Мольба

Хотелось бы никогда не сомневаться, Хотелось бы, чтоб я никогда тебе об этом не говорил, Но я просто обязан дать тебе знать, Что никогда не намеревался причинять тебе боль, Хотя у меня были на то причины, Не знал, что они не смешаются с твоими чувствами.

The Neighbourhood — You Get Me So High

***

      Начало весны для Соён означало новую ступень в жизни, в которой нет места хандре и холоду. Несмотря на то, что зима в её стране довольно мягкая, и, если в той же России в начале марта до сих пор укутаны с ног до головы, а она ходит в лёгкой кофте, поверх которой накинут кардиган, девушка всё равно ощущала некую скованность в душе. Будто если наступает зима, которая, по сути, не отличается от весны, внутри всё равно сплошь холод, покрывающий её тёплую натуру изморозью и хрупким льдом.       Школьная жизнь всегда казалась ей слишком беззаботной, но не лишённой горечи и неприятных ситуаций. Учёба давалась легко, даже слишком, из-за чего она порой на уроках смотрела в окно, наблюдая за тем, как лёгкий ветерок колышет листья деревьев во внутреннем дворе. Младшеклассники играли в догонялки, пинали футбольный мяч, на время украденный у физрука, и её губы трогала робкая улыбка, пока она подставляла лицо весеннему солнцу.       В аудитории стояла повседневная атмосфера, но всё равно донельзя уютная. Соён чувствовала что-то отдалённо похожее на тепло, смотря со стороны на свой класс, с которым она провела вместе долгие годы. Пробежалась взглядом по последним партам, где сидели двое хулиганов, о чём-то громко разговаривая и следом звонко хохоча, не обращая внимания на урок и попивая дешёвую газировку, которую купили на перемене в автомате. Перед ними располагались двое девушек, что, кидая украдкой взгляды на них, заливались милым румянцем, обсуждая между собой, насколько они замечательные.       Ощутив затылком прожигающий взгляд, она вновь повернула голову к учителю, но увидела лишь одноклассников, записывающих конспект под диктовку, написанный в её тетради неделю назад. Нахмурившись, для вида сверила написанное со сказанным, и удовлетворённо хмыкнула, не видя никаких отличий.       — Нуна, если тебе совсем заняться нечем, давай в крестики-нолики поиграем, а? — ученица резко повернулась и шикнула, тыкая неугомонного соседа по парте в бок.       — Не болтай, а пиши. До конца урока осталось всего ничего.       — Зануда… — обиженно пропыхтел тот, утыкаясь носом в тетрадь.       «Главное — спокойствие. Сохраняй невозмутимый вид и хладнокровие», — старалась она убедить себя. — «Ты выше этого».       — Эй, нуна? — снова подал голос одноклассник, привлекая её внимание.       — Ты два раза за минуту назвал меня «нуной», может, хватит? Не боишься, что я случайно могу заехать тебе промеж ног на физкультуре? — мило улыбаясь, Соён отслеживала его реакцию. Кровь отхлынула от его лица, сосед боязливо отодвинулся подальше и скупо кивнул, смотря на своё достоинство. — То-то же.       Она не дружила с одноклассниками. Не дружила вообще ни с кем. Но не то, чтобы её это волновало, ведь учёба на первом месте, как и учила мама.       Соён всё равно на людей. Замкнута и необщительна для огромных компаний, неразговорчива для душевных посиделок. Но иногда девушка всё же ловила себя на мысли, что немного завидует тем, кто так легко может общаться со всеми подряд, переключаться с темы на тему и искренне смеяться.       Она не умела смеяться. Впрочем, общаться с людьми тоже, хоть и был парень, входящий в её личный список исключений.       Звонок разрезал тишину, до этого прерываемую только чирканьем ручки по бумаге и тихим перешёптыванием девочек. Бедный учитель старался изо всех сил перекричать возникший шум и гам, но быстро сдался, записав домашнее задание на доске, на которое всем всё равно.       За окном вовсю расцветала вишня, посаженная для красоты параллельным классом. Соён точно не знала, сможет ли она вырасти здесь, ведь это не Корея или Япония, но быстро переключила своё внимание на фигуру, стоящую напротив её парты. Подняв глаза, она встретилась с немного насмешливым взглядом единственного человека, которого она действительно уважала, и слабо улыбнулась, заправляя выбившуюся прядь тёмных волос за ухо.       — Привет, — тепло сказал он.       — Привет, — ответила также.       Замолчали, рассматривая друг друга, словно впервые. Высокий, с вьющимися волосами, карими глазами, милой улыбкой. Азиат. Такой же, как и она сама.       «Красивый».       — Идём, нас уже ждут, — ухмылка превратила его из милого в немного дерзкого. Хоть сердце и заходилось частыми ударами, старшеклассница фыркнула.       — Куда это?       — Не всё же время тебе только со мной общаться, — Соён ощутила неприятный укол, но не подала виду, сохраняя лицо. — Пора и с другими контактировать. Моя семья — это, конечно, хорошая компания, но тебе нужны друзья.       — Разве мне не может быть достаточно одного тебя?       Кристофер на секунду потерялся, вдохнул, чтобы что-то сказать, и также резко выпустил воздух из лёгких, решив, что это будет неуместным. Соён встала и заинтересованно подалась вперёд, схватила за галстук и заставила немного нагнуться, чтобы их лица были напротив друг друга. Чан мгновенно вспыхнул, как спичка, лицо алело всё сильнее и сильнее, на что она приблизилась ещё больше, сталкиваясь своим носом с его.       — И что ты делаешь? — прошептал он, чтобы не показать, как сильно дрожит голос. Чан наблюдал, кусая пухлые губы, тем самым выдавая свою нервозность, что она, конечно же, заметила.       — Игра такая. Кто поцелует — тот проиграл, — ощутил дыхание на своих устах.       — С чего ты взяла, что я захочу тебя целовать?       Соён печально улыбнулась и слегка отпрянула назад, вызвав его непроизвольный разочарованный выдох в пустоту.       — Я знаю, что не захочешь.       Он почувствовал себя виноватым, смотря на её фальшивую улыбку и скрытую грусть в глазах, но не понимал, почему. Они же… друзья?       — Забудь. Так что ты там говорил? — сев обратно за парту, девушка подпёрла подбородок рукой как ни в чём не бывало.       — Я хочу познакомить тебя с моими друзьями.       — Дальше.       — Не просто так.       — Ты, может, внятно скажешь? Или у нас игра такая, где я информацию должна вытягивать клещами? — раздражаясь, пробубнила Соён. Кристофер помолчал с минуту, собрался с мыслями и выпалил на одном дыхании, смотря куда угодно, но не на неё:       — У меня появилась девушка.       — Вот как.       Недолгое молчание. За дверью были слышны крики первоклашек, бегающих по коридору, негромкое обсуждение ребят постарше, какой урок следующий и стоит ли уходить. Но ни Соён, ни Чан не обращали внимания, погрузившись в свою тяжелую атмосферу с головой.       — Я хочу познакомить тебя с ними, потому что не смогу больше так много времени проводить с тобой.       — Хорошо, — она резко встала и схватила свою сумку. — Я рада за тебя, но не кажется ли тебе это слишком эгоистичным?       Парень мгновенно снова приковал к ней глаза, ошеломлённо их вытаращив. Соён смотрела на него долгим, усталым взглядом, затем медленно заговорила:       — Думаешь, я без тебя сдохну? Что мой мир только вокруг тебя крутится? Нет уж, извини, ты — не центр этой долбанной вселенной, где всё вокруг одного тебя вертится, — он видел, как она всё больше и больше распаляется, повышает голос, а в очах появляется злость, и не знал, как реагировать. — Весь такой из себя благородный, а? Решил мне альтернативу предложить, забыв спросить, а надо ли оно мне? Или ты боишься, что приведёшь пассию с родителями знакомить, а там я нарисуюсь?!       — Соён, всё не… — она тут же перебила, не желая ничего слышать, как делала это всегда, когда злилась:       — Не так?! Брось, а как тогда?! Боишься, что буду за тобой таскаться и мешать?! Так можешь быть спокоен, вали на все четыре стороны, я к тебе больше не сунусь!       И выбежала, не забыв с грохотом хлопнуть дверью. Оставила Кристофера стоять совсем одного, в ступоре и комком недосказанности в горле. Он медленно выдохнул, пытаясь успокоиться, но в один момент не сдержался и ударил кулаком её парту, играя желваками на лице.       — Сука… сука-сука-сука, сука!       С тех пор они не разговаривали три месяца. Неполные тринадцать недель тотального игнорирования, пустоты внутри у одной и отношений у другого. Встречаясь в коридоре, она опускала взгляд и проходила мимо, будто его не существует. Кристофер расцветал, гулял вместе с друзьями и своей девушкой, переживая всё внутри и бессловно. Соён чахла, зарывшись в учёбу пуще прежнего, чтобы вытеснить всё новыми знаниями.       Она не пропускала уроки, но с каждым днём он видел, что и без того тёмные синяки под глазами становились всё глубже. Сильно похудела, из-за чего скулы стали острее, а взгляд усталым и ничего не выражающим.       Чан видел её каждый день. В школе, когда она корпела над домашним заданием за пять минут до урока. И на улице, то доставляющей вечерний заказ на пошарпанном велосипеде, то вкалывающей в разных кафе официанткой. С чего бы ей, не нуждающейся в деньгах, работать? Наблюдал, как она с каждой неделей становилась всё серее, но не предпринимал ровным счётом ничего, чтобы это остановить, думая, что это больше не его дело. Но даже так, он, лёжа вечером в холодной постели, изо всех сил давил в себе желание сбежать под покровом ночи, чтобы проведать и получить ответы на свои нескончаемые вопросы.       Она больше не гуляла с ним по коридорам, вместо этого он слушал щебетание своей девушки, пока взглядом пытался выцепить знакомую макушку. Не ходила в столовую, хотя ещё два месяца назад они вместе сидели за одним столом и увлеченно обсуждали новую прочитанную книгу.       В один из таких бесконечно унылых дней, спустя двенадцать суток, Соён пришла в чёрной маске, скрывающей половину лица, и толстовке поверх заношенной школьной формы. Кожа ног, которую не могла покрыть юбка до колена, сплошь была покрыта синяками и ссадинами. И даже из-под ткани плотной маски, под глазом виднелась синюшная гематома с вкраплениями бордовых точек. Она бесконечно поправляла свои рукава, сидела с опущенной головой, чтобы отросшие волосы могли скрыть этот ужас от одноклассников. На переменах практически не вставала, а если и шла куда-то, невооруженным взглядом было видно, как трудно Соён даются шаги. Она хромала, шла очень медленно, но не просила помощи, справляясь в одиночку.       Никто ничего не спрашивал. И Кристоферу это казалось ужасной несправедливостью, ведь порой бездействие делает хуже. Но что же сделал он?       Ничего.       И от этого внутри разгоралась непривычная ему характеру злость. На окружающих, на своих друзей, на возлюбленную. На саму Соён и себя в том числе. Из-за какой-то мелочи многолетняя дружба так глупо прервалась? Может, ему всё же стоило подойти самому и всё выяснить? Поговорить? Но гордость наступала на горло, перекрывала доступ к кислороду, вдавливала заострённый кадык.       Тёплый ветерок подхватывал лепестки вишнёвого дерева, унося в неопределённом направлении, а солнце нагревало прохладный асфальт своими лучами. Кристофер поймал её после уроков за кисть, закрытую от посторонних глаз чёрным рукавом. Она явно куда-то сильно торопилась и, невзирая на боль в ногах, поспешно шла к выходу из школьного двора. Эта сцена выглядела бы как из дорамы, не хватало только замедленной съёмки, но…       Соён отдёрнула руку и обернулась, впервые за столько времени сталкиваясь с ним глазами. В них — мешанина из эмоций и чувств, вихрь, в который он окунулся с головой. Чан медленно подошёл и снял маску, не встретив никакого сопротивления со стороны. Судорожно выдохнул и непроизвольно сделал шаг назад, роняя ткань из аккуратных музыкальных пальцев.       Вся правая часть лица опухла, покрытая синевой. На скуле красовался пересекающий рваный порез от ножа или чего-то другого, только-только заживающий, но глубокий и бордо-красный, с засохшей корочкой крови. Кристофер рассматривал, жадно впитывал, сжимал кулаки до следов от коротких ногтей на ладони.       — Кто? — прорычал он, не двигаясь с места.       Соён испуганно вжала голову в плечи от дикого взгляда, подошла ближе, чтобы услышал только он, и просипела:       — Отец.       Быстрым действием парень прижал её к своей груди, пряча от чужого взора. Соён всхлипнула ему в грудь, уткнулась носом в белую рубашку и схватилась за неё, мня в своих маленьких кулачках. Чан положил ей подбородок на голову и успокаивающе начал гладить по спине. Старшеклассница дрожала в его руках от боли и страха, но с этим он уже ничего не мог сделать.       Плевать на обиды и недосказанности. Плевать на всё, пока его дорогая подруга? стоит и дёргается от малейшего действия, боясь идти в собственный дом, где должно быть комфортно. Можно ли её крохотную квартиру теперь назвать домом, ведь вместо чувства защищённости Соён там ощущает лишь угрозу её жизни?       Так или иначе, Кристофер стёр костяшки до крови о чужое лицо, но преподал ему урок. Лицо его подруги в тот момент столь сильно запечатлелось в его памяти, что он, закрывая глаза, видел лишь изувеченную Соён, что стояла и смотрела на него с непривычным ей личности ужасом.       Больше они не говорили. Как бы он не старался, девушка избегала его всеми возможными способами, как и обещала, оставив лишь записку в шкафчике со словами «спасибо» в ней. И всё бы так и длилось, если бы…       В один момент она не явилась на уроки. Её сосед по парте ёрзал на месте, нервно постукивая ручкой по столу. Кидал взгляды на пустой стул и хмурился. Все знали: что бы не произошло, Соён всегда приходила в школу, будь то болезнь или концерт её любимой группы. Чан заметил и перенял его состояние, но ничего не делал, пытаясь отвлечься. Переживал, но всё равно пытался не накручивать себя, пока не зазвонил телефон учителя посреди урока.       — Слушаю. Соён? Успокойся, пожалуйста. Ты в порядке? Почему тебя нет на занятиях?       Парень уже было напрягся, чтобы послушать, невзирая на шум, но, услышав её имя, все разом замолкли. О Соён с самого утра ходили странные слухи, шёпотки шли из всех углов его класса, но Крис даже не пытался понять, в чём была их суть.       — …ты плачешь? — кажется, сам преподаватель забыл, что вёл урок, смотря перед собой и слушая всхлипы по ту сторону трубки. В этой звенящей тишине, кажется, каждый мог услышать её громкие рыдания и крики, перерастающие в истерические.       Преподаватель случайно включил громкую связь щекой, прижимая телефон слишком близко к лицу, как всегда это делал. Ученики часто подтрунивали над ним из-за этого на уроках, именно поэтому он больше никогда не брал телефон. И если тогда это было забавно, то в данный момент это сыграло с ним злую шутку.       — …мне некому больше звонить. Моя… м-мама… меня больше некому забрать. Пожалуйста… помогите мне… мне сказали, что вы можете забрать, так как родственников у меня больше нет.       — Я сейчас приеду, не отключайся! — зажав нижнюю часть телефона рукой, он повернулся и ахнул, наткнувшись на двадцать пар глаз, смотрящих на него с любопытством. — Этот урок последний, тихо собирайтесь и уходите по домам. Староста, закроешь дверь и отнесёшь на вахту, — девочка, сидящая на первой парте, кивнула.       Чан вскочил с места, напрочь забыв обо всём, и решительно посмотрел на мужчину. Тот лишь кивнул, поняв, что если он не возьмёт парня с собой, тот доберётся своим ходом и, схватив пиджак и свой портфель, выбежал за дверь вместе с учеником.       В течение короткой поездки машина была наполнена до краёв тишиной и нервозностью. Мужчина кидал обеспокоенные взгляды на друга девочки, но напирался на маску из холода и безразличия, и лишь поджатые губы и глаза говорили об обратном. Крис ничего не спрашивал, смотрел в одну точку и, казалось, не моргал, пока сам классный руководитель не нарушил тишину.       — Крис, всё в порядке? — не отводя глаз от дороги, максимально непринуждённо поинтересовался учитель. Чан на это лишь усмехнулся своим мыслям и глубоко вздохнул, успокаивая расшатанные до предела нервы.       — Что с ней произошло? — решив не ходить вокруг да около, в лоб спросил парень. Преподаватель на это только сильнее сжал руль, на что кожаная обивка жалобно скрипнула.       — Её не впускают в палату к матери, ничего не говорят. Пытались дозвониться до отца, но трубку не берёт. Девочку надо забрать, одну не отпускают.       — А что случилось с её мамой?       — Я знаю не больше твоего, так что там и выясним. Пожалуйста, пока я буду разговаривать с врачом, успокой Соён, — шмыгнув, он повернул руль, аккуратно припарковывая не так давно купленный минивэн. — И выбирай слова, она в истерике.       — Да… да, конечно.       Местная больница встретила их холодом и запахом медикаментов, белизны и некой свежести, присущей этому месту. Яркие светодиодные лампы на потолке, в углу возле выхода неприметный фикус. На стендах разнообразные пособия для детей, как правильно мыть руки, для взрослых же — графики работы врачей и обходов. Чан слегка напрягся, но в лице не изменился. Больницы он всем своим естеством не любил с самого детства. Учитель же не обращал на всё это никакого внимания, быстро подошёл к уставшей медсестре за стойкой регистрации и расспросил, что к чему.       Поднявшись быстрым шагом на второй этаж, они застали дрожащую Соён, что сидела на лавке возле стены и закрывала лицо руками. Тёмные волосы спутаны, на ней самой огромная футболка, закрывающая обзор на то, что ниже ягодиц, на плечи набросано чьё-то чёрное пальто. Девушка судорожно дышала, шмыгала, немного качаясь вперёд и назад, видимо, пыталась привести себя в чувства.       — Иди к ней, я найду врача, — шепнул учитель прежде, чем уйти в противоположную сторону.       Тем не менее, Чан идти не решался. Ноги словно приросли к полу, конечности перестали слушаться должным образом, а сам он практически не дышал. При виде её такой разбитой и, в какой-то мере, слабой, где-то внутри разгоралась горечь и невиданная доселе тупая боль. Они сплетались воедино, растекались по венам, разбавляя кровь, и Чан понял, что влага стремительно собралась в уголке левого глаза, впоследствии черканув по его лицу и оставив после себя тонкую дорожку.       Кристофер взял себя в руки, подошёл, поджав губы, наклонился и аккуратно обвил руками хрупкий стан подруги, боясь, что она развалится в его руках. Соён почувствовала знакомый парфюм и стушевалась, но, тем не менее, отцепила ладони от лица, обняв того в ответ. Ничего не сказав. Ничего не объяснив.       Одного присутствия рядом хватало с лихвой, чтобы успокоиться. Понять, что рядом есть кто-то, о чьё плечо она может всегда опереться. Кому действительно не всё равно.       — Что случилось с твоей мамой? — тихо спросил он, мазнув губами по солёному лбу.       Соён сжала его рубашку на спине, задрожав пуще прежнего. Это и стало ему ответом на все вопросы.

…если бы не смерть её матери.

***

      Соён никогда не была сторонницей отношений на стороне. Никогда не думала о том, чтобы отбить парня, от которого она без ума, у его девушки. Он же не собака, чтобы его просто забрать, так ведь? Он человек. Такой же, как и она, со своей головой на плечах и со своим сердцем. Только вот если сердце Соён билось только для Чана… для кого же билось его?       Был ли у неё хотя бы малейший шанс стать не просто подругой, а намного ближе? Той, ради кого он может пойти на всё, также, как и она сама? Размышляя об этом, девушка каждый раз приходила к одному и тому же выводу, не видя в глазах Кристофера и намёка на чувства иного плана.       Ни одного. Ни единого грёбанного шанса, за который она могла отдать если не всё, но многое.       Она задыхалась своей любовью, похожей на помешательство. Смотрела, как парень обнимает новую пассию, прижимая к себе, и просто не могла вдохнуть. Невыплаканные слёзы стояли комом в горле, но Соён терпела до дома, а там, лёжа в кровати, скрючивалась в позу эмбриона и выла в подушку подобно раненному зверю. Она хотела также. Чтобы Чан жался к ней в поисках тепла и уюта, вдыхал её запах и понимал, что вот он — его дом. Гладил её волосы, зарывался в них длинными пальцами и делал массаж головы. Улыбался с такой любовью и нежностью, что Соён становилась бы ходячей влюблённой лужей.       Но всё это лишь мечты. Вместо горячего тела рядом — подушка, пропитанная слезами горечи и ненависти. Вместо слов о любви — молчание и бесконечный холод.       Сердце Соён любило. До сумасшествия, до содранной глотки, до боли. Но оно не любимо никем. И это то, что медленно её губило.       Оно покрывалось льдом и той самой изморозью. В нём больше не было места теплу и весне, которую она так сильно ждала. Вместо этого оно наполнено ядом и бесконечной скорбью, от которой хотелось тошнить.       Соён поняла, что ошибалась в своих суждениях, когда выяснилось, что любимая мама больна раком. Семья начала разваливаться буквально на глазах, а мать гнить изнутри, и никто не мог ей помочь кроме самой девочки. Бегая по бесконечным подработкам, Соён забыла, что такое сон. Забыла о Чане, забыла о той ситуации, вместо этого голова была занята лишь тем, как помочь маме поправиться. Как не дать ей умереть, оставить её совершенно одну, такую одинокую и маленькую в этом огромном мире.       Отец изменил. Потом ещё раз, и ещё. От него разило перегаром и чужими духами, засосы багровели на шее, а мать, смотря на всё это, лишь больше увядала. Её любимый избил свою родную дочь за то, что заступилась, после чего собрал свои вещи и ушёл без оглядки. В его глазах, чей цвет и разрез глаз носила родная дочка, не было ни намёка на сожаление или вину.       Соён терпела. Она была разбита, лишь тело функционировало, и то, с большим трудом. Девушка усердно пыталась ходить, не опираясь на стены или столы, не давала и повода на жалость. Загоняла себя настолько, что некогда перегоняющая программу ученица скатилась на самые низкие оценки. Соён больше не вешали на доску почёта, не приглашали на олимпиады, а одноклассники не пытались заговорить. Она осталась совершенно одна с больной матерью на руках, не зная, что делать.       Её единственный луч света погас в тот момент, когда она не услышала болезненных стонов за стенкой. И тогда Соён поняла, что никто и никогда не смог бы её сломить также сильно.       Орган, именуемый сердцем, больше не качал кровь её родного человека. Просто замерло, как и время для девочки, когда она медленно подошла и попыталась дрожащими пальцами ощутить пульс. В тот момент её собственное окончательно разорвалось, покрывшись гнилью.       Её главной мечтой последние несколько месяцев была улыбка матери, которую она так и не смогла увидеть. Тогда она поняла, что никогда не была одинока. Пока сердце мамы билось, а лицо трогала хоть и слабая, но улыбка, Соён была любима самым главным и родным человеком её жизни. Она расцветала лишь с ней, мама была её опорой, поддержкой и подругой.       И поняв это…       …в маленькой комнатке, пропитанной запахом препаратов и белизны, Соён, кажется, умерла вместе с ней.       Неверие. Опустошённость. Вина. Беспомощность.       Конечности затекли от одного и того же положения в течение часа, но девочка, казавшаяся теперь такой хрупкой, не двигалась. Чувство собственной ничтожности туго сдавливало её, протыкало острыми шипами измученную душу, из-за чего она мелко дрожала, уткнувшись в локоть носом. Не закрывая глаз, старшеклассница подавленно всхлипывала, но слёз уже не осталось. Она наплакалась на несколько месяцев вперёд. Чан сидел рядом, обнимая её за плечи, но легче внутри не становилось ни на миг.       — У неё был рак, — просипела Соён, заглушаемая собственной кожей. — Через две недели после того, как мы перестали общаться, пришли результаты диспанцеризации. Она проходила её из-за работы.       — Вот как, — осторожно пригладил парень колтун на голове девушки, с сожалением рассматривая её синеву под глазами.       — Не знаю, какой именно. Мама изначально не хотела говорить, но я вынудила. Так что… то, что она вообще мне сказала о своём положении — уже удача. Знаю лишь то, что химиотерапия могла помочь, но так сказала, опять же, мама.       — Но…       — Если бы действительно могла, она бы не умерла так быстро. Знаю, — безэмоционально сказала она и, прочистив горло, продолжила: — Мы продали всё, что можно было. Продали квартиру, переехали в ту, что намного меньше. Машину. Всё, что у нас было, ушло на попытки ей помочь. Немного оставалось лишь на еду.       — Так поэтому ты постоянно работала, — Соён перевела на него взгляд и слабо усмехнулась. — Только слепой бы не заметил.       — Мы прошли курс химиотерапии, но она мало чем помогла. Болезнь только набирала обороты, нужны были дорогие лекарства. Отец перестал приносить домой деньги и ночевать дома, а если и приходил, то весь в засосах. Даже не шифровался, мразь, — она шумно выдохнула. — Мама терпела до тех пор, пока он не попытался её ударить. Я вмазала ему так, что потом ходила с больными костяшками. А он в ответ меня избил, в довесок полоснул ножом по лицу. Хотел меня проучить, чтобы, как он выразился, «мелкая соплячка не совала свой нос во взрослые дела». Обрабатывала сама, дома.       — Почему не в больнице?       — Отец сказал, что если пойду в больницу, он убьёт маму. Ведь тогда бы он загремел в отделение полиции за покушение.       — Мне жаль. Чёрт, Соён, мне так жаль, — Крис и сам не заметил, как лицо стало влажным от солёной воды, текущей из глаз. Он упал на колени перед девочкой и обнял её ноги, вынуждая Соён поменять положение тела, чтобы он уткнулся ей в живот и бесшумно заплакал. — Прости меня…       — Ты ни в чём не виноват, Чанни, — растянула она губы в улыбке, но та вышла вымученной и уставшей. — Это всё я. Так что тебе не за что извиняться.       — Может… может, ты переедешь к нам? Мама с папой будут только рады, да и Ханна тоже, — подняв лицо, он заглянул в её глаза и шмыгнул носом.       — Я не хочу стеснять вас. Мне нужно разобраться с похоронами и квартирой, — пригладила его кудрявые волосы. — Не думаю, что вам будет в радость так нянчиться со мной.       — Это не так. Я… нет, мы будем только рады помочь тебе. Ты ведь моя самая лучшая подруга, и сколько бы не было между нами недомолвок, ты навсегда останешься моим родным человеком, — снова всхлип. — Пожалуйста, Соён. Все мы очень сильно любим тебя.

***

      — Рак был последней стадии, когда приехала скорая, пульс был, но слабый. Мы пытались откачать её, но сердце остановилось уже в машине. Она была хорошей женщиной, доброй и искренней. Дочка её тоже очень хорошая, часто у нас с ней в последние месяцы бывала. Помогала медсестрам, хоть и нельзя, но такой настырной не откажешь, — врач усмехнулся. — Сказала, в мед пойдёт, нужна практика, вот и позволяли ей.       — Вот как, — задумчиво хмыкнул мужчина, держа в руке пиджак.       — Девчонке пришлось дать лошадиную дозу успокоительных, поэтому сегодня спокойной будет. Ей бы поспать, в себя прийти, осознать всё.        — Зачем так много? Это же такая нагрузка на сердце! — забеспокоился учитель.       — Она чуть половину больницы нам не разнесла, врезала одному медбрату, да так, что пришлось срочно лёд прикладывать. Это была вынужденная мера, — пожал он плечами. — С ней ничего не случится. Пожалуйста, присматривайте за этой девочкой, ей сейчас очень тяжело. Одна совсем осталась, родственников нет. Горе-папаша бросил, всё на себе тянула.       — Да… да, конечно, я просто обязан ей помочь. Спасибо вам большое за всё, что вы сделали.       — Не стоит, это моя работа, — слабо улыбнулся доктор, из-за чего вокруг глаз проявились мимические морщинки. — Вижу, вы мальчика с собой привезли. Кто он?       — Одноклассник и друг Соён, хороший парень. Семьями дружили.       — Хорошо к девочке относятся? — поинтересовался мужчина, поправив съехавшие очки.       — Да, насколько я знаю.       — Поговорите с его родителями по поводу опекунства, иначе Соён отправят в приют. Может, смогут взять к себе. Думаю, по поводу похорон и документов вы и сами всё знаете, — доктор слабо кивнул своим мыслям и грустно усмехнулся. — Я пойду, пациенты ждут.       — Спасибо ещё раз, — ответил он удаляющейся спине и обернулся, рассматривая двух обнимающихся подростков. — Ох, что же мне теперь делать в первую очередь?…