Худи и галстук

      Макар Захарович держится за поручень в метро и, мерно покачиваясь, всматривается в отражение на стекле. Отражение отвечает ему тем же. В темных провалах глазниц чудится укоризна, мол: «Эх ты, Захарыч, опять едешь пугать коллег уставшей рожей? Светочка готова насильно выпнуть тебя в отпуск, чтоб пускай так хотя бы отдохнул. Ты спал?». «Не знаю», — отвечает отражению Макар Захарович. Оно качает головой и ругается, почему-то, голосом соседа по даче, лысого жилистого старикана, который каждое лето утаскивает далекого от суровых забав человека на рыбалку — мошек кормить. Никаким аэрозолем не спасешься от них. Чертовы мошки.       Смотреть на отражение не хочется и, он опускает глаза. Смаргивает дремоту и утыкается в ажурную надпись «Милый друг», — название книги за авторством Ги де Мопассана. Имя знаменитого француза читает там же, на обложке, которой закрылась от него Валентина, кажется, Валерьевна. Макар Захарович точно не помнит, он слышал полное имя-отчество всего несколько раз от её подруги, такой же пожилой дамы, когда парочка львиц вместе куда-то ехали.       Он вроде бы читал Мопассана, а вроде бы нет, а, если и читал, то не «Милого друга». Что это вообще за название такое?       Валентина Валерьевна, должно быть, замечает его интерес к книжке. Поправляет очки, и в её скованном жесте чудится недовольство. Макар Захарович думает, что не чудится, поскольку ему тоже стало бы не по себе, начни на него пялится странного вида мужик, подозрительно смахивающий на наркомана.       Он снова возвращается к своему отражению, ища у того сочувствия. Отражение разом утрачивает человечность и утешать его отказывается.       Часы показывают половину восьмого утра. Ничего же страшного не случится, если он чуть припоздает на работу. Зато, наконец-то, зайдет в булочную на углу? Проходя мимо каждое утро, Макар Захарович слышит чудесный аромат свежей выпечки, доносящийся оттуда только по утру. Говорят, вечером, после конца его рабочего дня, вкус пирожков с вишней уже не тот.       «Нет, полагаю, не стоит», — огорчает себя Макар Захарович.       Двери вагона распахиваются и внутрь влетает компания школьников. Или студентов. В любом случае, парни выглядят довольно взрослыми, несмотря на странную одежду. Особенно выделяется взъерошенный блондин с исколотыми пирсингом ушами и в неоново-розовой безразмерной толстовке. Он громко хохочет чьей-то шутке. Первая мысль Макара Захаровича — одернуть его, чтобы не шумел в общественном месте. Он не решается и вздыхает, продолжая хмурится и разглядывать стоящего спиной к нему парня. Раньше он не встречал здесь эту компанию.       У блондина рюкзак с отпущенными на максимальную длину лямками то и дело бьется ниже поясницы и, наверняка, мешает при ходьбе. «Что за идиотская мода!» — сокрушается Макар Захарович и смурнеет еще больше, подсчитывая количество нацепленных на рюкзак значков. Их так много, что материя самого рюкзака едва просвечивает. Зачем? Они же теряются! Или воруются прохожими.       Становится тесно. Один из парней, не блондин, зовет остальных туда, где посвободнее. Их семь человек: семь здоровых лбов ростом с Макара Захаровича или выше. Идут они шумно и неаккуратно, расталкивая, неважно специально, а ли нет других пассажиров. Кто-то пихает его, путается с ним ногами, одновременно с резкой остановкой поезда, отчего Макар Захарович едва не придавливает несчастную Валентину Валерьевну.       Давка проходит также быстро как возникла. Стоящая по соседству женщина возмущается себе под нос невоспитанности современной молодежи. Макар Захарович с ней полностью согласен. Он стряхивает с рубашки невидимую грязь и замечает на полу около ботинок округлый предмет.       «Ну вот, то-то я считаю», — злорадствует он, поднимая с пола значок со сломанным креплением. При остановке открываются дверцы, и крашеная макушка скрывается в потоке входящих, вскоре исчезает. Идти за ним Макару Захаровичу представляется выше своих возможностей: ему выходить на следующей станции, да и неблагодарное это дело — связываться с малолетками, еще сами наедут на него, что потом не отбрехается.       Однако значок он держит в руках. Тот белый, с изображением целующейся парочки, нарисованной в стиле китайских мультиков. Или японских? Разницы для Макара Захаровича нет, тем более, что не положено серьезному мужчине разбираться в увлечениях сегодняшних подростков. Разницы нет, а нечто в этой картинке ему не нравится. Вертит ее, крутит и думает, что именно здесь такого странного. Да, цеплять такое на всеобщее обозрение неприлично, но это мелочь в сравнении с тем, что за пару кликов находится в интернете. Он уплывает в раздумьях в направлении гигантского пласта интернет-творчества — апокалиптической бездны, из которой выныривают всегда чуть иными.       На платформу он выходит с чувством познания тайн вселенной. Вес значка напоминает, что он до сих пор его держит. Взглядывая на него, Макар Захарович заливается краской то ли от смущения, то ли от злости на испорченного забугорными веяниями пацана — от всего разом. «Бесстыдство! Разврат! Содомия!» — внутренне он горит и потрескивает искрами.       Прячет похабную вещицу, чтобы не видели прохожие. Те спешат по обе стороны от него неведомо зачем и кажутся до ужаса глазастыми. Он воровато ищет в округе урну. Стыдно-то как!       Наполненное жестяными банками и стаканчиками из-под кофе мусорное ведро сиротливо мостится около крайней лавочки. Рядом никого, что облегчает и душу, и задачу. Макар Захарович готов отпустить ношу, чтобы та увенчала гору мусора, но приходит мысль, что так получится нехорошо. Он пробует, приглядывается и примеривается в какую щель протиснуть значок.       Выпрямляется резко, до головокружения и пятен в глазах. «Ну что за…» — сжимает кулак, и гладкие округлые края упираются в рельеф ладони. Вещица не его, вещица — не мусор, как ни крути. Сковывающий конечности факт подпевает воспитанному в нем «мальчику, которых хороший» против «мальчика правильного». «Правильность» сопротивляется безрезультатно: обращается к морали, к историческим скрепам, к духовности и позорно свертывается в клубочек где-то под подкоркой.       Значок отправляется в карман брюк. Позже, — как-нибудь, — Макар Захарович отдаст его владельцу, а пока пусть полежит подальше. ***       Вечером вваливается в квартиру выжатым как лимон. Неуклюже задетые, полуботинки валяется под пятки, из-за чего Макар Захарович цепляется за вешалку, чтобы не упасть и сдергивает с нее плащ. Чего-то он сегодня все время роняется, или что-нибудь роняет. Вот, например, пятном на рубашке буреет разлитый чай. Девочки из бухгалтерии его не отстирали как ни терли, размазали только. А все потому, что на работе они пью такую пакетированную бурду. Страшно, товарищи, страшно, от количества добавленной туда химии.       Включается свет, и полуботинки, а затем туфли отправляются в обувницу. Их место на ногах занимают древние тапочки с выцветшим супергеройским логотипом. Макар Захарович разоблачается из формы офисного планктона в домашнее и закидывает одежду в корзину для стирки. Что-то твердое стукается о пластиковое дно, заставляя вернуться и совершать парочку однозначно лишних после трудового дня телодвижений. Он вынимает из брюк злосчастный предметик.       — И куда бы мне тебя положить? — спрашивает в пустоту пока плетется в спальню.       Полочками и шкафчиками его единственная комната не изобилует. Жилище Макара Захаровича устроено просто, по-холостяцки. Этой характеристикой ему нравится наделять все связанное со своей персоной на корпоративах: мужская часть коллектива после с уважением хлопает ему по плечу, ну а женская сострадающе вздыхает. Стоит диван, перед ним катается передвижной столик, а напротив, вдоль стены тянется мебельный гарнитур, «стенка» в простонародье. Взгляд цепляется за пылящийся в одном из шкафов бабушкин хрусталь, который Макар Захарович никак не продаст. Всерьез собирается последние года два, сколько до этого надумывал — черт знает. Посреди стенку разделяет письменный стол со стоящим монитором. Компьютер, наверное, единственное, что выбивается в комнате из советских декораций. Ах, и ковра на стене нет, его вообще нет, есть бежевые, отклеившиеся с дальнего угла обои и линолеумный пол, — как у людей.       Макар Захарович кладет значок на столик и падает на диван. Лицом утыкается в белую наволочку подушки и дышит спертым запахом давно не менянного постельного белья. Ему плевать. Он бы безропотно пролежал так ближайший год, будь такое возможно.       Живот сводит голодом, вынуждая со стоном вернуться к ужасному бодрствованию. Колени не гнуться и, Макар Захарович идет почти гуськом, держась за спину. Сыпаться песком ему рановато, так пусть покряхтит по-старчески. За страдания, он уверен, холодильник обязан дать ему достойную награду. В ряду предложений макароны, без котлет, конечно. Ставя кастрюлю обратно, осматривает скудное содержимое кухонного друга и удручается.       Приготовления ко сну даются с трудом. Раковина расположена для него низковато, и, чтобы опереться Макару Захаровичу об бортик надо наклониться. Наклоны для него чреваты. Отчасти из-за боязни судорог, отчасти — лени, не задерживается за умыванием дольше минимально необходимого.       На диван он укладывается с благоговением и томным, протяжным «У-ух». Белый, известковый потолок не радует красивостью и подначивает отвернуться, упереться лбом в огрубевшую обивку диванной спинки. Неудобно. Рука под головой затекает и Макар Захарович переворачивается на другой бок. Теперь ткань наволочки противно липнет к коже. Он скручивается в замысловатую загогулину, одновременно зажимая одеяло между бедрами, обнимая его, заткнув краешком под макушку и укрывшись как придется.       Сознание отрывается от увлекательного поиска подходящей для дремы позы, и его заполоняют обрывки назойливых мыслей. Не загрузил ли он сегодня Светочку своей дрянной рубашкой? Получит ли премию? Довольно ли начальство его работой? Снимали ли его на новогодней попойке, или тогдашние приключения можно со спокойной совестью отложить в памяти и забыть? Да снимали и, наверняка, девочки продолжают шушукаться о его семейках с единорогом. Мамин подарок, вообще-то.       Изучает содержимое мобильника: что в социальных сетях, точно ли помер электронный зверёк из установленной давным-давно игрушки. Вздох и телефон летит на столик. Неудобная поза сменяется на новую. Макар Захарович проверяет насколько гнется его позвоночник и обмякает, наслаждаясь покалыванием в мышцах. Он крутится, сбрасывает и натягивает одеяло, но к некоему компромиссу с собой не приходит.       На столешнице отражает лунный свет баночка со снотворным. Она манит, соблазняет погружением в сладкую темноту, вопреки заверениям врача, что Макар Захарович с принимаемыми дозировками быстрее похерит почки, чем выспится. Врач так и выразился на приеме — «похерит» и, не разжалобившись скупыми мужскими слезками ни на йоту, выставил из кабинета.       Слезать со снотворного, все равно, что слезать с наркотической иглы. Опыта нет, чтобы утверждать наверняка, но на ум лезет именно это сравнение.       Усилием воли переводит взгляд на значок, валяющийся там же. Чтобы не удариться в саморазбор, который, по-обыкновению, вылился бы в самокопание, берет его. Подсвечивает фонариком с телефона и вперивается в картинку. «Как такое вот нацепил на себя мужик, вашу ж мать!» — к девушке Макар Захарович тоже заимел бы в схожей ситуации претензии, но меньшем масштабе.       Картинка не привлекательна — ну, честно, так себе нарисовано, — отсутствие художественного вкуса или любви к стилю рисования не причем. Гораздо больше вводит в ступор то, что в окружении красных роз целуются два… парня.       Макар Захарович кривится и жмурится, лишь бы не видеть этот срам. Надолго его не хватает. Он оживляет фантазией плоское изображение. Вздрагивает. Не будь он вымотан до посинения, запульнул бы вещицу за шкаф, рефлекторно отбрыкиваясь от посягательств на святое. Но больше занять скучающие мозги нечем и воображение мягко перетекает к владельцу. Неформал. Голубой? Наверно.       Натура-альный блондин, на всю страну такой один. И молодой, и заводной, и… че-то там… Нет, блонд парня натуральностью не сверкает. «И не только блонд» — шутит и подавляет нервозные смешки. А телосложением хорош, высокий, правда, не видно под складками кофты тренируется ли.       «Так, Захарыч, куда-то ты попер не туда,» — одергивается и вжимается головой в плечи, — «такими темпами и опидараситься легко».       Макар Захарович анализирует. Макар Захарович посылает все в задницу.       Усталость постепенно затопляет его, затягивает в беспокойный, рваный полусон. ***       Следующим днем паренька он не видит. Зато, Валентина Валерьевна отсаживается от него подальше. Надежда, что дело не в наливающихся синим мешках под глазами, слабая.       На выходных по большей части он отрицательно отсыпается и размышляет, что сказать компании, когда подойдет к ним. Проигрывание отличных друг от друга ситуации полностью вытесняет подготовку к дачному сезону.       Нежданно-негаданно, но макароны в холодильнике сливают вековую битву с пространством и временем и, грязная кастрюля отправляется в мойку. Это печальное обстоятельство вынуждает Макара Захаровича выползти из квартиры в ближайший супермаркет. Продуктовым стендам нечем его поразить, однако никто не мешает поразиться чем-нибудь самостоятельно. Верно? Полным открытием для него становится очнуться напротив стенда с дешевыми значками мультяшных героев. Для приличия он покупает один из понравившихся. Позже вешает его у зеркала.       В понедельник фортуна благоволит Макару Захаровичу. Та самая компания мнется на перроне и заходит в соседний вагон. Неприятно, но не смертельно. Убеждает себя, что состарится к точнехонькому повторению их первой встречи и перемещается к студентам. У блондина в дополнение к рюкзаку странная сумка, длинная, широкая и плоская, какие носят некоторые художники. «Человек искусства…», — уважительно присвистывает, а после удерживается от похабной ухмылки, — «Ну да, современного». И толстовка на него надета кричаще зеленая. Парень игнорирует надпись «Спиной не прислоняться» и опирается плечом на дверцу. Поворачивается лицом, демонстрируя миру точеные черты, подпорченные колечком в ноздре и татуировкой над правой бровью. Макар Захарович никак не разберет что написано. Он моргает и, предмет его наблюдения исчезает из поля зрения, убегая к эскалатору.       Во вторник он разбит настолько, что не встает с постели. Корит себя: пораженный собственной нерасторопностью, вчера проехал нужную остановку, опоздал, сидел весь день как ужаленный, и, по итогу, попал под небольшой дождик. Макара Захаровича хватает на то, чтобы звякнуть начальнику да принять таблетки.       Приходит в нечто достаточное для приписывания к понятию «норма» к утру пятницы. Взъерошенный и мятый вываливается из вагона на той станции, с которой садится парнишка. Намеревается вернуть бедовую вещицу во что бы то ни стало. Она словно выпивает его жизнь и подводит к краю — пока валялся простуженным, Макар Захарович бредил, и до того скатился, что очнулся как-то запыхавшимся, потным и обкончавшим портки словно малолетка. Если разглядывать кое-какой конкретный значок все свободное время, очевидно, что крыша поедет и завернет не в ту сторону.       Макар Захарович здесь заранее, несмотря на двоящуюся в глазах картинку. Облик паренька отпечатывается в его воспаленном уме и, он подлавливает себя на том, что автоматом ищет в толпе белобрысую макушку. Жмурится. За ним встают в очередь молодые люди.       — Жека приглашает ребят на хату в эти выходные. Уверен, что не пойдешь?       — Ага.       Макар Захарович не оборачивается. Седьмым чувством он знает, что чистый звенящий весельем голос принадлежит его наваждению. Судит по репликам, что компания состоит из троих.       — Ну, че ты? От одной пьянки много не пропустишь, но сколько приобретешь, во.       — Ха-ха, хорошо сказал, прям как философ.       — Как философ из «цитаток» в ВК. — Говорит блондин. — Ребят, ну серьезно, я не в настроении, дел много. Нет, Ариш, прости.       Ариша обиженно мычит и обзывает друга «букой». Макар Захарович едва дышит, чтобы не заглушать сопением беседу. Студенты перебрасываются короткими фразами, в основном, Ариша и второй парень, блондин же больше занят чтением тетрадки, но пару раз встревает с мнением. Его треплют по волосам и обещают, что парень обязательно поступит. Ясно, значит, еще не студент, но скоро станет.       Прибывает поезд. Тушка Макара Захаровича заходит внутрь по привычке. Он сам же витает в далеких далях и силится вспомнить как складывать буквы в слова. Значок тяжелеет и подбрасывает ему пару памяток.       Не оформившееся приветствие испаряется при виде парня на расстоянии шага от себя. Язык присыхает к небу.       Второй парень толкает блондина, и взгляды троицы сходятся на Макаре Захаровиче. Брови у блондина темные, густые. Он хмурится и смотрит пронзительно.       — Эм. Вам что-то нужно?       — А? — переспрашивает Макар Захарович и, его мыслительную пробку вышибает. — Нет.       Прикрывает до этого выпученные глаза. Блондин задерживается на нем дольше остальных, но Ариша подсказывает, что они хотят присесть.       Громкая связь выдает сообщение о следующей станции. ***       Он — сталкер.       ««Преследование», «нежелательное навязчивое внимание к одному человеку со стороны другого человека», «…форма домогательства и запугивания»» — читает определение заделья последних пары недель и ужасается. После чудовищной констатации в движениях проявляется что-то резкое, спазматическое. Отражению его жаль. Противное отражение, даже поддержать не может.       Всякие повернутые на знаменитостях психопаты — это же бич Америки, разве нет? Но парень не знаменитость… Как его зовут? Ребром вставшая проблема напрочь выбивает Макара Захаровича из привычной колеи.       Он спускает в себя ночами горсти снотворного, чтобы не терзаться пересудами с вымышленными собеседниками. Если раньше те медленно сгнаивали бытовухой, то с приобретением тайного увлечения активничают похлеще, чем сотрудники органов на любом судилище. Все как положено: слепоглухой судья, десять прокуроров и, защищайся как-нибудь, братец, сам — адвоката выдают по праздникам. А засудить есть за что. Макар Захарович бессознательно чувствует скребущую под нижней челюстью формулировку, да никак не словит.       Стискивает в кулаке вещицу, которую на тех выходных костерил по трем кругам, и преисполняется решительности. С нее все началось, с нее же и закончится.       Повторяется заученный прием. Светлая макушка отыскивается сразу, как эскалатор опускается достаточно низко. Макар Захарович позволяет человеческому потоку вести себя, держа парня в поле зрения. Косые взгляды его не трогают.       Парень снова в центре большой компании. Мальчиков больше, девочек всего две. Макар Захарович с деланным интересом рассматривает половую плитку. Желудок ноет, мстя за наспех закинутый завтрак, обильно приправленным разносортной химией. Лекарства оберегают его хлипкое состояние горьким щитом. Памятуя добрые советы, Макар Захарович достает бутыль с водой и делает несколько мелких глотков. Облизывается, попеременно трет ладони. Червячки сомнения нашептывают, что еще не поздно уйти, позвонить на работу и отпроситься, вообще не выходить из берлоги, пока не подлечит нервишки. Его пробирает на смешок.       Поезд впускает народ. Макар Захарович расправляет плечи и тут же ссутуливается, напуганный теткой с громадной полосатой сумищей. К компании приближается подпрыгивающей походкой, на одних носках, отчего, запнувшись, теряет равновесие и пролетает последний метр. Дрянь! Пол грязный, запыленный, спасибо, что сухой, поэтому запачканные ладони вполне хватает отряхнуть о штаны. Поправляться получается плохо. «Я не пьяный! Я не больной! Я не псих!» — мантрой отвлекает себя от типичного «что подумают люди». Хочет увериться, что всех свидетелей позора вычеркнет из жизни, сразу выйдя из вагона, но упирается случайно в поблескивающую очками Валентину Валерьевну. Сердце ухает вниз.       — Эй, эй, что с вами?       Блондин опускается напротив на одно колено и щелкает перед носом пальцами. Чудится, будто это средневековый рыцарь. Серый свитер с блестками вполне сойдет за сверкающий доспех. Макар Захарович согласен. Он фокусирует взгляд на ухоженных пальцах, потом на сосредоточенном лице. Вот с такого ракурса вытатуированную надпись видно отлично. «Ангел» — подходит блондину идеально, делая из него тогда сразу серафима. Посланного ему незаслуженно.       Парень склоняется еще ниже и предоставляет ему возможность опереться о свое плечо. Девушки яростным хлопотанием сгоняют с ближайшего сидения пузатого мужичка. Последнего скорее впечатляют негласные намеки от юношей, твердынями возвышающимися за подругами.       Макар Захарович присаживается и сглатывает. Он будто в вакууме, но машинально вертит головой. Проводить аналогии с космосом, равнозначно признать, что в его Вселенной появилась Звезда. Хотя, нет вакуум бывает не только в космосе. И зачем называть «звездой» того, кого уже окрестил божественным посланником.       Окружающие отступают. Их фигуры плывут сколько не промаргивайся. Громкая связь объявляет о прибытии на станцию. Количество мутных пятен сокращается. Поезд трогается полупустой и ничто не мешает расслышать сыплющиеся вопросы.       — Вам «скорую» вызвать?       За Макара Захаровича искренне тревожатся. «Стыдно, должно быть, Захарыч, стыдно», — без снисхождения журит его альтер-эго, смахивающее на старика. Он соглашается. Юноша мягко придерживает его за предплечье. Чуть отходит после просительного жеста.       Макар Захарович кряхтит, придерживает непослушные колени, но, стоя, комфортнее, проще. Приваливается к поручню. Первым с губ срывается тихое извинение. Заверениям, что медики ему не нужны, молодежь не верит. Последнее — поднять глаза на блондинчика, чтобы собрать волю в кулак и выдать:       — Вот. Это ведь твое.       Лицо парня вытягивается. Он берет с подрагивающей руки значок и осторожно кивает. Макар Захарович разряжается громогласным «Да!», из-за чего в горле першит и его маленькое торжество заканчивается кашлем.       — Я это сделал. — Пытается растянуть губы в улыбке. Улыбаться сложнее, чем многие думают. — Отцепи их, иначе все растеряешь.       — Вы все это время преследовали меня, чтобы… — парень осекается и смотрит с абсолютным непониманием. Макара Захаровича его выражение смешит.       — Ну да.       Хотя их комедия даже не забавна. Подружка парня плавно выплывает у того из-за плеча и подглядывает, вокруг чего сыр бор. Не сдержавшись, она хрюкает, оборачивается ко второй девушке и быстро что-то шепчет.       До Макара Захаровича, пока она это делает, доходит. Парень заметил, что он его преследовал. «Именно, преследовал» — впивается больно и, почему-то, режет.       Всплывают непрошенные оправдания. Макару Захаровичу бы отрицать, сказать, что в его намерениях не было ничего предосудительного и это ему нанесена неизлечимая моральна травма. Он потребует компенсацию. Он не считает, что сглупил.       Он слышит смех и опускает руки. Поникает весь, теряясь и не зная куда отводить взгляд, чтобы не натолкнуться на осуждение. Пол под ним идет дрожью, которая вызывается разве что землетрясением, настолько сильная. Ему необходимо подать звук, знак, что он все еще здесь. Пробует и издает жалкий всхлип. Не к месту совершенно — именно в момент затишья, так чтобы окружающие точно услышали. Макар Захарович краснеет и, его прорывает. Глаза слезятся сами, он не причем.       Макар Захарович отметает потянувшиеся к нему силуэты, косится загнанным в ловушку зверьком. Маленьким, вероятнее прочего, грызуном, что рвется наружу и никак не выберется из стеклянного лабиринта трубок и переходов. Говорит все же что-то, может быть срывается до полукриков, исходя из напряженных связок. Стирает влагу с лица рукавом и получившиеся на ткани темные разводы поднимают внутри доселе не испытываемый им уровень страха, не дозволяющего ни пикнуть, ни пошевелится.       «Станция…» — первое, что доносится до него.       Прежде конца механической речи, Макар Захарович выскакивает из вагона. ***       Станционные часы раздражают слишком медленным пересчетом секунд. Палочки абсолютно точно должны мелькать быстрее. Какое-то мелкое, пакостное зло искусственно тормозит табло именно сегодня, когда не отпускает желание послать к чертям коллег, начальника, клиентов и прогулять. Провернуть финт похлеще школьнического, а лучше припорошить дело пафосом лучших кинолент.       В фильмах обычно герой идет в бар и глушится дешевым виски. Пропитанный драматизмом, нескончаемой обреченностью кадр вдохновляет последовать примеру, и впечатлительный Макар Захарович поддался бы киношной романтике, если бы не небезызвестное «но». Во-первых, по его опыту виски описывается множеством черт, но они далеки от понятия «дешевый». Паленое поило, которым отравиться не сложнее щелчка пальцами, не в счет. Во-вторых, от протирания штанов в пивнушке в его случае список бед лишь пополнится полноростным алкоголизмом. В реальности к бухающему мужику не подсядет персонаж-выручалочка — максимум он обретет собутыльника.       Нудно, скучно, не то что без огонька — лишено крошечной искорки, зато железными створками давит.       Гул предупреждает прибытие поезда и спасает пуговицы манжет от участи быть оторванными. Потребность что-то теребить, поглаживать, перебирать переключается на поручень вагона, благо тот крепкий, металлический.       Макар Захарович пялится в черные круги своего отражения, впервые не видя в них ничего, кроме черных кругов. «Что ж, признаю, заслужил» — смиряется он, загоняя надежду, что хотя бы отражение его поймет. Моноложнечество перед старым товарищем излишне. Вечный спутник его нахоженных маршрутов врос в него давно, став частью тела, мелочь, что не реальной, и прекрасно в курсе всего накопившегося грязного бельишка.       Захлестывает обида, как если бы его предал друг. Но это от эгоизма и ненужной жалости к себе, — наедине ведет беседу лишь бы отгородиться.       Чудится, что все пассажиры — свидетели его позора. Копошение в затылке не успокаивают ни разумные доводы, что «мимоходам» он интересен примерно так же как фонарный столб, ни сравнительная пустяковость устроенного им инцидента. Подумаешь. Макар Захарович фыркает и трогает лоб и щеки. Температура, державшаяся вечером, вновь поднимается, презирая выпитое успокоительное. Недосып наваливается сверху, так что остается только прислониться щекой к прохладному поручню и прикрыть глаза. И без разницы на грязь и микробы.       Он обгрыз себя до сердцевины. Взбрело же, пристать к молодому человеку, совершенно чужому. Тот ведь так и выразился по поводу его затеи, — изначально нелепой затеи, доведшей до поведения сумасшедшего, или преступника.       Это раздувание из мухи слона. Но Макар Захарович проматывает события в который раз, не допуская, что виновного можно отпустить с миром и не спускать на него собак. «Я нездоров», — и листает выдуманный справочник болезней, ища диагноз под его помутнение рассудка. Обязательно советских времен и отдающий ацетоном.       — Здрасте.       Хлопок по плечу вырывает из отключки. Бросает в пот так, что не будь он физически и эмоционально измочален, забился бы дальний угол вагона. Подмывает взвесить достаточно ли, чтобы проморгать вторжение в личное пространство, или он и здесь преувеличивает.       — Что? — спрашивает юноша и придвигается ближе.       Макар Захарович игнорирует его взгляд. Это иллюзия, порождение его страдающего содержимого черепушки. Не выдерживает и скашивается на юношу. У того лицо собранное, без жесткости, а в глазах нет и тени насмешки. Стоит, отвернувшись от дверей и опираясь о перекладину в нелепой, по-цеплячьи желтой, кофте длинною до колен.       — Вы спите? Мне не отвлекать вас? — поднимается помахать ладонью перед носом Макара Захаровича, но не делает.       Макар Захарович прислушивается и вертит головой неверяще, испуганно, что замечают и зачем-то пытаются успокоить.       — Я один. — Не получив в ответ ничего, парень чешет затылок и смущенно выдает. — Извините за вчерашнее. Я не хотел, чтобы так вышло.       — Все в порядке.       Извинения им не заслужены. Макар Захарович ограничивается едва различимым «не нужно». Не ему точно. И по-деловому спрашивает у друга в окне насколько нормальным будет притворится каменным истуканом. За последние пару годков навык общения с незнакомцами у него атрофировался за ненадобностью. Поэтому, и вдвойне из-за личности собеседника, хочется малодушно сбежать.       — Я вам не нравлюсь?       Улыбается мягко, одними уголками губ, от чего Макар Захарович чертыхается. Кровь устремляется наверх, и он чувствует, как щеки начинают пылать. Закрывает рот рукой, чтобы от бурной реакции не ляпнуть идиотию.       Похоже парень воспринимает это по-своему — иначе не объяснить то, как он сокращает расстояние между ними, практически соприкасаясь с его носом. Макара Захаровича отшвыривает.       — Эй, я же пошутил.       Возглас тонет в гаме станции, на которую он выбегает едва открывается вагон. Мальчишка его не преследует. Макар Захарович со стоном опускается на ближайшую лавочку и сгинается пополам, обнимая себя за плечи. Он сорвался и дал деру, опять.       Облегченный вздох застревает в пищеводе, потому что никакого, зараза, облегчения нет в том, чтобы уподобиться девочке-младшекласснице. «Да, даже они так не делают» — поражается и прячется в сгибе локтя.       Ангелы неверующим не нужны.       Макар Захарович не вывозит.       Начальство принимает его скромный поклон и дает отгул на следующий день. ***       Внеплановый выходной аукается худшими своими последствиями. Идея закинуться таблетками и валяться в тяжелом дурмане весь день рушится с треском. Вместо одеяльца Макар Захарович около часа обнимал унитаз. На карачках добравшись до дивана, он не помнит, как взгромоздился на него.       На периферии треплется ведущий новостей. А Макар Захарович расплывается и собирается в кучку снова и снова, снова и снова, и так и не смыкает глаз, в итоге. К вечеру выпивает активированного угля, больше для поверки. Обещается устроить на выходных грандиозную попойку и ради этого умаливается потерпеть до конца недели.       Утром Макар Захарович старательно чурается зеркальных поверхностей. То ли побаивается всерьез оценить ущербность того, что увидит, то ли, что точно так же отреагирует отражение.       Ощущения спутываются в странный клубок, вычленяется, из которого единственно тревога. Легкой тремор тихнет только с выходом из метро. До, на всем протяжении и с самого захода в подземку — не отпускал прожигающий спину взгляд, как если бы некто прицельно выводил гулю лазерным лучом между лопатками. И не некто, а вполне конкретный человек, которого невозможно ни вынуть из башки, ни задавить текущими задачами, навроде заваривания «Нэскафэ» или поиска смысла бытия.       На работе предметы валятся из рук. Он периодически подвисает, уподобляясь старому компьютеру, выдающему результат спустя после команды полчаса. Такой же неприлично громоздкий, с маленьким тусклым экраном и рассыпающейся на запчасти начинкой. Однако даже древние электронно-вычислительные способны помножить «два» на, ладно, на «восемь», — не настолько он заквашнился, чтобы не вспомнить вбитое через культурные пласты. Спасает только, что необходимые для его должности действия и диалоги заучены до автоматизма.       Со слипающимися веками заходит на обратный маршрут. Примерно здесь его предел. Макар Захарович принимает это с фантастической легкостью настоящего циника. Здесь его издевательство над собой переходит из агрессивного, близкого к членовредительству, в вялую борьбу.       Он не дома, поэтому незанятое сидение вагона чудится запретным плодом. Он понимает, что абсолютно точно проспит: станцию, украденный кошелек, момент, когда обступит какое-нибудь вечернее, подвыпившее мудачье… Плюет, потому что несколько часов сна на жестком сидении общественного транспорта этого стоят и прямо сейчас кажутся мечтой куда более светлой и прекрасной, чем детская. Валиться на крайнее, самое оно, чтобы опереться еще и о поручень и вырубиться. По-черному и едва уложившись на спинку.       Налитый чугуном висок находит поддержку и прижимается к чему-то на удивление теплому, недостаточно мягкому для удобного расположения, но все же лучшему, чем пустота. Макар Захарович обещается потерпеть и лишь притирается щекой к плотной ткани. Терпко несет парфюмом и он, решив, что во дворец занесло высокопоставленную птицу, силиться смахнуть с себя дрему. С опозданием понимает, что слишком тихо в несущейся навстречу зеву тоннеля махине. Примеривается к обстановке и не открывает глаза, пока не прочувствует сквозь тонкую куртку и рубашку постороннее прикосновение.       Бьет локтем резво для готовящегося минуту назад отправиться в мир иной. Даже через чур — полотно перед глазами идет цветными пятнами и чудится, словно заворачивается в спираль.       А на перроне ожидающих совсем немного, и тем никакого дела до едва оклемавшегося, растрепанного и расхлябанного Макара Захаровича. Тащит наручные часы на уровень глаз, чтобы узнать время. Не выходит, не слушаются затекшие мышцы и более всего хочется вновь провалиться в небытие.       — Двадцать двенадцатого. — подсказывают сбоку и Макар Захарович боится повернуться.       Не поворачивается, предпочтя пялиться на рельсы, на кладку противоположной стены, на рекламу, на указатель — куда угодно, но не на давящего улыбку неугомонного парня.       Сонливость снимает как рукой, но головокружение не отступает и чудовищно манит крикливо розовым плечиком, что даст фору его любимой подушке. Макар Захарович хлопает ресницами и молчит, не сопротивляется укладывающей его руке. Утопает в приятном аромате и повторяет про себя «Я не из этих», но, видимо, не уследив, произносит вслух, поскольку слышит чужое «Угу».       Так и сидят, не шелохнувшись под хмурым взглядом дежурных. На спешащих мимоходов внимания обращают и того меньше.       — Я вообще вам отдать хотел. Ну, типа, на хранение.       — Зачем?       Язык ворочается еле-еле, с трудом отлипая от неба. Макар Захарович игнорирует хрипы и забирает протянутую ему, проклятущую блямбу, о которой успел подзабыть, занятый образом ее хозяина. Не возмущается, да и предаваться полноценному шоку со всеми вытекающими не спешит. С каменным лицом оглаживает край и, особо не раздумывая, возвращает во второй, мать его, раз. Только сейчас не берут.       — Вы выглядели таким несчастным. Я подумал, что вам нужнее. У меня самого все равно их куча, хоть магазин открывай.       — Ммм… Спасибо, утешил.       — Я серьезно.       Макар Захарович кивает, верит, так уж и быть, на слово своему ходячему кошмару и думает, что должен повести себя как взрослый. «Хороший» взрослый, которого он копирует карикатурно. Причем, не только последние часы — не уверен, что удерживался в роли дольше, чем сохраняла лоск свежевыглаженная рубашка.       — Уже поздно. — Не спорит, раз мальчишка настаивает и кладет в карман подарочек. — Тебе пора домой.       — Пора. Вам тоже, кстати. С утра на работу?       — Тебя это не касается.       — Не касается, так не касается. Но спросить же можно?       Длинное и глубокомысленное нравоучение никак не складывается. Кажется кощунством по отношению к ждущему ответа парню. Макар Захарович не видит, но чувствует его нагловатую ухмылку. Шея скоро затекает. Поменять угол наклона, не прижимаясь плотнее, не получается и, тело возвращается в то же положение, что и во сне. Макар Захарович бесстыдно меняет тему.       — Извини, что ударил.       — Ничего.       — Болит?       — Нет. Признаться честно, боец из вас никакой.       Губы сами растягиваются в улыбке. Он соглашается, нисколько не обижаясь. Со школы недолюбливал физкультуру, а с выходом на работу его физическая активность свелась к кочеванию между офисом, домом и магазином.       — Не спросите, как меня зовут? — говорит, словно бы вещает прогноз погоды, от чего Макар Захарович невольно тушуется.       — Зачем? — давит из себя, параллельно замечая наличие у себя рук, которые внезапно некуда деть.       Парень едва-едва жмет плечами:       — Просто.       — Просто ничего не бывает. И вообще я не… — Запинается, не зная, как лучше сказать.       Неопределенно взмахивает ладонью и дергается после излишне беззаботно брошенной подсказки — «не из этих?». Кивает и перестает дышать, слыша короткие смешки.       — Ясно все с вами.       — Что ясно?       — Не берите в голову. Давайте, вставайте, лучше пойдем, а то нас сейчас выгонят.       Макар Захарович смотрит на лицо парня и прослеживает его взгляд. Оранжевая жилетка, что неприкрыто пялится на них, услужливо развеивая атмосферу умиротворения и гармонии, вгоняет в цвет под стать ее униформе. Требует подскочить и, чуть ли не отвесив поклон, смыться на улицу, чтобы прекратить бесить ее стражество непотребным занятием.       Встает на ноги самостоятельно и поочередно разминает конечности под чужим заострившимся вниманием, источник которого все еще слишком близко. Оно сбивает концентрацию на по-своему приятном покалывании.       — Проверьте телефон и бумажник. Вас как раз хотели обнести, когда я подошел.       Не успели. Макар Захарович облегченно выдыхает нащупав немногочисленные богатства и вполголоса благодарит. Не оглядывается на юношу, первым выдвигаясь на выход.       Лента перегораживает стоящий эскалатор, поэтому они поднимаются своим ходом по лестнице. Шлепанье кед не отстает, держится аккуратно позади и не обгоняет Макара Захаровича, который уже одергивает себя, чтобы не оборачиваться. На последних ступеньках желание пересиливает и, он останавливается, едва не запинаясь поднятой ногой.       Парниша что-то улавливает на его лице и с добродушной, обезоруживающей улыбкой показывает раскрытые ладони. Водит за нос.       — Что тебе от меня надо?       — С чего вы взяли, будто мне от вас что-то надо? — изумляется вполне искренне, и Макару Захаровичу остается обреченно потереть переносицу.       — Я старый, задолбавшийся хрыч, на которого тебе должно быть в общем-то наплевать. Ты же студент нашей архитектурки? — Кивает на большую плоскую сумку-папку под бумагу, придерживаемою парнем. — Так занимайся своими студенческими делами, а не приставай к незнакомцам.       — Вы первым ко мне пристали.       Обгоняет, перемахивая через три ступеньки разом, и теперь нависает над Макаром Захаровичем. Разница в росте у них не настолько значительна, но на лестнице, чтобы смотреть горе-студентику в лицо приходиться сильно запрокинуть голову. Кадык нервно дергается.       — Давай не здесь.       Парень меняется и кивает со строгим видом. Взял на заметку. От его такого Макару Захаровичу становится не по себе — рефлекторно подначивает вжаться головой в плечи и затихнуть. Не в непривычности дело — копошится нечто, нашептывающее, что доминант среди них вовсе не половозрелый мужчина, застенчиво теребящий измятый галстук.       Поверхность встречает легким ветерком, по-весеннему прохладным. Макар Захарович ежится и посылает самый неодобрительный взгляд на юнца с горячей кровью и расточительностью к вещам, который умещает задницу на пыльном, наверняка, ледяном, мраморном покрытии перехода. Лавочки нигде рядом, конечно, нет.       Решает, что насиделся внизу и не переломиться постоять.       — Да ладно. Можно подумать вам никогда не было девятнадцать.       — Было. Но я не считал любую горизонтальную поверхность сидушкой. И не шатался в полночь хрен пойми где и хрен пойми с кем.       — Ну почему хрен пойми, хотя, если где — я знаю, то с кем… Расскажете про себя, если попрошу?       Он будто заискивает и действительно выпрашивает. А их взаимодействие подозрительно походит на нормальное общение.       Макар Захарович понимает, что сближаться с парнем в его случае грозит только усугублением состояния. Помешательство на безымянном образе — это одно, а вот на личности, даже если не копать глубже и разойтись просто знакомыми, — грозит больничкой.       — Самому не страшно? Я рассматривал тебя как приклеенный. — Проводит ладонью по лбу. Проговаривать вслух самому противно, тяжело, словно он сознается в реальной уголовщине. Легче подобрать эвфемизм. — У меня мир клином сошелся на всей этой ситуации.       Парень слушает, закусив большой палец. Водит глазами от носков ботинок до короткой стрижки. Отвечает не сразу, и тем мучает: сбежит ли. Или набросится с кулаками, или вызовет полицию. Новое поколение вроде культурнее, драчунами из подворотни не вырастает.       — Не-а. — И отворачивается к противоположной улице на горящую неоном вывеску бара. Под ней, на ступеньках веселится несколько человек. Летят и разносятся отголосками эха обрывки разговоров и пьяный смех. Тамошним нет совершенно никакой разницы, кто выясняет отношения через дорогу.       В свете магазинных витрин и логотипов мелькнет силуэт редкого прохожего, да исчезнет. Поражающе безлюдно для центра большого города.       — Знаешь кого-то?       — Никого. — Макар Захарович раскрывает рот, готовясь согласиться и вновь напомнить о времени, но его прерывают. — Вы правы. Мне есть чем заняться, но вместо того, чтобы поехать домой, я подсел к вам и оставался рядом. Не подумайте, что я навязываюсь, буду что-то требовать или еще чего. Просто я чувствую ответственность. Мое распиздяйство стало причиной нарушения вашего душевного покоя.       — Я в порядке. Не преувеличивай чужие проблемы. Тем более не грузись ими.       — Ну, да. По вам видно: примерный, благополучный семьянин, который просто устал и нечаянно прикорнул где пришлось.       Парень кривится и всем видом показывает, что врать Макар Захарович не умеет. А у последнего поднывают пятки и, перспектива замарать брюки не пугает так сильно. У него дома есть машинка, — постирает и считай ничего не было. Порыв смелости удостаивается почти дружеского похлопывания по спине.       — Тогда может и с моими проблемами разберетесь, а?       — Оплатить такси?       — Если бы такси. Мне переночевать негде.       Макар Захарович кивает. Кивает и, промотав мысленно сказанное, холодеет. Смотрит дико и не понимает, от чего свалившееся на его голову розовое нечто давится хохотом. Это издевка? Шутка? На языке сплошная ругань, но он выжидает, потому что хочет пояснений. И как до громом пораженного доходит, что эти пояснения ему нужны. И нужны не через сотню лет.       — Расскажешь в чем дело?       — Угу. Только перестаньте делать такое страшное лицо, будто я в убийстве вам признался.       — Но… — он машет рукой, решая не строить из себя ревнителя порядка. Это не нужно никому, и ему в том числе.       А парень начинает. Он не местный, живет в соседнем городе, откуда ежедневно приезжает на подготовительные курсы, потому что без внушительных баллов за рисунки не поступить хотя бы на платную основу, не говоря про бюджет.       Рисовать он любит, но проникся творчеством в позднем возрасте. Само по себе это не является чем-то критичным, — нехватка опыта стала камнем преткновения именно сейчас, когда планка задрана высоко. Ради мечты ему показалось мелочью пропустить целый год, несмотря на хорошо сданные экзамены. Он усиленно готовится.       — Общежитие?       — Не дают. Не в приоритете.       — А родители? Восемнадцать-девятнадцать лет не возраст, чтобы ночевать одному в другом городе. Я бы приехал и забрал.       Пожимает плечами:       — Созвонились. Сказал, что меня приютит друг.       Улыбается, и чудится намек, что не считает себя маленьким врунишкой и не соврал по телефону вовсе. Макар Захарович вздыхает и предпринимает попытку больше убедить в разумности происходящего себя, чем другого.       — Но никого друга, к которому можно завалиться посреди ночи у тебя нет. Поэтому напроситься в гости к мужику из метро показалось тебе хорошей идеей. А если у меня семья с тремя детьми и живем мы все в однушке? Или я извращенец-маньяк-садист?       — На второго не тянете. И семьи у вас нет, либо есть, но живете все равно один. — Парень закатывает глаза на его немое недоумение и снисходит до ремарки. — Иначе вас бы хватились и стали названивать, или вы бы как проснулись первым делом схватились за мобильник, а не завели задушевную беседу.       А Макар Захарович слушает, внимательно впитывает слова, от которых что-то поднимается настучать мальцу по белобрысой макушке. Тот забавляется, словно для него это сущая мелочевка — не значащее ничего неудобство, зато тешащее его эго. Ну не ребёнок ли? Парень подмигивает, очень довольный собой, так что остаётся только вздохнуть и покачать головой.       «И как его после этого ругать?» — Макар Захарович гонит прочь мысль о том, почему действительно не хочет больше упрекать взбалмошного парня. Вместо этого спрашивает просто, чтобы не молчать. И может, немного больше узнать о нем.       — На кого метишь хоть? Будущий дизайнер?       — Архитектор! — Гордо бьёт себя в грудь, а после хмуриться и звучит, на удивление, обиженно. — Почему всегда, когда я говорю, что поступаю в архитектурный, все думают, что на дизайнера. Почему никто всерьез не предполагает, что я хочу стать архитектором, проектировать небоскрёбы, мосты, приложить руку к чему-нибудь монументальному? Я вообще-то хорошо считаю, и с физикой у меня полный порядок.       Макар Захарович треплет его по волосам, не удерживается и пропускает сквозь пальцев мягкие пряди. А он считал, что от обесцвечивания волосы становятся солома-соломой, жесткими и ломкими.       — Просто ты не выглядишь для этого… солидно, что ли.       — Хм. Даже не знаю в чей огород вы кинули камень: дизайнеров или архитекторов. К вашему сведению, среди первых есть ребята, которые презирают все, с чем нельзя показаться вечером в ресторане, а среди вторых бывают и неформалы.       — А дресс-код?       — Профессионалом человека делает не галстук. Конечно, на деловые встречи или ещё когда мне не сложно будет приодеться, но прямее от этого руки не станут.       И не согласиться с ним нельзя. Собственный галстук жжется удавкой.       Макар Захарович ежиться и встаёт, отряхивая штаны. Заглянуть через бок насколько все плохо не получается. Он уже мириться с тем, что закинет брюки в стирку, как по ягодицам хлопают и спускаются ниже по задней стороне бедра. Парень выглядит почти невинно и даже не вырывается из судорожной хватки, сомкнувшейся на шаловливых ручках.       — Там все в пыли.       Макар Захарович машинально сглатывает. Надо переключиться. Надо переключиться на что-нибудь и забыть. Потому что он предпочтет сбежать, вполне физически, чем каким-либо образом комментировать ситуацию.       — Мне надо домой.       Парень кивает и молчит, будто бы ждет чего-то ещё. Макар Захарович немного отходит, все моральные усилия прилагает к тому, чтобы набрать номер вызова такси и внятно говорить с оператором. Девушка уточняет куда он едет — то ли забыл назвать адрес, то ли зажевал его до каши. Парень тоже залазит в телефон, но разбирается с интересующими вещами куда быстрее.       С каждой минутой Макар Захарович смущается все больше. Его разрывает. С одной стороны, может парень просто не хочет ночевать на вокзале, — гостиницы дорогие так-то, — поэтому набивается. Или может он грабитель: стукнет хозяина по затылку, да обнесет квартиру, не пропустив ни одной фамильной тарелки? «Вряд ли.» — Макар Захарович косится, и в поле его зрения попадает рюкзак. Скорее вчерашний подросток просто не истратил полностью запас дури.       «Это тупик, Захарыч, — настоящая беспросветная жопа».       Дожидаются такси в тишине, а после так же едут. Парень всю дорогу разглядывает ночной город через окно. На очередном светофоре он прилипает к двухэтажному старинному зданию, в котором, вроде бы, расположено отделение Рос-какого-то-надзора. Восхищается им почему-то и делиться, что не знал, что исторические постройки есть где-то помимо исторического центра. Разъясняет ему таксист, оказавшийся приятным на вид мужичком, прикрывающим кепкой лысину, что это особняк купчихи, жившей больше ста лет назад. Парень узнает у него улицу и продолжает пускать слюни на красные кирпичи и вязь рельефов. Макар Захарович наклоняется и так, и эдак, и не видит в здании ничего особенного.       Родимая многоэтажка вызывает куда больше. Обычно ее стены вселяют чувства безопасности и комфорта, но сейчас его не отпускает растущее беспокойство, ощущение неправильности происходящего. Макар Захарович по новой детально проворачивает ситуацию в поисках подвоха и сдается, выбирая просто плыть по течению. Парень следует за ним, с интересом изучая серые стены и облупившую краску на перилах. Благо уборщица буквально вчера обслужила их подъезд.       Эхо усиливает звуки проворачивающего ключа, отчего те превращаются в удары сваебойной машины. «Это так дырявится мое психическое здоровье» — вздыхает и приглашает гостя войти первым.       Парень мнется перед порогом.       — Передумал?       — Нет. — И впивается глазами, в ожидании чего-то загадочного. — А вы, ну… часто приглашаете домой незнакомцев?       — Ты первый. Если для тебя это что-то значит. — Блондин усмехается. — Что? К чему ты это вообще спросил?       Он теребит лямку сумки и осторожно произносит то, от чего Макар Захарович едва не садиться:       — Так вы не спросите, как меня зовут?       Они не познакомились. Упустили такую элементарную вещь как имена по умышлению Макара Захаровича. Он оттягивает ворот рубашки, освобождая шею. Корочки за мозжечок заехали от внезапной симпатии.       Протягивает ладонь и представляется.       — Платон Андреевич. Но лучше просто Тоша. — Платон пожимает его руку и, наконец, входит внутрь.       — Необычно.       Макар Захарович едва включает свет, пока его гость стягивает обувь, наступая на пятки, и проходит дальше, чтобы заглянуть в темные помещения спальни и кухни. По-детски округляет глаза, обнаружив у зеркала, знакомого ему персонажа. Макар Захарович не против отдать ему сделанное в порыве приобретение.       — Не больше, чем представляться по имени-отчеству. Мне можно звать вас «Макаром» или вы слишком стары для фамильярства?       Платон возвращается и порывается скинуть сумки рядом с обувью.       — Давай сюда. — Макар Захарович открывает полупустой шкаф для верхней одежды и указывает на обувные коробки. Сумка с листами в узкое купе ожидаемо не влезает и вешается на крючок за дверью. — Конечно можно. И не преувеличивай, у нас не такая большая разница в возрасте.       — Да? И сколько вам? Тридцать или уже под сорокет?       Платон стягивает кофту. Белая однотонная футболка под ней задирается, оголяя рельефный живот. Под безразмерной одеждой все это время скрывалась подтянутая, если не спортивная фигура. Макар Захарович ловит себя на желании потрогать. У него самого просвечивают ребра, а мышцы тонкие и слабые, способные носить в нагрузку к его бренному телу разве что пакет с продуктами. Отчасти из-за этой причины не собирается переодеваться в домашнее, такое же тусклое как и он сам.       — Двадцать шесть.       Теперь застывает гость. В мгновение ока оказывается слишком близко, обхватывает его лицо руками с обеих сторон и критически осматривает, поворачивая к себе то одной стороной, то другой. Макар Захарович бьет его по пальцам и отирает щеки. Те натурально полыхают, и, кажется, что у него сейчас пойдет из ушей пар. Прикосновение продолжает отдаваться на коже, так отчетливо, что не смахнуть легким разминанием.       Платон улыбается слабо, виновато. Примирительно поднимает руки и пятится на шаг. Отдает право выносить вердикт.       — Не делай так. И вообще лучше не подходи ко мне ближе, чем стоишь.       — Совсем?       — Совсем. Слыхал, что излишне приставучим дают в нос.       — А тем, кто пускает слюни на чужой пресс, — нет?       Наглый мальчишка. Макар Захарович бормочет, что ничего он не пускал и вообще ничего такого не высматривал. Он спешит ретироваться, мгновенно переводит смущающую тему, входя в образ радушного гостеприимца. «С грязью в хате» — подмечает паутину в углу и едва не бежит в комнату, чтобы по крайней мере застелить диван и не засветить мятую постель.       Платон милостиво позволяет создать в квартире видимость порядка.       — Чай, кофе? — Макар Захарович интересуется у гостя, найдя его на кухне.       — Первое.       Кивает и ставит чайник. Платон наблюдает из-за плеча, едва ли соблюдая дистанцию, но пока между ними сохраняется хотя бы какое-то пространство, Макар Захарович давит возмущение.       Новый знакомый — та еще сладкоежка: не просит, а диктует, чтобы ему положили побольше сахара. Пять ложек на стандартную кружку выглядят откровенной попыткой его разорить. Или защититься путем резкого наращивания массы. На закономерный вопрос, почему Платон не растолстел на сахарной диете, отвечает с ехидцей, что на чай ни одни ограничения у него не распространяются. И что все лишнее сжигают занятия в тренажерном зале.       — Вам тоже не помешало бы записаться в тренажерку.       — Конечно, делать мне нечего. Я, вон, каждое лето на даче тренируюсь.       Макар Захарович откапывает из шкафа древнюю пачку рыбьего печенья, способного не портиться годами. Кое-как усадив Платона на диван, он со спокойной душой принимается сервировать скудное угощение. Наступает долгожданный час вытащить хрустальные посудины «для особых дней» и, плевать, что поводом служит не Новый год и не день рождения.       — И как результаты?       — Питаюсь ими всю зиму. Ну может не всю, но где-то до января покупаю из продуктов разве что хлеб да молоко, иногда колбасу. — Макар Захарович критично осматривается и плюхается рядом. — Включить телевизор или так?       — Так посидим, смотреть все равно нечего.       — А новости?       «Хотя молодёжь все узнает через интернет» — вздыхает и откладывает пульт. Дымящаяся кружка греет руки, так что на мгновение он поддаётся и довольно жмуриться. Желание расплыться по дивану, прилечь даже, едва не пересиливает общее стеснение, кое-как поддерживаемое крепко усвоенными приличиями. Без них присутствие Платона не напрягает совершенно, что крайне подозрительно, пускай и приятно. Стоит признать, без неформального общения Макар Захарович медленно чах. Он прислушивается к себе, но попытки придаться самоанализу бессовестно прерывают.       Платон смотрит пристально. Сидит, скрестив руки, и считай не моргает, от чего в душе поднимается вовсе не томное волнение. Правое предплечье у него покрыто завитками татуировки, в которой узнается что-то растительное, но, чтобы заключить что, надо увидеть больше.       — Вам… Ладно. Давайте по-другому. — Замолкает, собираясь с мыслями, и нервно покусывает губу. А губы у него обветренные, цвета еще на тон ярче и были бы неестественно розовыми, будто крашенными. — Вы мне нравитесь.       Макар Захарович версии «До» сослался бы на плохой слух, или галлюцинации от недосыпа, или на старческий маразм. В версию «Сейчас и здесь» вшит патч на стойкое принятие и толерантность. Он явственно чувствует агонию внутреннего гомофоба, преданного фаната традиционных ценностей, что мечется в огне и захлебывается красным. Картинка, где у него лицо Захарыча, вызывает тихий сдавленный смешок. Он ставит кружку на стол с заметным сожалением и берется за одну из баночек.       — Хей, признание от мальчишки не повод травиться. — Платон тянется забрать таблетки, но его устремленную к таре ладонь быстро отбивают.       — Это всего лишь успокоительное. Причем, не самое сильнодействующее. Ты же сидел здесь сколько, неужто не прочитал этикетки. — Платон мотает головой и отвечает, что чужие болезни и лекарства слишком личная тема, чтобы соваться в нее без спроса, и что есть вещи, которыми делятся по мере моральной готовности. — А если бы у меня был СПИД?       Платон улыбается и отводит взгляд. Молчат.       — Я тебе не нравлюсь. Так просто кажется. — Макар Захарович — взрослый и должен вести себя соответствующе. Например, четко разбираться в самоопределении кто он и что он.       Он закидывает в кружку несколько печенюшек, чтобы те размокли, стали мягкими и рыхлыми, мгновенно расползающимися на языке. Напротив от его манипуляций с выпечкой кривятся.       — Нравитесь. И я вам тоже симпатичен, хоть вы и не желаете этого признавать.       — Невозможно. Я по женской части. Они красивые, нежные. Любовь к ним естестсвенна и понятна: ухаживай, оберегай, не скупись на внимание и подарки и будет тебе счастье — семья и дети.       — И борщ, и мясные котлеты?       — Конечно, все как у людей. — Макар Захарович разводит руками, твёрдо уверенный в своей правоте.       — Звучит как мечта.       Макар Захарович соглашается. Действительно, что он описывает, если не мечту, в его случае, фактически несбыточную? Бывшая отмахнулась от его «неромантичной мути» в первую неделю общения. Подумаешь, подарил ей вместо сто одной розы букет гербер. И нет, не сорванных с соседского палисадника.       Разговор подступает к черте перехода на более тяжелое, слишком личное, которую ни один, ни второй пересекать не спешит. Платон оживляется, вспоминая глуповатую историю, приключившуюся однажды с его подругой и ее парнем. Тоже что-то про подарки, праздники, завершившееся нелепым казусом. Макар Захарович слушает в пол уха и больше подмечает экспрессию жестов, пока под приятный фоновый тембр улетает сознанием в иную мыслительную плоскость.       Рассказ парня, разрядивший было обстановку, перетекает в пространное рассуждение об отношениях между людьми, тоже, впрочем, долго не продлившееся. Макар Захарович в теме не силен, равно как и далек от ни к чему не привязанного философствования. Платон лавирует между только ему видными айсбергами, не углубляясь ни во что, но выглядит слишком уставшим, чтобы прийти к внятному выводу. Аргументы за демократизацию социума пустеют и перестают выглядеть стройной доказательной конструкцией, с которой можно идти выступать на выборных дебатах.       — Понятно, спать пора. А ты, ничего, повзрослеешь — перебесишься.       — Вы не можете знать наверняка. И не тыкайте в меня прожитыми годами как старый дед. У нас всего семь лет разницы.       «Ага-ага» — кивает Макар Захарович, одновременно сгоняя гостя с насиженного. Диванные петли скрипят, будто мебель вот-вот развалится на части, вынудив мужчин спать на полу. Не раскладывали его давно, несколько лет точно.       Они и так засиделись, несмотря на то, что обоим вставать рано, поэтому следующий день наверняка промотаются сонными и едва ходящими. Макар Захарович привык, но молодому организму рано испытывать такие стрессы — он в университете недоспит на целую жизнь вперёд. Платон клюёт носом и, кажется, засыпает, едва коснувшись подушки. Лишь кажется, поскольку стоит собраться выпить снотворного, как он старательно бодриться и выказывает жуткий интерес. Химия не лезет в горло, и Макар Захарович ограничивается до смешного малой дозой.       «Кажется, я знаю, чем займусь» — оглядывает комнату в поисках потрепанной и пыльной книжонки, которую не открывал уже лет сто. Та обнаруживается под тумбочкой, запиненная в зад, примерно в том районе комнаты, где они встречались в последний раз.       Платон спрашивает, собирается ли он спать, но Макар Захарович не отвечает. Впрочем, потоптавшись на месте, маленько жалуется, на то, что он не спит вообще — он отлетает на краткую подзарядки.       — Куда ты?       — На кухню, — отвечает Макар Захарович, включив свет и направившись прочь, — не буду тебе мешать. Спокойной ночи.       Ох. Он потирает переносицу с чувством, будто перед лицом пронеслась на световой скорости вся чернь этого мира. Всматривается в коридор, неожиданно резко подмечая чужие вещи: инородные элементы никак не хотят сочетаться с привычным и питают в душе настоящую бурю, диссонанс.       Неправильность и неловкость — за последние недели эти ощущения сделались обыденной частью его переживаний. Они свербели под черепушкой, почти не отпуская, но оставались на уровне странных навязчивых образов. Теперь же уверенность в их избыточности шла трещинами и неотвратимо разваливалась. Вряд ли книга займёт его этой ночью. У кого-то очень мозговитого он прочитал, что у ночи безграничные возможности смешивать краски. Макар Захарович особо не любил рисовать и представлял весьма слабо, что за бурду он мог бы намешать, добравшись до красок. Но вот сгустить и обляпаться — всегда пожалуйста.       — Что ты делаешь?       Прикосновение сквозь ткань рукава приятно греет кожу. Скинуть бы. Но он позволяет парнишке себя развернуть.       — Останьтесь. Это же ваш дом. Я не хотел бы доставлять неудобство и, тем более, сгонять вас с постели. Диван широкий — мы вдвоем поместимся.       Платон держится за него и, сопротивляться тяге пронзительных светлых глаз невозможно. Макар Захарович словно плывет, послушно идет следом, удивляется только, что ему уступают место у стены. Хотя так даже лучше. Он завернется в одеяло, уткнется лбом в стену и, понадеется, тихо отключиться до рассветных лучей. Было бы идеально — четыре часа, — в самый раз, чтобы и не спать на ходу, и не маяться от безделья весь день, потому что расслабился от долгого сна.       Макар Захарович давится на выдохе. «Не пугай меня», — шепотом обращается к нависшей над ним тени. Сразу хочет поплотнее укутаться, подоткнув одеяло под стратегически важные места. Это желание возникает из неоткуда и не успевает толком сформироваться, как исчезает вместе со всеми прочими связными мыслями. Платон гладит его спине и наклоняется совсем низко, настолько, что Макар Захарович ежится от его дыхания на коже. Он сжимается, неосознанно замирает, гадая что думает взбалмошный парнишка, в чьи когти он попал.       — Я просто хочу проверить кое-что. Не волнуйтесь, а то ещё сердце прихватит. — Платон посмеивается. Его голос наполняется приторным, уговаривающим. — Вам понравиться.       — Мне уже не нравится. Завязывай с голубецкими замашками, пацан. Предупреждаю, я буду лягаться.       Прикосновения становятся смелее. Руки Платона обнимают его поперёк торса и прижимают к мерно вздымающейся грудной клетке. Сам Макар Захарович не дышит и жмурится, притворяется.       — Я просто сплю.       — У вас же бессонница. — Платон проводит носом от уха, вниз по шее до впадины плеча. Фыркает, натыкаясь на ворот рубашки, и оттягивает мешающую ткань. — М-м. Если вам правда не понравится, я прекращу, и мы все забудем, обещаю.       — Че ты там проверять собрался? В смысле забудем?! Ты что, трах… нуть меня захотел, гребанный сперматоксикозник.       Макар Захарович возится, вырываясь из захвата. Постельный кокон сбивается, и Платон проникает к нему, льнет вплотную, посмеиваясь в район между лопаток. Попытка двинуть ему под рёбра кончается плачевно: Макара Захаровича вжимают в мягкую обшивку и наваливаются сверху. Чем больше он сопротивляется, тем сильнее путается в ногах, пока не обнаруживает некоторую неожиданность. Приводящую его в ужас неожиданность, спрятанную под плотной джинсой.       Гнев схлынивает, а возмущенный возглас истончается до писка.       — Увы, я большой уже. — Платон приподнимается на локтях и просовывает руку между их телами, водит кончиками пальцев по животу Макара Захаровича, обводя по кругу пуговицу брюк. Пластиковая застежка легко выскакивает из петли. — Не кипишуйте. Обойдёмся руками.       Платон ждёт чего угодно, но не мелкой дрожи, в которой сотрясается тело под ним. Его обеспокоенное «Вы как?» немножко возвращает Макара Захаровича из мрачного загранья. Иначе его состояние не охарактеризовать. Он более не сопротивляется, лишь втягивает голову в плечи и в сердцах обещается утром спустить поганца с лестницы. И клал он на габариты. И на легкие поглаживания по внешней части бедра. И на то, что прямо сейчас Макар Захарович, вот ещё чуть-чуть, и полностью смирится с тем, что на его чистую, выстраданную карму ляжет грешок. Мелкий, не серьёзный, но есть ли разница? Единственная надежда на правило одного раза.       — Я лужица. — Коротко тараторит, чем вызывает у Платона приступ смеха. — Вот настроюсь и потеку отсюда, подальше от тебя.       — Жестоко. — Парень произносит, обжигая дыханием его шею, а после, донельзя смущая, заглядывает в лицо. — Но знаете, Макар, вы по-своему милый.       Платон целует его невесомо, едва прикасаясь к губам, и ощущается это шелковым флером. Он углубляет поцелуй медленно, осторожно, игнорируя каменность Макара Захаровича и то, как плотно сжаты его зубы. Так же неспешно отрывается, чтобы мазнуть ртом по подбородку и линии напряженной челюсти.       Макару Захаровичу тошно быть юной девицей в первую брачную ночь, но он в конец теряется от проявленной к нему нежности. Его словно уговаривают, просят расслабиться, а он, вредный, упирается и ревностно держит сползающие девственные покровы. Мог бы и вознаградить парня за старательность. Он отворачивается и пытается отвлечься, сам не скажет от чего: ласк или непонятной, не должной заполнять его в данный момент, вины. Худшее в том, что он, в добавок, не уверен — точно ли ему противны действия Платона.       Ловкая пятерня проникает под штаны и сквозь белье накрывает привставший член. Он глухо охает и сразу же зажимает рот рукой, в шоке от вырвавшегося звука. Платон, пресекая вялые порывы сохранить при себе утешительный краешек ткани, скидывает с них одеяло. Макар Захарович по-прежнему одет, однако под чутким взором, он словно голый и распятый. Щеки мгновенно вспыхивают.       «Надавать бы ему по клешням», — думает, а на деле лишь комкает незанятыми конечностями простынь. Он подталкивает себя повыше и поворачивает шею так, чтобы иметь крайне сомнительную, но способность контролировать процесс. Тут же жалеет — то, как посторонний человек уверенно хозяйничает у него внизу, добивает всякий здравый смысл. Макар Захарович возбуждается сильнее, чем в свой первый раз.       Сказывается давность, когда у него было. Загонялся настолько, что, наверное, уже и забыл каково это, — когда в паху ощутимо тяжелеет и, на прикосновения по всему телу растекается блаженное напряжение.       Макар Захарович выгибается в спине на потирание головки. Обзор колышется между потолком и явно довольным собой прищуром над ним. Платон размазывает каплю естественной смазки по длине до основания. Чего очень мало, если он не хочет отступать на пол пути. Впрочем, лично Макару Захаровичу хватило бы. Ему не надо ни ароматных масел, ни вычурных игр, только капля внимания, о которой он призывает, покачнувшись в теплой ладони.       Раздаётся шипящее «Блять», и парень отстраняется, чтобы сплюнуть. Слюна — не самое лучшее средство, что они могут использовать. Однако Платон прекрасно справляется с имеющимся, надрачивает ему, меняя темп с медленного на ускоренный и обратно, прилагая чуть больше силы у основания. Через раз проворачивает запястье, пуская по хребту будоражащий импульс, заставляя тонуть в удовольствии.       — Я же говорил, что вам понравиться.       Макар Захарович мотает головой, давит лицом оскорбленность и обиду на целый мир и более всего на маленького наглеца. Который совсем не ведётся, а ловко перехватывает его руку своею и заводит под футболку. Напряжённые кубики мышц оказываются на ощупь такими же плотным, как и соблазнительными на вид. Макар Захарович проводит дрожащими пальцами вверх и вниз, прослеживает сглаженные ложбинки.       Платон не унимается и спрашивает, как ему. А отвечать нечем: не признаваться же, что парень добился желаемого. И не признаваться, что Макар Захарович тащится от чужого тела. Он не может, готовится будто испустить дух. Сам не замечает, как обнимает Платона и начинает жаться к нему. Хочется спрятаться у того под одеждой ото всех. Так уютно и сладко, постыдно хорошо в этом оплетении. Макар Захарович тихо поскуливает и приподнимается, потирается тазом, прося.       Ему даёт передышку небольшая пауза. Приводит в чувство скрежет расстегиваемой молнии.       Налитая чугуном голова тяжёлая, никак не поворачивается, но он делает усилие. Вздыхает пораженно.       — Что? — Платон садится на его ноги, неотрывно смотрит сверху, массируя собственный орган. — Я так-то тоже хочу.       Макар Захарович одергивается, чтобы не спускаться ниже — к зоне, им же окрещенной, «опасной». Это легко — что не говори, а парень действительно красивый. Освещенный только слабым золотистым светом заоконных фонарей, он похож на литую статую из благородной бронзы. Растрепанный, с блестящими от пота висками и тяжело вздымающейся грудью, Платон меньше всего соответствует идеям Платона-философа, сказавшего однажды, что человеческая душа должна возвышаться над несовершенным мирским. Мирское вот оно, здесь, и именно оно готовится вознести душу Макара Захаровича на небеса.       Макар Захарович в беззвучном стоне распахивает рот.       Над ним вновь склоняются низко-низко. Он закрывает глаза, опускаясь в темноту и сосредотачиваясь на ощущениях по коже. Горячих, мокрых, до невозможности манящих. Сдаётся им и не противится, когда опускаются рядом, не прямо на него, но тесно прислонившись сбоку и вынуждая самому немного поменять положение. Всё ещё лицом к лицу. Ради того, чтобы Платон сжал их вместе, поднимая температуру сразу на десяток градусов.       Его член без того раскаленный, чудиться, что бугристый, что добавляет остроты, стимулирует в добавок и подводит к краю. Макару Захаровичу много: он утробно ревет, выстанывает мольбы, заговариваясь, неся, кажется, сплошной бессвязный бред.       Платон ловит его подбородок и увлекает в новый поцелуй, рванный и сбивчивый. Макар Захарович позволяет проникнуть языком дальше и отвечает, как получается, — слабо и не в такт, но получает лишь одобрение. Платон мычит, вылизывает ему губы и прикусывает посильнее, предупреждая излишнюю активность. А проявить такую алчется до жути, чтобы и сильнее, и быстрее: покрытая их смешавшимися соками горсть водит по трущимся членам томительно слабо, почти пытая.       Макар Захарович просит еще, пылает от подступающего оргазма и ничего не может с собой сделать.       — Вам нравиться? — самый неуместны вопрос, который Платон мог задать.       — Н-не…       — Не слышу. — Он издевается, медлит, почти прекращая работать, и оставляя всего один большой палец оглаживать складочку под краем головки. А сам шепчет прямо на ухо с намерением дожать слабого, старого человека. — Я хочу, чтобы вы это сказали, вслух, Маки.       — Нравиться. Мне нравится.       Невесомое «А-ах» не задерживается между ними. Дождавшийся Платон резко набирает темп, до исступления и лёгкой боли. Макар Захарович кричит, извивается в объятиях и, едва ли не со скулежом, выплескивается первым. ***       Сквозь плотно сомкнутые веки пробивается противный солнечный луч. Складки простыни раздражают, никак не расправятся и давят, наверное, до синяков. Утро.       Макар Захарович открывает глаза и, подскочив с постели, тут же падает на пол с нестоящих ног. Первое мгновение не узнает собственный дом, вертит головой и держится за пустившее вскачь сердце.       — Бляха-муха. Что за?..       Повисший вопрос остаётся без ответа, а Макар Захарович вспоминает и гостя, и занимательную ночь. Краснеет, добираясь до последнего воспоминания, и отчаянно пытается задвинуть его в дальний угол. Не позволяют это сделать две вещи: тот факт, что он все же реалист, и совершенно неуместный стояк.       В квартире тишина и, на поверку, кроме него никого. Макар Захарович задерживается в душе, а после, освежившись и разрешившись, застывает перед окном. То выходит на игровую площадку перед их пятиэтажкой, сейчас занятую малышами и их родителями. Чтобы орать под чужими окнами, погода прекрасная, благо стеклопакет не пропускает звуки, сберегая перепонки жильцов.       День, почти полдень, если верить часам. Макар Захарович гипнотизирует стрелку добрых три минуты и будто бы спрашивает у неё, невозмутимо ползущей в своём темпе, как так получилось. Он проспал. Он выспался! И должен чувствовать себя замечательно. Но к сожалению, достаточно взрослый, чтобы понимать, что секс не лечит, за прогулы выгоняют с работы, а увлечение одним мелким засранцем не должно переворачивать мир вверх тормашками. Слишком много для того чести.       Пробивает на смех. Макар Захарович переживает истерический приступ, который выжимает его нервную систему досуха. Становится спокойно, по-странному наплевать на все, кроме того, что Платон натворил дел и ушёл, не попрощавшись, — оставил его беспробудно дрыхнуть. От чего-то горько, и тошнит.       Макар Захарович полощет рот водой, но не избавляется от мутного привкуса. Он подходит к ростовому зеркалу в прихожей. «Свет мой, за что мне такие страдания?» — отражение поймёт его без слов, должно, ведь оно — это он, просто двухмерный, поэтому на его плечах не лежит груз житейских проблем. Оно не мудрствует, когда не надо, и даёт исключительно дельные советы.       Только с тех пор как он повстречал Платона, отражение вредничает и воротится от него.       Он смотрит в зеркало и единственного кого видит — это себя, по-прежнему бледного и тощего, но всего лишь отраженного поверхностью и послушно повторяющего за оригиналом. За зеркалом не скрывается ничего.       Макар Захарович возвращается в комнату, разбитый, одинокий и брошенный. Сидит на диване какое-то время и думает завалиться снова спать. Невольно взгляд скашивается и выхватывает на, пусть помятой, но, вообще-то, чистой простыни белесое пятно.       Он спрыгивает, за секунду сдергивает постельное белье и относит его в стирку. Раздумывает перед тазиком и решает, не откладывая, загрузить машинку. Затем работа. Если телефон не разорвался от звонков Светочки, значит у него есть шанс вымолить у начальства выговор за внезапное исчезновение. Мобильник он обнаруживает на прикроватной тумбочке, хотя не помнит, чтобы убирал его туда. В рабочей переписке сообщение, от него, о том, что он плохо себя чувствует, поэтому не придёт и грозный ответ от начальства, чтобы он поскорее разобрался со здоровьем и прекращал болеть. Макар Захарович вчера ничего не слал.       Только сейчас он замечает рядом с изголовьем сложенный напополам тетрадный лист, пришпиленный для веса значком. Бумага, немного криво вырванная, исписана мелким, отрывисто-растянутым по вертикали подчерком:       «Простите, что ушёл не разбудив. Вы выглядели таким уставшим и так хорошо спали, что я не захотел вас тревожить. Не обижайтесь, пожалуйста. Если что, я написал вашему начальству (и дверь за собой прикрыл)       P.S. надеюсь, вы меня не потеряли :)       P.S.S. Оставляю свой номер, звякните как прочитаете».       И цифры. Обыкновенный набор, неотличимый от любого другого. Только этот платонов.       Оставил контакты, — значит, хочет общаться, значит произошедшее не мимолетный интерес.       Макар Захарович чувствует себя удивительно молодым. Хотя, ему всего двадцать шесть лет — всего семь разницы, так что не такой уж он и старый.       Он смотрит на бумажку и думает, что Платон наверняка уже знает его телефон и как-нибудь позвонит сам. Если не дождётся. Или нагрянет на квартиру собственной персоной.       Макар рассматривает запись, переводит взгляд на лежащий перед ним значок, с которого все началось. Макару чудится, что он все-таки позвонит.