Нельо

Маэдрос вспоминал времена своего заключения с циничным презрением к собственной былой наивности. Более того, он чувствовал отвращение к своей глупости, слепой и абсолютной глупости. Тогда он ещё верил, что он Нельо, Майтимо. Тогда ещё Мелькор не обратил на него свой взор. Тогда он ещё не стал орудием Мелькора, созданием из стали, исполняющим его Волю столь бездумно и столь слепо. Своими руками разрушающим собственный Дом. И оказавшийся полезнее Морготу на свободе, чем был за время пребывания в Ангбанде. Он медленно вздохнул. Такие циничные, пагубные мысли стали посещать его всё чаще после Слёз. (Он до сих пор не мог сказать этого вслух. Игнорировал, или отгораживался, когда об этом говорили другие. Однажды едва не убил кого-то…) Раньше он сомневался, что хуже (или лучше): предчувствовать или пережить. Теперь знал точно. И то, и другое. И если некоторая мягкость прокралась между мрачных мыслей – нет, ей здесь не место, в его сознании. Стальной капкан захлопнулся, отрезав от всего, что те другие мысли могут породить. Он этого не вынесет. Лучше остановиться на Морготе. На Ангбанде. На Сауроне. Барлогах… нет, не барлогах. Тогда на драконах. Но, назад к тому, с чего он начал… В Тирионе, и даже уже высадившись на берегах Эндорэ, никто из них как следует не представлял себе ни орков, ни балрогов. Или вампиров, волколаков, гоблинов, драконов, и прочих странных полусуществ, которые скрывались во мраке Ангбанда. Да, он не мог вообразить себе ничего столь безумного, даже придумывая страшные истории на ночь для младших братьев и кузенов, когда они умоляли напугать их. Он готов был смеяться над прежним собой, наивным и глупым, рассказывающим братьям историю об орках, но в его рассказе у злого и непонятого орка на самом деле было сердце… Орк, распахнувший дверь его клетки, отнюдь не был непонятым. Но, как оказалось, сердце у орка действительно было – просто орган, перекачивающий кровь, и она выплёскивалась на сжатые кулаки Нельо, которые по запястья находились в теле этого орка, и он узнал, что кровь в этом сердце была тёмно-красной, потому что она струилась по его рукам и капала под ноги. Она была не чёрной, как в тех недавних историях, от которых ему не сиделось на месте и сжимались кулаки. Орки жгли ему ступни за это убийство. И кисти рук. И грудь, и соски, и гениталии, и уши. Что угодно. Где угодно. И щипали металлическими клещами, раскалёнными докрасна в горне, всегда горящим в особой камере, облюбованной Сауроном. Он понимал, что одними ожогами легко отделался. Саурона в тот раз не было. Позже он узнал, почему Саурон отсутствовал. Тот экспериментировал. А вернувшись, разделил мнение Нельо о том, что ему всё легко сошло с рук, почти. Только тогда Нельо узнал, что такое боль, и это заставило его взглянуть на Клятву в иной перспективе. По крайней мере, на некоторое время. Уход во Тьму в случае её невыполнения начал казаться более безобидным, чем пытки, которым его подвергал Саурон. Поистине, Моргот и Саурон были повсюду, но только не во Тьме, поэтому та в представлении Нельо была едва ли не убежищем. Его вернули в клетку лишь тогда, когда Саурон убедился, что Нельо достаточно осознал свою глупость. Саурон считал, что он должен был научиться не убивать прислугу. Ведь Саурон терпеливо ему объяснял, словно очень глупому и достаточно жестокому ребёнку, что орки – всего лишь прислуга. Послушная повелениям Моргота и главнокомандующих. Они не думают. Они просто следуют приказу, и потому, говорил Саурон исключительно логично и презрительно, они не думают и не учатся. Они просто делают. Вот так. Саурон повернулся и отдал приказ, который заставил Нельо кричать до тех пор, пока хватало сил, и потом он уже не кричал, а только терпел. Потому что другого выбора не было. И когда он больше не смог терпеть, он кричал снова, потому что у него не осталось гордости, чтобы не кричать. А после он перестал кричать и вновь терпел. Так продолжалось некоторое время. Нельо думал – ибо Саурон приказал ему это делать, ведь сами орки думать не могли – о природе орков; он предположил, что орки испытывали некую гордость за свою работу. И они жаждали одобрения своего хозяина, пресмыкаясь и заискивая перед ним, когда тот гладил их уродливые головы, как сам Нельо гладил бы любимую собаку. Если бы она у него была. Нельо научился бояться Саурона. Но всё же убивал каждого орка, которого только мог. И бывал наказан. Это стало обыденностью, которая вскоре наскучила Саурону. Ты всё больше становишься похожим на орков, сказал Саурон с сожалением. Они тоже не думают и не учатся. Они тоже просто делают. Так Нельо предстал перед Мелькором. И это уже была не пытка Саурона. Лишь малейшее прикосновение Мелькора сдавило его так, что он почувствовал, как прогнулась грудная клетка, рёбра изнутри пронзили сердце, а кровь с такой силой стучала в венах, что, ему казалось, они вот-вот разорвутся. Прикосновение Мелькора пронеслось огнём по его сухожилиям, скручивая мышцы так, что они были готовы лопнуть. Это ни с чем не могло сравниться. Оно затронуло саму его суть, всё его существо, его память. О том, кем он был. И изменило его навсегда. Нельо бежал от насмешливых упрёков, что он не имеет больше права называть себя "Нельо". Третий. Что Третий? Смех Моргота был подобен грому. Ты же не Первый. Ты не твой дед, Финвэ, который привёл нолдор в Валинор. Который правил целой третью народа эльдар. Который сидел подле трона Манве. И которого я убил собственной рукой, обагрив себя его кровью. При этом Мелькор сжал свой огромный, как валун, кулак. Ты и не Второй. Ты не искусен и не хитёр, как твой отец. Величайший из всех эльфов, которые когда-либо жили или будут жить. Как ты вообще можешь быть им? Быть его тенью – это всё, на что ты можешь надеяться! Он тот, кто громил моих балрогов и думал, что может победить их – истинный жар и пламя! Только их было так много, что они сразили его, втоптали в пыль! Нельо ненавидел Моргота, и Моргот это знал. Упивался этим. Смаковал, как редкое вино. Не можешь ты быть третьим. Третьим – кем? Нельо, Майтимо было всё равно. Он любил их обоих, Финвэ и Фэанаро, и Моргот увидел их его глазами и зарыдал. От смеха. А потом он склонился ближе – словно Гора сдвинулась с места – и взглянул ему в глаза. Нельо – теперь Майтимо, раз он не мог быть Нельо – увидел… звёзды, кружащиеся на небосводе. Спиральные галактики и скопления звёзд. Немыслимо далёкие пространства. Огонь, пылающий в сердце Вселенной. И тонкое остриё тьмы, которая поглощала целые миры. Маленький эльф. Ты – ничто. Он был раздавлен, как камешек под гранитным кулаком горы. Измельчён в песок. Пыль. Раз уж ты не Нельо, то ты Майтимо? Прекрасный? Хорошо сложённый? Ты больше не Майтимо. Саурон позаботился об этом. Длинные-длинные медно-красные волосы, развевающиеся на ветру, которые когда-то гладила нетерпеливая изящная рука, были содраны с его головы – срезаны, содраны, вырваны. Как именно – вскоре перестало иметь значение. Бледная кожа, безупречная, как шёлк – некогда её касались любимые губы так, что он вздрагивал от наслаждения, и его глаза вспыхивали жидким серебром. Саурон обо всём позаботился. Усеял этот шёлк ожогами, ранами, язвами. Отрезал бы ему и губы, уши, веки, если бы Моргот позволил. Ты больше не Майтимо, сказал Моргот. Он знал, что это правда. Он был уродливым изломанным созданием. Как орки, которые сделали его таким. Они обрабатывали его раны, а затем оставляли новые. Они кормили его и морили голодом. Они давали ему воды и мочились на его раны. Он ненавидел их. И ненависть подпитывала каждый миг его существования. Моргота это забавляло. И кто ты теперь? Спросил он уродливого первенца – не Третьего. Не Прекрасного и не Хорошо Сложённого. Но всё ещё бессмертного. Всё ещё феанариона. Всё ещё пылающего чем-то, чего у Моргота никогда не было или что он потерял, чего лишился по пути. Кто ты сейчас? Уродливый первенец феанарион пытался стоять на своих сломанных ступнях, пытался выпрямить свой позвоночник, выкрученный цепями и кандалами, пытался говорить своими разбитыми губами – ведь у него всё ещё были губы. По крайней мере, пока. Я Маэдрос, сказал он слабым глухим голосом. Маэдрос. И я одержу победу. Всегда буду… побеждать. И хотя его били и морили голодом, а затем кормили, чтобы можно было бить и пытать снова, каждый раз, оказываясь перед Морготом, он говорил то же самое. И с каждым разом он держался чуть прямее. А его глаза, которые Моргот не дал Саурону вырвать, по-прежнему пылали. Моргот придумал план. Он отпустил его. В каком-то смысле. Ты разрушишь свой дом более основательно, чем смог бы я, сказал он. Подвесьте его на вершине Тангородрима и не выставляйте стражу. Посмотрим, как долго он выдержит. Посмотрим, кто за ним явится… И посмотрим, что будет дальше. Я сокрушу все надежды, все мечты, каждую оставшуюся крупицу любви. Нанизаю его кости на вертел отчаяния, наполню чашу страдания до последней капли его крови. Я уничтожу его, и не останется ничего, кроме пепла.

***

Так и было. Балроги сокрушили любовь Маэдроса своими ногами и бичами, когда терзали Фингона, любимого, любимого, любимого Фингона. Трижды проклятая Клятва убила братьев одного за другим, пока их не осталось двое. Его кровь сварилась в раскалённом жерле, расплавились кожа, глаза и кости. Но прах, из которого он был сотворён и в который обратился, и ноты Песни, которой был Маэдрос, слились воедино. Пространство и время переплелись между собой и медленно вращались, закручиваясь спиралями в непроглядную тьму забвения. Мгновения казались вечностью. Тогда существовала одна лишь Песнь – великолепная, непередаваемая. Он воспарил на крыльях звука, на необъятных волнах Песни, на её огромных аккордах, восходящих и затихающих, симфониях, закручивающихся вокруг него всё выше и выше, переходящих в крещендо из звука, света и неописуемой красоты. Далёкий голос, поначалу тихий и слабый, постепенно нарастал, становился всё более бурным, как шторм, как Море, как бескрайние просторы космоса. В котором были тысячи солнц, вспыхивающие над горизонтами далёких планет, громадные галактики, кружащиеся в бесконечности. Дитя Огня… Голос Эру. Потрясённый. Взволнованный – он молчал целую вечность. Дитя Огня. Медленно, удивляясь, почему огонь больше не причиняет страданий, он ответил пустоте и воздуху, ответил Эру: – Я совершенно безумен. Ты со мной, Дитя Огня. Он почувствовал, как его бережно держат, словно только распустившийся анемон, в дуновении на который была сама благодать. Он не хотел уходить. Не хотел быть бесплотным, бесчувственным, бестелесным. Так или иначе, он останется в Вечной Тьме, куда его ввергла невыполненная Клятва. – Буду ли я по-прежнему частью Песни, если уйду во Тьму? Дитя Огня, благословенный и проклятый. Ты будешь сторожевым огнём во Тьме, чтобы сражаться со своим заклятым врагом. Он – твой Рок, а ты – его. Это, воистину, то, для чего ты рождён. Его сердце наполнилось от великой любви Эру к нему и великой печали. Всё было не напрасно. Он был не напрасно. И он скорее отрубил бы себе оставшуюся руку, чем внял зову Намо. Тогда позволь мне пребывать в Вечной Тьме во исполнение Клятвы. Одному, если так суждено, навеки. Он будет под надзором, пока я здесь. Это мой Химринг. Да… возлюбленное Дитя… Голос затих, тишина и полное спокойствие мягко снизошли на пылающий дух. Он ощутил прилив Силы и понял, что, хоть он и был безоружен, но не был беспомощен, как в Ангбанде – против Моргота, против Валар… Он тихо ступил в Вечную Тьму и задумался, один ли он хранит Мир от Пустоты извне. Я – Рок Моргота. Сторожевой огонь во Тьме. Моргот не вернётся в мир. Нет. Потому что я на страже, я – страж. Пусть Маэдрос будет гореть один все долгие Эпохи до самого Конца, Морготу не пройти через Врата Ночи.