руку. Просто взяла — и всё. Как будто они расстались вчера, а не несколько месяцев назад. Изана замер. Посмотрел на их руки — её маленькую, с обкусанными ногтями, и свою, с грязными пальцами после дороги. И ничего не сказал. Только сжал её ладонь в ответ. Майки наблюдал эту сцену с выражением оскорблённого императора. Его нижняя губа дрогнула — предвестник бури. — Это мой дом, — заявил он громко. — И моя сестра. Тебя здесь никто не ждал, белобрысый. Шиничиро открыл было рот, но его опередили. — А мне плевать, — сказал Изана всё так же тихо, но отчётливо. — Я пришёл не к тебе. И тогда Майки шагнул вперёд, заслоняя собой дверной проём. — Пусти, — сказал Шиничиро. — Нет. — Манджиро. — Я сказал нет. — Майки топнул ногой. Босая пятка звонко шлёпнула по дереву. — Он не Сано. У него волосы белые. Он чужой. Шиничиро медленно выдохнул. Девушка внутри на секунду проснулась и выдала короткое — «Блядские гены. Серьёзно. Спор о цвете волос. Я слишком устала от этого дерьма.» Он наклонился, подхватил Майки под мышку и поднял в воздух. Тот забился, как выловленный из воды карась. — Отпусти! — Манджиро, слушай сюда. — Шиничиро держал его на уровне глаз. — Ты можешь злиться. Можешь не хотеть. Можешь считать, что это несправедливо. Но Изана заходит в этот дом. Сегодня. Сейчас. И ты не будешь стоять у него на пути. Понял? Майки затих. Его лицо застыло — ни следа детской беззаботности. Только холодная, расчётливая обида. — Ты на моей стороне? — спросил он тихо. — Я на стороне семьи. Изана — семья. Вопрос закрыт. Майки молчал четыре секунды. Потом вдруг обмяк в его руках — всем телом, разом, как сдувшийся шарик. — Отпусти. Шиничиро опустил его на пол. Майки развернулся, не глядя ни на кого, ушёл в дом — вглубь коридора, волоча за собой полотенце. В полной тишине простучали его шаги. Хлопнула дверь комнаты. Эмма смотрела ему вслед с выражением паники. — Он... он теперь злой. Очень злой. Он может сломать что-нибудь. Или... — Пусть ломает, — сказал Шиничиро. — Вещи чинятся. «А вот если я сейчас сломаюсь, это хрен починишь, — добавил он про себя. Вслух не стал.» Изана всё ещё стоял на крыльце. На порог не шагнул. Смотрел в тёмный коридор, куда ушёл Майки, и молчал. — Он всегда такой? — спросил он наконец. — Нет. Иногда он хуже. Изана хмыкнул. И Шиничиро почти не поверил — уголок его губ дрогнул. Не улыбка. Но уже что-то. Он шагнул через порог. С обувью вышла заминка. Изана нагнулся, дёрнул кроссовок за задник — не поддался. Второй раз — снова нет. Шнурок на правом завязался в мёртвый узел, какой бывает, только если тянуть в разные стороны, не глядя. Изана дёрнул сильнее, узел затянулся ещё туже. По лицу пробежала тень — не то злости, не то стыда. Шиничиро заметил. Вспомнил утро в Йокогаме: левый кроссовок был завязан на три узла — туго, старательно, как учат в детском саду. Правый болтался незавязанным. Никто не показал. Сказали: «Сам». Бросили разбираться. — Стой, — сказал он и опустился на корточки. Изана замер. Его взгляд метнулся вниз, к чужим рукам на своих шнурках, и в нём промелькнуло что-то острое — недоверие, почти враждебность. Как тогда, в первый день, когда Шиничиро поймал его за руку с зажигалкой. Такой же взгляд загнанного зверя, ожидающего удара. — Ты что делаешь, — произнёс он без вопросительной интонации. Сухо. Опасно. — Шнурок тебе распутываю. Ты его насмерть затянул. — Я сам могу. — Знаю. Но сейчас это делаю я. Шиничиро не поднимал головы. Его пальцы аккуратно, миллиметр за миллиметром, ослабляли узел. Ногти соскальзывали с жёсткого шнурка, приходилось начинать заново. Он чувствовал, как Изана стоит над ним столбом, как напряжены его плечи, как сбито дыхание. — Расслабь ногу, — сказал он. — Ты как деревянный. Изана не ответил, но ступня чуть подалась вперёд. Узел наконец поддался. Шиничиро распутал шнурок, вытянул его и начал завязывать заново — петля, вторая, затянуть не туго, ровно так, чтобы кроссовок не слетел. — У тебя руки в машинном масле, — тихо сказал Изана. — И что? — Ничего. Просто... пахнет. Шиничиро закончил. Легонько хлопнул по кроссовку: — Готово. Снимай. Изана не сдвинулся с места. Смотрел сверху вниз на свою обувь, на узел — аккуратный, правильный, «взрослый» узел. На Шиничиро, всё ещё сидящего на корточках. — Почему ты это делаешь? — спросил он. Голос звучал глухо. — В смысле... зачем тебе всё это? Я же тебе никто. Я не твой брат. Мы не родные. Шиничиро наконец поднял голову. Встретился с ним взглядом — прямо, без улыбки, без обычного дурашливого прищура. — Потому что, когда мне было шесть, никто не завязал мне шнурки. И я помню, каково это. Враньё. Чистое, беспримесное враньё. В шесть лет у Шиничиро Сано был дед, который учил его завязывать шнурки, и мать, тогда ещё живая. Но у девушки внутри — у той, что сейчас молчала, сжавшись где-то под сердцем, — в шесть лет не было никого. И она помнила. Ещё как помнила. Изана не узнал правды. Но враньё сработало — он отвёл взгляд и шагнул из кроссовок. Босые ноги встали на деревянный пол прихожей. — Тут холодно, — заметил он. — Тапки на верхней полке. Бери любые, кроме собачьих. Собачьи — те, что обгрызенные. Это Майки в два года постарался. Дед до сих пор его этим попрекает. Изана фыркнул. В этот раз — почти смешок. Почти получилось. Шиничиро поднялся и проводил взглядом его спину — худую, с острыми лопатками под тонкой тканью. Шея втянута в плечи. Шаг осторожный, как по минному полю. «Один зашёл. Второй вышел из себя. Третий пока держится за мою руку», — подвёл он итог, глядя на Эмму, которая всё ещё стояла в коридоре и мяла подол платья. — Ну что, — сказал он ей, — показывай гостю, где у нас ванная. А то он весь день в дороге. Эмма кивнула и поспешила за Изаной. На ходу она что-то тихо сказала — Шиничиро не расслышал слов, но увидел, как дёрнулось плечо Изаны. От неожиданности. Как будто его застали врасплох. Оставшись один в прихожей, Шиничиро прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Вдох. Выдох. Из кухни пахло чем-то подгоревшим, из комнаты Майки не доносилось ни звука, что пугало сильнее любого крика, а в ванной зашумела вода. Дом Сано принимал нового жильца — скрипя половицами, сопротивляясь, но принимал. Шиничиро оттолкнулся от стены и пошёл на кухню. Ужин сам себя не приготовит. А голодный Изана — это, он чувствовал, будет пострашнее голодного Майки.

***

Кухня встретила его привычным бардаком. На столе сиротливо стояла открытая пачка муки — Эмма, видимо, пыталась помочь деду с готовкой и что-то просыпала. Белая дорожка тянулась от стола к плите, где в кастрюле булькало нечто, пахнущее одновременно уютно и подгорело. Дед Мансаку сидел на своём обычном месте, у окна, и смотрел в сад с таким видом, будто внуки его не касаются. — Приехал, — констатировал он, не оборачиваясь. — Ага. — Белобрысый который? — Изана. И да, белобрысый. Дед хмыкнул. Покрутил в пальцах чашку. — Мелкий-то твой спектакль устроил. Я думал, дверь с петель снесёт. — Майки? — Нет, соседский пёс. Конечно, Майки. — Мансаку развернулся и посмотрел на Шиничиро тем самым взглядом, которым обычно смотрят на стихийное бедствие в процессе. — Заперся. Сидит. Молчит. Это, знаешь ли, страшнее, чем если бы он визжал. Шиничиро вздохнул и налил себе холодного чая. Сделал глоток. Чай был вчерашний. — Пойду к нему. — Пойди. Только не дави. Этот в тебя характером — чем сильнее давишь, тем хуже. — Дед помолчал и добавил: — А белобрысого... Изану этого... отмой сначала. От него за версту сиротским домом несёт. Шиничиро подавился чаем. — Дед! — Что «дед»? Я правду говорю. Ребёнок должен пахнуть мылом и едой, а не казённым бельём. Иди. Майки никуда не денется. Ему полезно иногда побыть одному — думать учится. Шиничиро хотел возразить, но осёкся. Дед был прав. Как обычно. В ванной тем временем шли переговоры. Изана сидел на краю ванны, прямой как палка, и смотрел на воду с таким выражением, будто ему предложили искупаться в кислоте. Эмма стояла рядом, переминаясь с ноги на ногу, и нервно теребила край полотенца. — Там тёплая, — сказала она. — Я проверила. Локтем. Шиничиро говорит, локтем проверять правильно. — Я не грязный, — отрезал Изана, хотя это было очевидной ложью. После целого дня в дороге, после Йокогамы с её вечной пылью и ветром, после орфанажа, где горячую воду давали два раза в неделю по расписанию, он был грязный, как бездомный кот. Но признавать это отказывался. — Шиничиро сказал — надо мыться, — повторила Эмма с упрямством, которого сама от себя не ожидала. — Он всегда так говорит. Перед едой. И после улицы. И просто так. Изана покосился на неё. Эмма выдержала взгляд. Три секунды. Пять. — Ты раньше не такая была, — сказал он вдруг. Эмма моргнула. — Какая? — Смелая. Ты боялась всего. Даже гусениц. А теперь... — он не договорил, но посмотрел на полотенце в её руках, на её ровную спину. Что-то изменилось. За несколько месяцев. Без него. — Я до сих пор боюсь гусениц, — тихо призналась Эмма. Изана хмыкнул. Помолчал. Потом резко, одним движением, стянул футболку через голову. — Отвернись, — буркнул он. — Зачем? — Затем. Я сам. Эмма послушно отвернулась к двери. За её спиной послышался плеск — Изана залез в воду. — Горячо, — сообщил он мрачно. — Ты говорил, тебе не надо мыться. — Заткнись. Эмма молча улыбнулась, только теперь довольно глядя в стену. Она не видела, но Изана, сидя по шею в воде, тоже почти улыбнулся. Почти.

***

Шиничиро успел дожарить мясо, накрыть рис крышкой и даже нарезать овощи — жалкие остатки того, что не успели сожрать мелкие с дедом за последние два дня. Он как раз вытирал руки полотенцем, когда из ванной донеслось: — Шиничиро! Голос Эммы. Не испуганный, скорее... озадаченный. Он пересёк коридор в три шага и заглянул в ванную. Картина маслом: Изана сидит в воде, поджав колени к подбородку, мокрые белые волосы облепили лицо, в глазах — вселенская скорбь. Эмма стоит над ним с шампунем в одной руке и мочалкой в другой и выглядит так, будто пытается разобраться с инструкцией к сложному прибору. — Он не моется, — доложила она. — Сидит и не моется. Я ему говорю: «Надо голову», а он: «Я сам». А сам не моет. — Я мою! — огрызнулся Изана. — Просто... медленно. Шиничиро прислонился плечом к дверному косяку и скрестил руки на груди. Сцена была до боли знакомой. Три недели назад на этом же самом месте сидела Эмма — маленькая, насмерть перепуганная, с колтуном в волосах размером с кулак. Он тогда потратил час и полтюбика кондиционера, чтобы расчесать это гнездо. И она уснула прямо в воде. «Традиция, — подумал он. — У нас теперь традиция. Отмывание травмированных детей.» — Подвиньтесь, — сказал он вслух. Эмма посторонилась, как опытный ассистент. Изана напрягся, но с места не сдвинулся. Шиничиро опустился на корточки рядом с ванной — так же, как в прихожей пять минут назад, так же, как с Эммой тогда, — и взял шампунь из рук девочки. — Голову назад. — Я сам. — Я знаю, что ты сам. Ты смышлёный пацан. Но сейчас ты устал после дороги и у тебя руки трясутся. Так что голову назад. Это не просьба. Изана посмотрел на него — долгим, испытывающим взглядом. Шиничиро не отводил глаз. Воду капало с мокрых волос на пол. — Ты всегда такой? — спросил Изана. — Какой? — Непонятный. С тобой непонятно. То орёшь, то... это. Как с Эммой тогда — она сказала. Шиничиро покосился на Эмму. Та сделала вид, что очень занята изучением кафельной плитки на стене. — Я не ору на тех, кто не виноват, — сказал он. — Ты не виноват. Она не виновата. Даже Манджиро, при всём его таланте доводить до белого каления, не виноват. Виноваты взрослые, которые вас бросили. А я не взрослый. Мне четырнадцать. И я просто пытаюсь сделать так, чтобы вы все отсюда не сбежали и не поубивали друг друга. А теперь — голову назад. Изана помедлил ещё секунду. Потом медленно, как будто пробуя воду на вкус, откинул голову. Мокрые волосы коснулись воды. Шиничиро налил шампунь в ладонь, растёр и начал втирать в белые пряди. Движения были осторожными, почти невесомыми — он помнил, как Эмма вздрагивала от любого резкого касания. Изана не вздрагивал. Он замер и зажмурился, и по лицу его пробегала тень за тенью — усталость, недоверие, что-то ещё, чему Шиничиро не мог подобрать названия. Эмма молча стояла рядом и подавала то мочалку, то полотенце, то кружку для ополаскивания. Слаженная команда. Семейный подряд по отмыванию сирот. — Глаза закрой крепче, — предупредил Шиничиро. — Сейчас пена потечёт. — Уже течёт, — буркнул Изана. — Щиплет. — Терпи. Раньше надо было мыться, когда сестра просила. Изана не ответил, но Шиничиро почувствовал, как под его пальцами медленно расслабляются плечи мальчика. Сантиметр за сантиметром. Как будто броня, которую он таскал на себе последние полтора года, начала ржаветь в горячей воде. «Работает, — тихо сказала девушка внутри. — Не на сто процентов. Но работает». Через двадцать минут Изана сидел на кухне за столом — чистый, в новой пижаме, которая была большая для него и с мокрыми, но расчёсанными волосами. Эмма поставила перед ним тарелку с горкой риса и мяса — побольше, чем себе, Шиничиро заметил, но комментировать не стал. Изана смотрел на тарелку, как на бомбу. — Ешь, — сказал Шиничиро. — Не отравлено. Я готовил. — Я знаю. Я видел. — Тогда в чём дело? Изана помолчал. Потом тихо, почти шёпотом: — Какучо сегодня без ужина. В воскресенье на ужин всегда каша. Он кашу не ест. Отдаёт мне. А тут... Он осёкся. Шиничиро отложил палочки. Эмма замерла, не донеся кусок до рта. — Изана, — сказал Шиничиро. — Тот факт, что ты сейчас ешь нормальную еду, не делает тебя предателем. И не делает Какучо голоднее. Ты понял? Изана не ответил. Но взял палочки. И начал есть. Медленно, без аппетита, но — ел. Шиничиро выдохнул и позволил себе расслабиться ровно на две секунды, прежде чем вспомнил о другой проблеме. Манджиро.

***

Комнату Майки он знал до последней царапины на полу. Эту царапину Майки оставил в три года, когда стащил с кухни нож и попытался «нарезать колбасу, как Шин». Нож отобрали, колбасу нарезали вместе, а царапина осталась. Сейчас за дверью было тихо. Преступно тихо. Шиничиро постучал. — Манджиро. Никакого ответа. Даже шороха. — Я знаю, что ты не спишь. Ты никогда не спишь без своего полотенца. А он в коридоре валяется. Технически это было неправдой — полотенце Майки уволок с собой за дверь. Но Шиничиро надеялся, что возмущение пересилит обиду. Майки не мог позволить кому-то ошибаться насчёт него. Это было бы святотатством. Тишина. Потом голос. Сухой и злой: — Он не валяется. Он здесь. Со мной. А ты врёшь. Шиничиро облегчённо выдохнул. Контакт есть. Можно заходить. Он приоткрыл дверь. Комната встретила его полумраком. Шторы задёрнуты, ночник не включён. Майки сидел на полу, спиной к кровати, и смотрел в одну точку перед собой. Полотенце лежало рядом — аккуратно сложенное. Это было плохим знаком. Майки никогда не складывал полотенце. Он его бросал, комкал, пинал по полу, но не складывал. Сложенное полотенце означало, что дело серьёзно. — Ты ужинать идёшь? — спросил Шиничиро, прикрывая за собой дверь. — Нет. — Еда на столе. Рис с мясом. Твоё любимое. — Я не голодный. Шиничиро прошёл в комнату и сел на пол напротив — так же, как Майки, скрестив ноги. Теперь они были на одном уровне. — Ты злишься. Майки не ответил. Смотрел в пол. Затем он поднял голову. Никаких слёз — только злые, взрослые глаза на детском лице. — Ты обещал, — сказал он глухо. — Сегодня — ты и я. Без Эммы. Без него. Ты и я. Ты обещал, Шин. «Блять. Обещал же. Утром. И я кивнул». — Я помню, — сказал он. — И я сдержу обещание. Но не сегодня, Манджиро. Сегодня у нас в доме новый человек. Ему шесть, он никогда здесь не был, и он до смерти боится, что его выгонят. Как боялась Эмма. Ты помнишь, какой Эмма была, когда приехала? Майки нахмурился. Он помнил. Эмма, которая вздрагивала от каждого звука. Эмма, которая не могла уснуть без света. Эмма, которую он тогда хотел выгнать, а теперь она была «своя». — Это другое, — сказал он упрямо. — Эмма — девочка. Её надо было спасать. А этот... он сам справится. Вон какой... белобрысый. — Волосы тут ни при чём. — Он смотрит странно. — Ты тоже странно смотришь. У нас семейное. Майки фыркнул, но тут же снова нахмурился. — Ты с ним в одной ванной был, — сказал он тихо. Совсем другим тоном. — Ты его мыл. Как меня раньше. До того, как я «стал большой». Ты сказал: «Маленьких моют, а ты уже большой». А он старше меня. Ему шесть. Почему его можно, а меня нет? Шиничиро моргнул. Он ожидал чего угодно — обвинений, криков, ультиматумов, — но не этого. Майки ревновал не к вниманию вообще, а к конкретному, тактильному, интимному ритуалу, который Шиничиро прекратил, когда Майки исполнилось четыре, и тот объявил себя «слишком взрослым для таких нежностей». — Манджиро... — начал он. — Ты же сам сказал тогда: «Я большой, не надо меня купать, я сам». Помнишь? Ты заперся в ванной, налил полный таз пены, затопил ванну, и дед орал до вечера. Ты сказал: «Всё, я взрослый». — Я врал, — сказал Майки в пол. — Я не хотел быть взрослым. Я хотел, чтобы ты попросил меня остаться. А ты не попросил. Воздух в комнате стал тяжелее. Шиничиро почувствовал себя идиотом. Полным, абсолютным идиотом. Четырёхлетний ребёнок устроил тебе проверку, а ты её провалил. Он говорит тебе: «Я большой», а ты должен был сказать: «Нет, ты мой мелкий дурак, иди сюда». А ты сказал: «Молодец, ты взрослый». Дебил. — Прости, — сказал он. Просто и без обычного сарказма. — Я не понял. Майки поднял голову. Его глаза блестели. От злости и надежды одновременно. — Я всё ещё твой мелкий дурак? — спросил он. Голос дрогнул. — Мой, — подтвердил Шиничиро. — Навсегда мой. Самый мелкий, самый громкий, самый проблемный. Изана будет братом. Эмма — сестрой. А ты — Манджиро. Это не меняется. Это должность. Пожизненная. Без выходных и отпуска. Майки молчал. Потом медленно, будто пробуя идею на вкус, сказал: — А Изана... он тоже твой дурак? — Пока нет. Он пока даже не дурак. Он просто пацан, который никому не верит. Но если ты поможешь... может, когда-нибудь он тоже станет дураком. Как мы все. Майки задумался. Его лицо приобрело то самое выражение напряжённой умственной работы, какое бывает, когда решаешь сложную стратегическую задачу. Как захватить мир. Или как поделить брата. — У меня условие, — заявил он наконец. — Валяй. — В следующий раз ты поиграешь со мной. Весь день. Только ты и я. Едем в парк, едим мороженое, ты покупаешь мне новую игрушку. Изана не едет. Эмма не едет. Только ты и я. — Договорились. — И ещё. — Что ещё? Майки встал, подошёл к нему вплотную и ткнул пальцем в грудь: — Если он попробует забрать у тебя моё место, я его ударю. В челюсть. Сильно. — Без переломов, — уточнил Шиничиро. — Как получится. Шиничиро вздохнул и подхватил Майки под мышку. Тот взвизгнул от неожиданности и тут же вцепился руками в шею брата. — Ты невозможный человек, — сообщил ему Шиничиро. — Пойдём есть. Рис стынет. — Я всё ещё злюсь. — Я знаю. — И я не буду с ним разговаривать. — Не разговаривай. — И ты меня не переубедишь. — Даже не пытаюсь. Майки помолчал, уткнувшись носом в плечо брата. — Но если он захочет играть в машинки... — пробормотал он едва слышно, — ...у меня есть лишняя. Красная. Она мне не нравится. Я её не люблю. Так, просто... валяется. — Конечно, — сказал Шиничиро. — Просто валяется. Ты её даже не замечаешь. — Именно. Он вынес Майки в коридор и, проходя мимо кухни, увидел короткую сцену, которую решил не прерывать. Изана всё ещё сидел за столом. Напротив стояла Эмма и деловито подкладывала ему в тарелку ещё риса — явно лишнего, явно больше, чем он мог съесть. Изана смотрел на это с выражением лёгкого офигения, но не протестовал. — Ты тощий, — говорила Эмма. — Шин сказал: «Тощих надо кормить». Я тоже была тощая. Теперь нет. Ешь. — Я не тощий, — слабо возразил Изана. — Тощий. Ешь. Изана положил в рот кусок мяса и начал жевать с видом человека, сдавшегося на милость превосходящей силе. Шиничиро пронёс Майки в кухню и усадил на стул рядом с Изаной. Майки тут же поджал ноги и демонстративно уставился в стену — но чуть менее демонстративно, чем мог бы. Изана покосился на него, но ничего не сказал. Эмма поставила на стол ещё одну тарелку — для Майки. — Рис, — объявила она. — Мясо. Ешь. Все. И отправилась за своей порцией с видом генерала, только что выигравшего битву. Шиничиро опёрся о кухонную стойку и обвёл взглядом стол. Три ребёнка. Три тарелки. Он чувствовал как в кармане жжется пачка сигарет. Тут же отдернул себя. Не сейчас. Завтра будет воскресенье. В Йокогаме остался Какучо, который сейчас, наверное, сидит в кровати и вертит в руках модельку мотоцикла. Думает: приедут или нет. «Приедем, — сказала девушка внутри. — Куда мы денемся». Шиничиро кивнул сам себе и сел за стол. — Двигайте тарелки, — сказал он. — Я тоже хочу есть. Изана, как тебе еда? — Нормально, — буркнул Изана. Майки, не поворачивая головы, подвинул к Изане солонку. Просто подвинул — не глядя, локтем, как будто случайно. Изана замер на секунду, потом взял соль и поставил на место. Шиничиро спрятал улыбку в чашке с чаем. За окном темнело. Дом Сано скрипел половицами, оседал на фундаменте и принимал нового жильца. Где-то в комнате деда щёлкнул телевизор — вечерние новости. Из кухни пахло мясом и рисом, и кто-то из детей — Шиничиро не стал уточнять кто — тихо двинул тарелку ближе к соседу. «День первый, — подумал он. — Осталось ещё много. Но день первый прошёл». Девушка внутри устало выдохнула и наконец замолчала. До завтра.