Нельо

Ко злу обратятся все их добрые начинания… Проклятие Намо / Рок нолдор

…но не все они обратились ко злу, думал он в порыве щемящей любви и скорби, наконец вернувшись на север, чтобы вновь затеряться под холодными небесами среди снега и льда. Его ноги в мягких нутуках легко и привычно ступали по мёрзлым тропинкам, протоптанным северными оленями. Когда пришла ночь, он ещё долго сидел рядом со своим лавву среди тощих, высоких сосен, кутаясь в медвежью шубу и глядя в ночное небо, усыпанное такими яркими звездами, что казалось, он мог бы протянуть руку и взять любую из них. Он внимал их звенящей песне, смотрел, как мерцает их свет на снегу, вдыхал морозный воздух и слушал тихий хруст наста под лапами мелких полярных зверей, которых нисколько не волновало, кем он был и что делал за свою долгую-предолгую жизнь. Своих собак вместе с санями он перед уходом отдал на попечение Айгесарри и теперь задавался вопросом, будут ли рады лоссоты его возвращению, когда увидят его следы на снегу, увидят, что его лавву снова стои́т, а он снова в своих угодьях. Он жил один и одновременно среди них. Его рыжие волосы, коротко стриженные, были того же цвета, что у многих лоссотов; они видели его шрамы и думали, что это охотничьи шрамы, а его кожа забронзовела от солнца, ветра и льда. Теперь единственным, что его выделяло, был его рост. Но не в тот раз, когда он оказался у них впервые. Когда он впервые попал к лоссотам, на нём была шкура снежного медведя, и его лишённая кисти рука, что поранил тот самый медведь, была причиной, по которой он к ним обратился – он нуждался в лекарствах, чтобы залечить рану после схватки с медведем, на которого даже не охотился. Правда была в том, что медведь был голоден и счёл его лёгкой добычей, но лоссоты пришли от него в восторг и решили, что его кисть, потерянную на утёсе Тангородрима, тоже забрал медведь. Медведь был теплее шерсти, так что, победив в схватке, он надел на себя медведя. На льду было не до щепетильности, и потому медвежатина была трижды желанна, как и он сам. Они прозвали его Лейб-Олмай, и только время спустя он узнал, почему. Среди лоссотов он был великаном. Неудивительно, что те нарекли его в честь духа медведя, которого почитали. И он правда принёс им удачу. Он знал, когда менялась погода, мог предвидеть кочёвки оленей даже лучше, чем сами лоссоты, слышал волков раньше всех и прогонял их. Усердно работал, мастерил красивые вещи, а лоссоты любили поделки; пел песни, охотился, помогал старейшинам на совете и повитухам при родах, и как говорили, всё делал на совесть. Разумеется, его долгая жизнь никак особо не объяснялась, и они быстро поняли, что он другой расы, один из эльфов, что живут далеко-далеко, и просто приняли это. В силу своей практичной натуры, они нашли в этом преимущество. По иронии, его избрали старейшиной. Он хранил мудрость их племени, заботился об их верованиях и традициях. Он также заботился об их детях, был исключительным воспитателем и учителем; бил их врагов, помогал заключить мир между племенами, которые настороженно жили на льду – лоссотами и темнокожими сари с востока. Делал хитроумные ловушки, которые убивали зверей как можно более быстро и безболезненно. Однажды, когда он устроил ловушку для орков, спустившихся с Железных Холмов, те нашли смерть в огненной пропасти. Что потешило его чувство юмора. Когда он видел огромную мерцающую пелену зелёного и золотого света, что называлась гуовссахас, и слушал её потрескивающую от напряжения песню, он с восхищением рассуждал о солнечном ветре и о том, как заряженные частицы попадают на магнитные полюса Арды. Лоссоты по-доброму на него смотрели и предлагали ему ещё акки, это была разновидность кумыса, перебродившее оленье молоко вместо кобыльего. Он пристрастился к нему, ему нравился слегка анисовый привкус и внезапный прилив тепла, оживление во всех членах. Разумеется, они знали о магнитных полях, которые помогали животным мигрировать, хотя и называли это гораздо более прозаично. Но солнечный ветер? Он сдался и просто смотрел, любуясь, как и они, жил простой жизнью. Думал о брате, о сыновьях. Вшивал лоскут синей с серебром ткани в медвежью шубу. И каждый раз, когда шуба менялась, он осторожно вшивал постепенно рассыпающийся лоскут в новую. Он держался на расстоянии. Наблюдал очень, очень издалека. Или, точнее, слышал, прислушивался. Так было лучше для них. Пока он не услышал, что король постарел. Постарел? Так значит, Элрос избрал Путь Людей, думал он, ненавидя валар, что дали одному брату власть разбить сердце другого. И он свернул своё лавву и свою медвежью шубу, поручил своих любимых собак Айгесарри и ушёл на юг – вслед за гусями, говорили те, кто видел его уход. Попрощаться с сыном, говорили старейшины и Айгесарри, которая понимала его. – Я знал, что на самом деле ты не бросишь меня, – прошептал Элрос, когда Маэдрос бесшумно прокрался в дворцовые покои, где спал король. Маэдрос нежно поцеловал его в морщинистую щёку, помня её тёплой и пухлой, и провёл рукой по серебряным волосам. Конечно же, он не остался, не осмелился подвергнуть себя риску разоблачения, но тайно ждал до конца. Видел прибытие Элронда; словно не корабль под парусами, но белые крылья спешно перенесли того через море. С Элрондом был Нармофинион, и Маэдрос молча благословил давнего друга за сдержанное обещание. Маэдрос чувствовал где-то присутствие брата, Песня Маглора запечатлелась в воде, воздухе, камнях дворца. И, наконец, он почувствовал тихий уход великого духа и, подставив лицо солёным брызгам и морскому ветру, вслушивался в крики чаек, зовущих Элроса домой, куда бы то ни было. Ко злу обратятся все их добрые начинания… Теперь, вновь сидя рядом со своим лавву после очень долгой отлучки, он неожиданно ощутил покой. У него была маленькая фляжка с аккой, которую он оставил в палатке, и он достал её, не надеясь, что это пригодно для питья. Пахло отвратительно, а на вкус было ещё хуже, но алкоголь по-прежнему обжигал, и он поднял фляжку к звёздному небу. – За Элроса, – произнёс он, взглянув вверх сквозь замёрзшие ресницы, а затем сделал глоток. И на миг склонил голову, вспоминая улыбку на лице Элроса, пожатие его руки. Под яркими северными звёздами Маэдрос Феанарион, убийца родичей и похититель детей, кутался в медвежью шубу и плакал. Гордо, отчаянно. Ко злу обратятся все их добрые начинания. – Не все, – сказал он себе.