Ад

Пожалуйста, только живи, Ты же видишь, я живу тобою. Моей огромной любви Хватит нам двоим с головою.

22 июня 1941 года ему исполнилось 49 лет. Сегодня он мог бы сказать, что всегда знал, чем закончится то, что началось тогда. Но нет. Ни черта он не знал. Знал, конечно, что всё закончится очень плохо, но и предположить не мог, что именно так плохо и так скоро. И никак не связывал это "всё плохо" со своей семьёй. Военная молодёжь спешит жить, потому что этот день может запросто оказаться последним. И вот он держит за руку свою дочь так же бережно, как держал её крошечную на руках 18 лет назад. Он должен передать её руку другому мужчине, но всё никак не может отпустить. Не может наглядеться на свою малютку. Не может оторвать её от себя. Она уже больше не его малышка Юлия. Фрау Шлезингер. Ну надо же. 18 лет назад доктор Гюнтер Мартин Бауэр не мог даже надеяться на то, что доживёт до этого момента. Сандра всегда досадовала на то, что дети совсем не похожи на неё, и на её девочек парни не будут смотреть так, как смотрели на неё когда-то, да и сейчас продолжают смотреть точно так же. Весь этот сказочный день она только и делала, что сокрушалась ему на ухо, что их дочь теряется рядом с арийским красавчиком-мужем, и наспех сшитое ею платье сидит ужасно на её нескладной фигуре. У Юлии странные раскосые чёрные глаза прабабушки Жюли, непослушные мышиные волосы и вздорный, но весёлый характер прадедушки Бобби Джойса, коренастая фигура бабушки Марии и крючковатый нос отца вдобавок к болезненно-бледной коже. Но Хедвига Юлия Шлезингер светилась ярче солнца, разгоняя мрак в этот сырой и пасмурный день в начале ноября 1944 года, посреди апокалипсиса. Этого было достаточно. Пусть для всего мира, включая её родную мать, она будет дурнушкой, но только не для её отца, только не сейчас. Его совершенное творение, его прекрасная дочь выходит замуж, но фрау Шлезингер навсегда останется для него его малышкой Юлией. Через полгода он будет сидеть в вонючем туннеле под Берлином напротив дьявола. Американский полковник посмотрит на него с недоверием, смешанным с тенью страха и презрения. Потому что он тоже будет считать, что сидит напротив дьявола. И этот дьявол вдруг улыбнётся, как мертвец с обтягивающей череп бескровной кожей и чёрными провалами глазниц, так, что сидящие напротив него дьяволы невольно отпрянут, и скажет американскому полковнику на безупречном английском: "Со мной можно говорить свободно. Моя форма туберкулёза не заразна". Когда именно его посетила мысль о том, что он может предать свою страну? Наверное, именно тогда, когда он держал руку дочери, сумевшей ухватить кусочек счастья посреди апокалипсиса. Не такого будущего он желал для своих детей. Он сам прошёл через этот ад и точно не хотел, чтобы в нём оказались его дети. Но они оказались в ещё более страшном аду, и виноват в этом отчасти был он сам. Он видел причины и следствия всего происходящего в этот момент, но никак не связывал их с будущим своих детей, которое, возможно, было уже разрушено. Он ничего не сделал для них, только слушал и повторял громкие слова о светлом будущем, которого возможно, уже нет. Он не удивлялся тому, что сыновья презирают его. И только в тот момент, когда он держал руку своей прекрасной дочери особенно бережно, доктор Гюнтер Мартин Бауэр понял, что готов отдать жизнь за неё. Что прошло время громких слов, настало время действий. Если он не спасёт своих детей, то что вообще стоит его жизнь? Он спасёт их. Даже если придётся предать то, во что он верил 25 лет. Даже если придётся не просто умереть, а стереть себя из истории. Он давно уже не верил ни в бога, ни в чёрта. Ад находится на земле, а после смерти его ничего не ждёт. Для него было неожиданностью, что, обдумав его план, Войцек сказал, что он попадёт в ад. - Ты идёшь на сделку с дьяволом, ты знаешь это, доктор? За это тебе дорога в ад. Конечно, я помогу. Войцек всё сделает как надо, он всегда держит слово. Но из ада я тебя не вытащу. Уж прости. Бесполезно убеждать Войцека в том, что ад на земле, а после смерти - ничего. Если он, пройдя земной ад вдоль и поперёк, не утерял веру в ад потусторонний, значит, эту веру невозможно убить. А вера Мартина очень легко и безболезненно умерла в окопах Великой войны. Может, первая искра мятежа зажглась в нём и раньше. Когда лето 1941 года ещё не подошло к концу, и ночи стояли тёплые, весь лагерь заранее отмечал победу над русскими, и часовые соображали, как бы незаметно проскользнуть на вечеринку, а не смотрели по сторонам, доктор Гюнтер Мартин Бауэр совершил диверсию. Войцека привязали к койке, потому что "этот жидёнок уже пытался вылезти в окно". Тогда Мартин ещё не знал его имени, только номер. Детей старше 12-ти на опытах не держали. Здоровых - на работы, больных - на тесты с низким давлением, после которых все оказывались в яме за территорией лагеря. Без исключения. Мартин в то время занимался только вскрытиями. Он не любил вечеринки, особенно те, что устраивали в лагере, предпочитая подменять кого-нибудь на дежурстве. Так что, до того вечера только один мальчик попал ему на осмотр и не смог бежать по ужасно досадной причине: он был слишком большим, чтобы пролезть через решётку на окне, которое Мартин "забыл" закрыть. Об этом мальчике он знал только то, что он католик, а не еврей. "Это какая-то ошибка, я польский немец" - говорил он всем. Ему было 16 лет. Имени его Мартин так и не узнал. Как не узнал его среди искореженных тел других мальчиков в яме, но знал, что он где-то там. Осматривая Войцека, Мартин понял, что этот пролезет через решётку. Этот пролезет вообще в любую щель и найдёт все слабые места в ограде, о которых не знает охрана. Зная о возможности прослушки в лагере, Мартин указал на окно и вышел "на минутку". Он чувствовал облегчение, как после тяжёлой работы. Будто сделал то, к чему готовился много лет. Будто искупил тяжкий грех. Будто в этом и есть смысл его жизни. Войцек тоже знал о возможности прослушки. Он накарябал ногтем на обратной стороне результатов осмотра: "Если тебе понадобится помощь, любая, тебя узнают по белой розе в петлице. Скажи, что ты от Войцека. Войцек всегда держит слово. Это все знают. Встретимся на той стороне. Удачи, доктор!". Сколько лет ему было тогда? 13? 14? Военная молодёжь спешит жить, а военные дети не могут позволить себе такой роскоши, как детство. Мартин решил отдать жизнь за своих детей, и в этом ему нужна была любая помощь. Он сумел отыскать белую розу в Мюнхене, в сером январе, посреди апокалипсиса. Его исследования, которые он собирался продать врагу, были украдены из лагеря и надёжно спрятаны. Он дезертир, и назад дороги нет. А если и была бы, он не захотел бы по ней идти. Он больше не верил в то, чем жил 25 лет. Он соблазнил самого наивного дурачка из служащих лагеря. Влюблённый в него Август Дитер не подозревает ни о чём, и будет его прикрытием. Он должен был ехать в командировку в Берлин вместе с водителем Августом Дитером, который от любви не увидит очевидного и ничего не заподозрит, и не должен был вернуться. Потом от Августа придётся избавиться. Бог не простит его за это, никто не простит, даже Август, но ради своих детей он готов на всё, даже на низкую подлость. Перед отъездом он вышел на улицу с белой розой в петлице. Он пошёл на кладбище, чтобы не вызвать подозрений: надо же было куда-то идти, раз вышел из дома. Здесь лежат они все, кто воспитал его. Бобби Джойс, который повидал весь мир и был счастлив. Жюли без фамилии, без рода и племени, цыганка, колдунья, которая видела сны и спасала от тоски и безумия всех, кого любила, но себя саму спасти не смогла. Александр Джойс, который не смог простить сына. Мария Бауэр, которая смогла простить всех. Мартин смеялся над ней, считал её доброту глупостью, творчество - плодом безделья, а веру - безумием. Она ходила в церковь каждое воскресенье, вымаливая у бога прощения для сына и его не путёвых друзей. А для себя - способность их простить. Чтобы ни она, ни они не попали в ад. Мартин смеялся над этим. Когда он с толпой пьяных лётчиков вваливался в их дом, она не устраивала скандала. Она спускалась к ним из спальни, где теперь проводила большую часть суток, со свечёй в руке, потому что не доверяла электричеству, маленькая, истощённая, без волос, с бледно-коричневой кожей, как мумия ребёнка из музея, и просила их орать потише. Когда лётчики прожгли индейский ковёр, который Бобби Джойс привёз из Мексики, и выпили дорогой коньяк, который он привёз из Франции, она не бранилась, а лишь покачала головой. После таких выходок отец всегда вышвыривал их вон, но в память врезалась только реакция матери. Мартин смеялся над ней, и только сейчас понял. Она прощала не потому, что старалась быть доброй католичкой, правильной женой и матерью, а потому что была ею. Он её сын, и она любила его безмерно. В её маленьком истощённом полуживом теле теплилось столько любви, что хватало даже на его свиноподобных друзей. Сколько бы лет не было ему, он оставался её маленьким мальчиком, которого она прощала. Всегда. Бобби Джойс говорил, что любовь - это шторм в океане. Она запросто может убить, но нет на свете ничего сильнее и прекраснее её. Мартин ни во что не верил и никого не любил. Он считал любовь такой же глупостью, как веру. До тех пор, пока не понял, что должен отдать жизнь за своих детей. Теперь ему столько же лет, сколько было Марии Бауэр, когда она всех простила. Теперь в его умирающем истощённом теле накопилось столько любви, что хватит на шторм в океане. Она убьёт его, но другие будут жить и станут сильнее от его безмерной любви. И, возможно, даже счастливее. Бабушка Жюли умела гадать и трактовать сны. Бобби Джойс не был против, когда к ней приходили за советом. Он сам иногда спрашивал о снах, думая, что никто не слышит. Пока бабушка была в здравом уме, Мартина надолго оставляли в доме деда, и он видел, как творится магия, пока не перестал верить. Жюли говорила, что сны очень важны. Они могут показать будущее и предупредить об опасности. Мартин даже в детстве редко видел сны, а если и видел, то это были сцены из реальности, которые он хотел бы забыть. Лишь однажды, когда ему было 6 лет, и бабушка уже редко бывала в здравом уме, Мартину приснилось, что с неба льётся огненный дождь, превращая всю страну в руины. Когда дождь прекратился и огонь погас, остался один пепел. До горизонта, насколько хватало глаз. Не было больше его дома и дома дедушки Бобби. Не было его пасеки и сада. Даже реки не стало. Весь город, вся страна стали пеплом. Он был свидетелем всего этого, но ничего не мог поделать. 6-летний Мартин решил, что так и выглядит ад. Сон не давал ему покоя, и однажды летом он обнаружил бабушку в гостиной. Значит, сегодня она в своём уме, потому что в противном случае её запирали в спальне. Она была приветливой и почти нормальной до тех пор, пока он не рассказал ей о сне. Тогда хрупкая Жюли внезапно стиснула его плечи так, что он закричал, и в её странных раскосых чёрных глазах заплясали нездоровые огоньки. - Беги! - крикнула она, - Как только увидишь это наяву - беги и не оглядывайся! Оглянешься - умрёшь! Но в первую очередь вытаскивай из огня детей. Потому что нет детей - нет будущего. Много лет Мартин не придавал этому значения. Пока снова не увидел сон. Это было после того, как он "случайно" встретил в книжном магазине Войцека, как старого знакомого, и тот сказал, что он попадёт в ад. Ему снилось странное знание, даже среди похожих на него построек 20-х годов он ничего подобного не видел. Даже если его спросили бы, он не смог бы описать его толком. Оно словно состояло из нагромождений кубов, но выглядело при этом похожим на корабль, что вызывало ассоциации с курортом. И двери были такими же массивными, как само здание, с ручками в виде волны, что усиливало ассоциацию с курортом. Из этих дверей сплошным потомком выходили люди, и он знал, что все они мертвы. И тут он увидел её. Бабушка Жюли, такая молодая, как на портрете, который его родителям пришлось продать. Он бросился к ней в надежде расспросить подробнее, что она имела в виду, когда велела ему бежать. Но его остановили. Чья-то рука мягко, но настойчиво потянула его к двери. Ладонь своей матери он узнал бы из тысячи. Мария Бауэр не походила на мумию ребёнка из музея. Она была такой молодой, здоровой и цветущей, какой он её едва помнил. Она стала гораздо выше его, потому что он сам снова стал ребёнком, тянула за собой и смеялась. Совсем как в тот солнечный день за городом, когда она обещала показать ему что-то красивое. На ней было светлое-светлое сияющее, как её улыбка, голубое платье и самая-самая модная шляпка, какую только можно было сыскать в столице Баварии. Потом всё это пришлось продать. Но в тот солнечный день его молодая счастливая здоровая мама кружилась с ним по поляне, окружённой берёзами, и так смеялась, что он начал смеяться вместе с ней. Это и есть красота. Это рай. Стоп. Там не было берёз. Они есть тут, на обоях в зале. Он и не заметил, как они вошли в странное здание. Это не зал, а учебный класс. Мамино платье из сияющего голубого превратилось в траурное, в котором она хоронила сначала Жюли, потом Бобби Джойса. Потом её саму положили в нём в гроб, и оно стало ей очень велико. Но больше нечего было на неё одеть, так как все вещи, в которых она была счастлива, пришлось продать. Мама ведёт урок, и все ученики, сидящие за партами, мертвы. Они слушают о переходе в иной мир и последующем перерождении и конспектируют. Мартин не слушает, потому что не верит. Он хлопает ушами, как в старшей школе, когда по улице шагает апрель, и думать об уроках совсем не хочется, а хочется думать о мальчике, что сидит в углу класса и прилежно пишет конспект. Как он ни старался запретить себе думать о нём - не мог. Но здесь Оливера нет, ведь он жив. И тут его вызывают к доске. Сейчас мама выглядит грузной и неповоротливой. Такой она была перед тем, как превратиться в мумию. Она в домашней одежде, потому что уже тогда редко выходила из дома. Вместо того, чтобы спрашивать урок, мама объясняет ему, что вскоре он умрёт и снова родится в России, отчего его прошибает холодный пот. Мама всегда знала, когда ему страшно. Она берёт его за руки и продолжает: - Там не будет таких людей, как я. Твоя новая мама не будет тебя любить. Ты станешь изгоем, узнаешь предательство самых близких и будешь очень страдать. И, в конце концов, утратишь способность быть счастливым. Но ты должен вытерпеть, слышишь? Ты должен! Тебе даны 72 года, чтобы искупить твой грех. Это много, я знаю. Почти столько, сколько прожил твой отец. Но ты должен вытерпеть! Это очень-очень важно! Не прерывай эту жизнь! Иначе будет только хуже, и другие будут страдать за тебя. 72 года, запомни! Когда проснулся, он понял, что его вера никуда не исчезала, просто была подменена другой, ложной. Иначе и быть не может. Иначе он не желал бы умереть за своих детей. Тяжёлая жизнь для детей или 72 года страданий для него. Он знал ответ ещё до того, как задал себе вопрос. Не такой жизни он хотел для своих детей. Его прекрасные дочери стали волонтёрами. Пролезали в самые вонючие подвалы, откуда бежали даже крысы, где прятались от войны несчастные люди, лишившиеся домов, страшащиеся лишиться и этих подвалов тоже. Промывали вонючие раны, которые не заживут никогда в таких условиях, уж он-то знал. Они позволяли ему жить в этих подвалах, потому что он дезертировал, и дома ему показываться нельзя. Он даже рад был побыть напоследок настоящим врачом, а не служащим концлагеря. Как в старые добрые времена, когда ему и в голову не пришло бы дезертировать. За это он закрывал глаза на то, что Криста-Мария прогуливает школу. Иногда к ним присоединялся Войцек, который нравился Кристе. Сказать, что парнишка очень сильно изменился после концлагеря - ничего не сказать. Он вырос выше Мартина и набрал вес. У него славянские черты лица, такие мягкие и юные. У него мягкие светлые волосы, которые вечно выбиваются из-под кепки и спадают волнами на его медовые глаза так, что хочется их поправить. Он улыбается нежно и говорит красиво. Мартин и сам потерял бы голову от этого мальчишки, если бы не знал, на что тот способен. К счастью, Войцека больше интересовала Юлия, потому что он должен был завербовать Германа Шлезингера. Другого пилота у них не было. Чем занимались сыновья, которые его презирали, он толком не знал, потому что они с ним не общались. Они избавлены (его стараниями) от уличных боёв, а это главное. Все знали, что на улицах Берлина скоро начнётся ад. Матери пугали плачущих детей русскими, и дети моментально замолкали. Его прекрасная жена лишилась дара речи. Соседи говорили, что это из-за того, что её нового мужа убили на улице на её глазах. У его жены есть (был) новый муж. Ну надо же. Он не осуждал. Им надо было разойтись гораздо раньше того дня, когда она указала ему на дверь. Его гомосексуализм, о котором она догадывалась давно, стал поводом, а не причиной разрыва. Ещё с рождения Кристы они не могли выносить друг друга, и это сказывалось на детях. Хуже этого в семье могут быть только побои. Мартин даже не удивился, что его странную семью объединил Войцек. Он научился общаться с Сандрой при помощи языка жестов, который придумывал на ходу, отчего ещё больше понравился Кристе. По легенде он должен был быть другом Нормана из летнего лагеря, и он стал им. Мартин даже завидовал тому, насколько легко этому парню даётся общение. Он мог найти общий язык с кем угодно. Войцек мог болтать без умолку и не на одном языке, но не сказать ни единого важного слова о себе и о том, чем он занимается. Настоящий подпольщик. Неудивительно, что Норман буквально влюбился в него. Они уже строили планы совместной поездки в Америку, "когда закончится весь этот кошмар". Войцек свободно говорил на немецком, польском, идише и немного на французском. А вот английского совсем не знал. Норман взялся учить его, а за это отец должен был закрывать глаза на то, что Войцек научил его курить. Алекс отнёсся к нему прохладно (как, впрочем, он относился к большинству людей), но не враждебно. Только посоветовал Кристе не связываться с ним. А та называла его плюшевым мишкой и обнимала всякий раз, как думала, что отец не видит. Мартин же мог не беспокоиться о безопасности детей, когда рядом с ними этот подпольщик. Войцек вырос в самых гнусных трущобах Варшавы. Он прятал нож в рукаве и обладал реакцией хищной птицы. Он мог пырнуть человека средь бела дня на людной площади и спокойно смешаться с толпой; никто ничего и не заподозрил бы. Как это вязалось с его природной мягкостью, Мартин понятия не имел, но не беспокоился, когда дети с ним. Он тесно общался с этим парнем несколько месяцев, но так и не понял, где заканчивается легенда и начинается его настоящая жизнь. Но Войцек уже доказал главное - он всегда держит слово; он спасёт его детей, даже если для этого придётся пырнуть кого-то среди улицы. Мартин напоследок просил только об одном: - Не бросай Нормана. Я знаю, что ты хочешь использовать его, чтобы сбежать в Америку. Он ведь не такой, как ты, хоть вы и ровесники. Он совсем ещё ребёнок. Он не справится один. Не ломай его. Пожалуйста. - Не могу обещать, доктор. Войцек сдержал слово, твои дети живы и свободны, теперь Войцек делает, что хочет. От былой мягкости не осталось и следа. Он улыбается не как плюшевый мишка, а как хищная птица, если бы птицы умели улыбаться. Симпатичные славянские черты будто стёрлись. Теперь он походит на жуткого еврея с идиотских пропагандистских плакатов. Войцек делает, что хочет. Конечно, он избавится от Нормана, как только окажется на американской земле. Там ему такие друзья будут невыгодны. Несомненно, он попользуется Кристой и выбросит её, как мусор. Бог знает, что ещё он сделает с его семьёй. Мартин только сейчас пронял, что говоря о дьяволе, Войцек имел в виду вовсе не американцев и не русских, а себя. Не об этом ли огне предупреждали сны и бабушка Жюли? Не война, а он сам устроил пожар, и теперь ему остаётся только смотреть, он ничего не может с этим поделать. У Сандры Ланге появился голос, когда её муж отдавал ей все ценные вещи, что были на нём. А именно обручальное кольцо, которое он не снимал даже после того, как она выставила его вон, часы, запонки, портсигар, который он использовал как коробку для таблеток, так как не курил, и партийный значок. Свой железный крест за Амьен он уже отдал Юлии и Герману. На удачу. А больше у него ничего не было. - Что ты собираешься сделать с собой, Мартин? Нет. Нет! Клянусь, я буду молча терпеть тебя и твоего ручного еврея, буду даже спать с тобой. Или с ним. Или с вами обоими. Одновременно, если пожелаешь. Буду терпеть, что ты спишь с другими. С мужчинами. Забудь всё, что я говорила в истерике, я никогда не желала тебе смерти! Я что угодно сделаю, только живи, пожалуйста, живи! Он так много хотел сказать ей, но заразился её недавней немотой, да и на языке вертелась одна банальщина. Только покачал головой и позволил Алексу оторвать её от себя, пока она не сказала необдуманное "я не смогу жить без тебя" и не заставила его передумать. Он один из немногих людей на земле знает дату своей смерти. 7 мая 1945 года. Пожалуй, он доживёт до вечера, позволит этому дню закончиться. Пожалуй, это была не самая плохая жизнь. Даже немного жаль, что по договору она будет стёрта из истории. Пусть его сделка с дьяволом закончилась полным провалом, и впереди его ждут 72 года страданий, но он хотя бы попытался дать своим детям шанс на нормальную жизнь. Возможно, даже счастливую.