Холодные фьорды не заинтересованы

      Ты замечаешь его первые тугие, невразумительные попытки подобраться ближе сразу, но ты уверен, что он заметил тебя много раньше, еще в середине августа. Не то чтобы это тебя колыхало, но пару минут поглазев на него за все прошедшие с начала учебного года два месяца, ты довольно быстро понимаешь, что чудак хорошенький. И даже очень.       Широкие плечи, сильные руки и бедра, довольно выразительное лицо и губы… Эти чертовы губы. Да, он выглядит для тебя определенно хорошеньким.       В отличие от тебя самого.       Возможно, именно поэтому ты и не зацикливаешься. Ни на нем, ни на своем круге общения, которого нет. Мать все еще упорно продолжает повторять, что поступление в народную школу было ошибкой и что тебе нужно было сразу идти на вышку на строителя, так что у тебя определенно есть проблемы поинтереснее, чем какой-то милый блондинчик под два метра ростом… У которого уже оказывается есть на тебя планы.       — Привет!       Это случается в среду. С конца позапрошлой недели у тебя все еще поднывает нога — почти задел сухожилие под коленом в этот раз — да к тому же за окном льет как из ведра, а твой зонт остался в общежитии. Ты кутаешься в свитер, но не тянешь его на пальцы. Хватит и того, что тебя уже за спиной считают гиком/хикой из-за необщительности. Еще одного повода ты им не дашь. И руки прятать не станешь.       Руки ведь у тебя чистенькие.       — Не заинтересован.       Он даже не успевает открыть свой бокс, но скорее даже не успевает усесться напротив удобнее. Перед тобой пару яблок, книга, сок и этот парень тут точно лишний.       Правда, сам он так, похоже, не думает.       — Меня Тор зовут, а ты…       — Все еще не заинтересован.       — Приятно познакомиться, Не Заинтересован.       Уморительно. Ты смотрел на него и до этого, но теперь еще и бровь вскидываешь. Нет, сказать, что тебе мерзко ты не можешь, но все-таки ты не глупый мальчишка. И ты не мог бы сказать, что знаешь таких, как вот этот, белобрысый, но все же ты именно «знаешь».       Знаешь: ты ему не понравишься.       Он посмеивается, прищуром веселым, словно ножом карманным, тебе сердце вскрывает, а затем открывает свой сухпаек. Кидает в рот маленькое печенье в виде какой-то зверюхи да запивает кофе. Кажется, он хочет сказать что-то еще, но ты не голоден: ни на еду, ни на пустую болтовню. Кинув яблоки в рюкзак, поднимаешься и с книгой под мышкой просто уходишь. Допиваешь сок по пути.       И тебе кажется, что этого будет достаточно. Ты уверен, что ему не понравишься, потому что знаешь, а еще уверен, что Тор (так, кажется, звучало) не полный идиот и поймет отказ правильно.       Только вот он не понимает. Не понимает от слова «совсем».       В следующий раз он подкарауливает тебя утром через неделю у общежития и провожает до самого класса по актерскому мастерству. Ты молчишь всю дорогу. Не смотришь на него. Стараешься идти ровно.       Кажется, прошлым вечером ты немного сточил лезвие о собственное ребро, но это не точно. Главное — не слишком упорствовать на импровизированной сцене и не потягиваться, иначе вновь пойдет кровь. А свитер, что на тебе, вроде как любимый.       Свитер любимый, а Тор — забавный. За пять минут прогулки от корпуса общежития до учебного ты успеваешь узнать о нем слишком много, но будто бы тебе это вообще нужно. Ты ведь ему даже не поддакиваешь. Не издаешь ни звука.       Но теперь ты знаешь, что его собаку (кто бы удивлялся, он выглядит, как классический собачник) звали Крокусом — и это самая бездарная информация, что, похоже, остается в твоей голове на век и немного больше. Еще ты знаешь его рост, его любовь к спорту, то, что родители у него классные, а сам он хочет стать тренером для детишек и к тому же обожает сладости.       Ты не говоришь вслух, что тебе все это не нужно. Ты не говоришь, что его вытошнит, когда он увидит тебя без одежды. Ты не говоришь, что не заинтересован в боли, потому что он тебе уже приглянулся, и даже ежу понятно, что может за этим последовать.       Где-то на середине пути он рассказывает тебе о том, что видел, как ты целовался с каким-то парнем под конец августа на заднем, безлюдном дворике главного учебного корпуса. А ты спотыкаешься. Ты не даешь поймать себя, отшатываясь.       Уже у дверей класса, он кидает тебе:       — Увидимся, Не Заинтересован.       И ты уверен, что он издевается. Ты уверен, что это чья-то грубая шутка.       Но такие шутки тебе не нравятся. Они точно тебе не нравятся. А ты не нравишься ему, и ты в этом уверен. Так же, как и в том, что Тор знает твое имя, но все равно продолжает звать тебя…так.       Пока холода разливаются по территории школы, ты пытаешься сосредоточиться на своей цели. Тебе все еще нужно определиться с профессией, потому что ты не можешь остаться в народной школе больше, чем на год, а еще потому что твое тело не резиновое.       А твои родители такие упертые.       В третью встречу он вновь садится перед тобой за обедом. Ты уверен, что он знает о тебе все. Начиная от номера комнаты, в которой ты живешь, и заканчивая твоим весом. Ты уверен в этом, потому что он с сомнением косится на твои яблоки и какао. Но будто бы тебе есть дело…       — Пойдешь со мной на свидание, Не Заинтересован?..       Вот так сразу? Правда?       Похоже, твой взгляд говорит все за тебя, потому что Тор тушуется. Взгляд отводит, поджимает губы, но на дне зрачка тут же что-то мелькает, и он вновь смотрит на тебя. Упертый.       Ты заметил это еще давно, но теперь понимаешь отчетливее: его лицо очень живое и открытое. Твое собственное не мертвое (некрасивое), но все же закрытое, а у него все как на ладони.       Забавно.       Ты ничего не отвечаешь и вновь утыкаешься в книгу. Сегодня на тебе теплый бордовый кардиган и футболка под, а на нем все та же толстовка, в которой ты увидел его в самый первый раз — когда он спорил с каким-то парнем в коридоре второго сентября. Ты не уверен, есть ли у него другая одежда — скорее всего, но кто знает — однако, тебя это не интересует. Как и он впрочем.       Но это, конечно же, ложь, ведь теперь ты не уходишь. Неторопливо пьешь какао, затем берешься за яблоко. Кажется, на следующей неделе должны быть несколько сомнительно погожих деньков, и ты думаешь об этом с самого утра. В паре километров от общежития есть красивая поляна в лесу, и если бы ты взял у класса фотографии один из фотоаппаратов «напрокат», ты мог бы даже…       — Я слышал на выходных в опере будет концерт Арналдса… Конечно, все билеты уже раскуплены, но я мог бы…       Ты хочешь ответить «Не заинтересован», даже не поднимая на него глаз, но ты читаешь в книге строчку:       «Тяжело чувствовать, что жизнь проходит, а в памяти не остается ни одного радостного мгновения.»       И понимаешь, что у тебя никогда не было парня, который водил бы тебя в оперу на концерт. Если проще и для начала: у тебя никогда не было парня. Поэтому ли ты поднимаешь глаза? Сказать точно не можешь, но глаза все-таки поднимаешь. Тебе уже двадцать, и ты бесконечно уродлив. Ты бесконечно мерзок и просто бесполезен. А он хочет отвести тебя в оперу.       Ты поднимаешь на него глаза. Смотришь на него.       Он смущенный, как школьник. Покрасневший. Ты уверен, что у него есть друзья (в отличие от тебя), и ты не знаешь почему он не проводит время с ними. Но ты видишь, что сейчас он напротив. Ты закладываешь нужную страницу пальцем да закрываешь книгу. Ты подаешься вперед с легкой усмешкой. Кидаешь:       — Ты каждый раз так мямлишь, когда зовешь кого-то на свидание?       И он заливается краской уже полностью. Тебе становится так весело, что ты досиживаешь весь перерыв до самого конца и забываешь о книге. ~~~       Ты не уверен, что это когда-нибудь пройдет или закончится. Твоя аптечка всегда полна обеззараживающими и бинтами, а еще пластырями. Тебе нравится, что ты не подвержен сентиментальности и каким-то радостным мотивам, иначе ты точно скупал бы все эти детские милые пластыри, но они ведь всегда клеятся плохо. Много хуже, чем обычные.       Ты не помнишь откуда знаешь это, но эта информация просто есть в твоей голове. Как может названия цветов или знание: ты никогда не станешь, кем должен. Само по себе определение «должности» крайне расплывчато, но ты уверен, что даже будь оно жестче, ты бы никогда не дотянул/дотянулся.       Никогда бы не смог.       Как не смог и сейчас.       Пока отец с матерью мечтали об уверенном в себе, пристроенном альфа-самце с мозгами в голове, а не ниже пояса, у них вырос тощий, забитый, хоть и бездарно умненький пассив, который пролил собственной крови больше, чем кто-либо другой смог бы. У них вырос ты. А у тебя в комнате не было зеркала. И появляться не собиралось.       Но ты все же много лгал и много наговаривал. За это ненавидел себя тоже (хотя это как бы было твоей сущностью), но ничего поделать с этим не мог. Ты ведь был таким отвратительным. Ты был мерзким и просто гаденьким.       Даже не гадким. До гадкого ты не дотягивал.       Был гаденьким.       Волосы ниже плеч — патлы. Отсутствие желания социально адаптироваться — придурковатость. Понимание, что каждый порез и каждая боль заслужены — клиника.       Раньше ты разрывался на куски (и метафорически, и нет), понимая, что ты вроде не так плох, но в то же время и просто ужасен, сейчас же уже не разрываешься. Ты смирился со своей натурой. Смирился с любовью к книгам и к мальчикам. Смирился с тем, что не оправдаешь ожидания, вечно таская за пазухой груз упреков и всех этих надменных плевков.       Но твое смирение не означало того, что ты больше не заслуживал кары.       Это казалось верным, но больше чувствовалось. Ты виноват. У тебя не получается. Ты ничего не можешь. Твои родители дали тебе все, что могли, воспитали, выкормили. выпустили в большой мир… А ты все разрушил. Ты запутался со своими желаниями. Ты запутался в себе самом.       Ты заслужил боль. Ты просто гаденький.       А Тор все еще забавен. Он все-таки ведет тебя на концерт в оперу и даже надевает ради тебя галстук с рубашкой. За день до этого ты еле удерживаешь себя от нового алого росчерка — после звонка матери иногда тебе хочется задушить себя голыми руками, но ты держишься и держишься за лезвие.       Вчера ты держался за осознание — рубашка-то будет белая. Белая-белая. Выбеленная.       Под лопатками были толпы высохших росчерков, и ты удержал себя от нового. Ты лег спать. Бессонница мучила долго, и ты разодрал губы до крови. Это было почти потребностью, но пока что тебе не хотелось рушить чужую иллюзию возможности с тобой отношений, тебе не хотелось так сразу пугать забавного Тора собственной кровью.       Тебе хотелось посмеяться и увидеть реакцию. Еще хотелось попробовать на вкус его губы.       Концерт выходит печальный и расслабляющий. Ты дремлешь под незатейливые, терзающие душу мелодии у него на плече и в какой-то миг отчетливо чувствуешь, как он тебя обнюхивает. Тебе не зазорно и не смешно, потому что от него тоже пахнет: чем-то похожим на обещание светлого будущего.       Только вот ты не веришь обещаниям. И не поддаешься им. Концерт заканчивается поздно, и пока вы в почти пустом поезде добираетесь до окраины города, он целует тебя безотчетно требовательно. И прикрывается каким-то буклетом транспортной кампании.       Уморительно.       Тебе так кажется, но тебе не кажется. Ты задыхаешься в эти мягкие губы, ты безмолвно смеешься в его горячий рот. Его лицо будет просто офигительным, и ты знаешь это заранее. Тебе кажется, это будет смешно, хотя ты и знаешь, что после тебе будет больно.       Снаружи или внутри — уже давно не различимо.       И ты врешь ему, что твой сосед по комнате сейчас на месте, ведь на самом деле у тебя нет соседа по комнате. В первый день был, а потом увидел тебя в одном белье (ты шел в душ).       Ты так и не знал куда он делся. Но, впрочем, тебя это и не интересовало.       Как и увлекшегося Тора. Он тащил тебя к себе не волоком, ведь ты не сопротивлялся. Внутри что-то безотчетно кололо, похожее на фразу:       — Он ведь был мил с тобой. Он ведь был добр…       Но ты не верил этому ощущению. Давненько ты не подпускал к себе никого настолько близко — тот парень, с которым тебя застал Тор, был не в счет, он оказался в отношениях и ничего так и не случилось — но все же в доброту ты не верил. Ты ни во что не верил. Для начала в себя, после — во все остальное.       Если он был добр к тебе в начале, это еще не значило, что когда-нибудь он не захочет вытереть об тебя ноги. Ты ведь так похож на коврик у двери, да.       Вы залетаете к нему, и ты уже видишь, что его уносит. Движения становятся резче, взгляд становится все более диким. Ты тоже возбужден и тебе правда понравилось целоваться, но предвкушение веселья не слабо остужает лишний пыл.       Когда твоя куртка слетает в сторону, ты отталкиваешь его. Усмехаешься будто задиристо и кидаешь:       — Разденусь сам.       С ним интересно общаться на самом деле. Ты понял это еще во время вашего второго обеда, но более точно понял сейчас. Пока вы ехали в город, пока шатались по фойе, ожидая начала. Тор был не из богатой семьи, был дружелюбен и честен во многом. У него были идеалы, принципы…       Ты ему поддакивал, потому что он был забавен, а у тебя за душой ничего не было. Каждый новый порез словно бы открывал проток для еще чего-то — такого важного для тебя, жизненно важного духовно — и оно просто вытекало из твоего тела. Просто покидало тебя.       А ты все пустел. И пустел. И пустел.       Его взгляд менялся неуловимо по мере того, как слетала твоя одежда. Ты нарочно отошел подальше — обустроил ему вип-ложу с лучшим видом. Только в конце ты понял, что начинать нужно было не с рубашки, но все же это было сомнительной мыслью.       Шрам на тазовой кости был уродливым в принципе равноценно уродливости твоих шершавых бедер.       Возможно, это было неадекватно до крайности, но ты уже давно перестал относиться к этому, как к чему-то из ряда вон выбегающему. Ты нуждался в этом, и ты знал, что если не будешь удовлетворять свои потребности вовремя, то в итоге напорешься на один огромный валун.       На нем будет табличка «Срыв», и он заставит тебя потерять контроль. Странная ритуальная пляска превратится в неконтролируемый поток крови, но… Тебе ведь не хочется умереть. Желание умереть и осознание заслуженности боли из-за собственной просто поражающей никчемности — полярные вещи.       Нет-нет-нет, тебе хочется жить! Тебе хочется ходить в оперу, тебе хочется целоваться, тебе хочется фотографировать красивых людей и красивые виды. Тебе нравятся горячие напитки, просто теплые вещи и еще солнце. Тебе хорошо, когда воздух такой свеженький, и ты не любишь сидеть в дождь дома, но и мокнуть не любишь.       Ты просто любишь жизнь, ладно. И не любишь себя нисколечко. Потому что любви не заслуживаешь.       Его лицо очень забавное, и тебе весело становится еще в самом начале. Ты следишь за ним, как охотник за добычей. Ты усмехаешься. Вначале слетает рубашка, но ты не пытаешься позировать. Ты не трогаешь себя, не трогаешь шрамы на ребрах да на тазовой косточке. Последний ужасный и широкий, и никто никогда не узнает, как так вышло.       Ведь это же всех всегда интересует, да?       «Как же так вышло, Локи?»       Тебе всегда было нечего ответить на это и нечего ответить сейчас. Пожать плечами — недостаточно, а рассказывать полностью — стыдно да и слушать никто не станет. Стыдно, потому что никчемный. Бездарный. Неправильный.       Тор, кажется, давится собственным возбуждением. Это выглядит забавно. Ты расстегиваешь ремень, но вначале разуваешься. Только после спускаешь брюки. Не заставляешь и белье долго ждать.       Теперь уже ты ухмыляешься во весь рот и даже полу вялый член в руку берешь. Ты знаешь, что он видит, даже голову опускать не нужно. Бедра не гладкие и не мягкие — изрезанные. Глубоко или не очень — без разницы.       Каждый порез — неровный, некрасивый холмик. Если бы тебя спросили, какой ты, ты бы ответил:       — Холмистый.       И рассмеялся.       Сейчас смеешься тоже. Еще когда ехали, думал заодно повернуться к нему и спиной — повертеться, покрасоваться — но сейчас понимаешь, что этого достаточно. С наружной стороны бедра пара капель подсохшей крови на каком-то свеженьком. Ты не видишь, но ты уверен, потому что почувствовал, когда закидывал ногу на ногу где-то посреди концерта.       Ты хочешь сказать:       — Ну, что, продолжим!       Но ты не успеваешь. Его разворачивает рывком. Дверь в небольшую ванную комнатку грохочет об стену. Затем слышится «этот самый» звук. А ты заходишься смехом припадочным немного. Опускаешь руку на подрагивающий живот, большим пальцем чувствуя неровность на ребрах. Ты смеешься как в последний раз. Смеешься пока одеваешься, смеешься пока застегиваешь брюки да поправляешь рубашку.       Он там, кажется, пытается оклематься, пока ты обуваешься, но ты видишь, что с пола он не поднимается. Уже подхватив куртку, ты проходишь в ванную, хлопаешь его по плечу так понимающе пару раз и с весельем в голосе кидаешь:       — Ты пытался, мужик. Не переживай.       Твое веселье не напускное. В тот момент тебе правда весело, а уже через полчаса ты впервые оставляешь след на руке. Вторая дрожит, а перед глазами этот его прищур. Мягко-довольный.       Ты знаешь, что все испортил, но ты хотя бы повеселился. Изначально знал ведь, что не выйдет, но хотя бы повеселился.       На следующей неделе ты все же берешь напрокат фотоаппарат и отправляешься в лес. Вокруг свежо и красиво. Тебе удается заметить оленя. И, кажется, никогда раньше ты еще не любил жизнь, как любишь в тот миг. ~~~       Ты замечаешь его сразу, когда он только проходит на фудкорт в фойе учебного корпуса. Он замечает тебя может быть на миг раньше. Теперь тебе уже не весело, и ты бы даже был бы рад сказать, что ничего не чувствуешь, но это будет не правдой.       Прошло две недели. И у тебя не нашлось бы ответа на вопрос о новостях.       А он был свеж и красив. Всегда таким был, когда ты его видел. И, наверное, именно это тебе в нем и понравилось. Его красота была свежей. Она не была той идеальной, безнаказанной красотой, которой нельзя было доверять ни при каких обстоятельствах, ведь за ней всегда скрывались жуткие люди.       Нет-нет. Его красота была такой…       — Привет, Не Заинтересован.       В этот раз голос немного напряженный. Он, кажется, думает, что сейчас ты кинешься на него с чем-то острым. И тебе становится смешно заранее. В руках у тебя все еще книга, на столе все еще яблоки. Ты правда хорошо питаешься. Правда. Просто ты гаденький.       — Слушай, я тут подумал…       Ты хотел бы послушать, что бы там ни было, начиная от похода к психологу и заканчивая чужими неожиданными садистскими замашками, но в голове появилась мысль, и твой рот открылся раньше, чем ты успел остановить себя.       — Слушай. А ты никогда не пробовал, а?.. Знаешь это ощущение, когда чувствуешь, как твое собственное мясо разрезается…       В твоих глазах азарт и увлеченность. На самом деле тебе не весело и ты не идиот — сам знаешь, что так лишь губишь себя. Но и знаешь, что из этого замкнутого крута лично тебе нет выхода.       А Тор такой упертый. Тебе хочется показать ему все наихудшее, что есть, потому что тебе не нравится, как он пытается накормить тебя надеждой. Ты такое не ешь. Ты аллергик.       И поэтому ты блестишь глазами, словно бы наркоман зависимый. И поэтому ты говоришь об этом с таким лицом довольным. Иногда ты просыпаешься по ночам и начинаешь плакать, потому что ты боишься того, что происходит, но ты знаешь, что ничего не получится, если ты начнешь просить помощи. Ты просто давишься рыданиями в пустоту. Захлебываешься.       Он еще не выложил свой бокс с обедом, но уже подрывается. Рюкзак его валится со скамьи на пол, а он сам несется к ближайшей урне за углом. Ты слышишь «этот самый» звук и разражаешься хохотом заливистым и открытым.       Подхватив книгу да яблоко, просто уходишь в сторону нужного класса. ~~~       Тебе кажется таких больше не производят. Скорее всего это экземпляр последний и вышел откуда-нибудь из подвида баранов. Но это все же не точно. Ты не сможешь сказать точно, пока не увидишь его родословную. Но ты знаешь, что не увидишь его родословную.       Хотя и начинаешь сомневаться. Когда он приходит еще через неделю. Садится перед тобой в библиотеке. Смотрит. Чтобы оторваться от книги тебе требуется минут пять, но это, естественно, преувеличение — книга не настолько интересная, ты просто трепешь его нервы, раз он по-другому не понимает. Когда отрываешься, сразу же тянешься вперед, облизываешь губы, приоткрываешь рот… Он в наушниках. Смотрит на тебя. Усмехается.       Похоже, больше бегать за уголок к урне он не собирается. И тебе будто бы даже жаль. Совсем немного.       И ты, кстати, удивляешься, но все-таки не показываешь этого. Закатываешь рукава автоматически, но тут же тянешь назад/вниз/не смотри — косточка левого запястья все еще перемотана бинтом. Твое движение резкое, быстрое, но Тор все равно замечает. Тут же смотрит тебе в глаза, но без выражения.       Он все еще остается забавным. Но ты перестаешь понимать его.       Заложив страницу пальцем, откидываешься спиной на спинку стула. И тоже смотришь. Чуток бровью дергаешь, словно бы позволяя говорить.       Ты не знаешь, чего он хочет и чего он добивается, а затем, сняв наушники только через десяток секунд, он вытаскивает из кармана билеты. В кино. И говорит:       — Завтра. В восемь вечера сеанс. Я переночую у тебя.       Тебе смешно и не смешно одновременно. Ты не собираешься спать с ним. Ты вообще как бы ни с кем спать не собираешься, потому что да, у тебя нет зеркала, но у тебя есть глаза и шея, которая позволяет тебя вертеть головой. И видеть себя.       Но в его глазах этого нет. А значит он хочет спать с тобой, не переспав. Или же он хочет выскрести из тебя все сокровенное за полуночными разговорами.       Доверяешь ли ты ему? Ничуть. Никогда. Нет.       Ты говоришь:       — У меня на завтра уже есть планы.       И он кивает. Тоже откидывается на стуле, достает телефон, что-то начинает там искать. Кидает тебе негромко:       — Значит послезавтра.       Тор больше на тебя не смотрит. Ищет еще какой-то сеанс, возможно. Или просто что-то там делает. Билеты лежат между вами, словно бы разграничивая, и тебе так не нравится. И нравится просто до безмолвного «Ва-ау» внутри твоей головы.       Это самое «Вау» занимает там все пространство. По соседству лишь:       «Ты это…серьезно?» — и ты откровенно не знаешь, что делать со всем этим. Проходит минут десять. Все-так открываешь книгу и, словно между делом, берешь один из билетов.       Там даже не последний ряд.       Тор напротив — не смотрит на тебя. Но довольно усмехается.