Пустыня на двоих

      Закатное солнце последними лучами окрашивает пустынную равнину розовым. В редких кустах сверчки начинают свою трель — предвещают наступление скорых сумерек. В округе нет ни одной постройки, на многие километры только песок и две полосы от колëс машин. Здесь нет шума города, огней высоток. Здесь тишина и возможность сделать полноценный вдох свежего воздуха.       Юнги, облокотившись на капот своей машины, всматривается в красочные облака, замечая на небе пару звëзд. В городе их не увидеть, а тут они во всей своей красе готовы отдать себя любому, кто в этом нуждается. Ветер тëплыми пальцами гладит омегу по волосам, словно родитель ласкает, просит простить его за свою скорую холодность.       Последние дни лета выдались прохладными, и Юнги невольно ëжится, делая затяжку сигареты. Дым быстро рассеивается, подхватываемый потоками ветра. Омега жалеет, что не взял куртку и приехал сюда в одной футболке. Он уже подумывает сесть обратно в машину и немного погреться, как слышит вдалеке звук мотора.       Сердце пропускает удар. Он не один. Дорога, ведущая сюда, вряд ли заведёт кого-то так далеко, у кого нет намерения попасть именно в это место. Нужно знать все её ветвистые лабиринты, чтобы найти конец. Только один знакомый Юнги человек наизусть помнит путь сюда, и у омеги всё холодеет внутри. Он не готов к этой встрече. Они не должны были встретиться тут. Только не здесь. Не сейчас.       Мысль прыгнуть в машину и как можно быстрее уехать зелëным светом перед глазами горит. Ему кажется, это было бы правильным решением, но омега почему-то с места не двигается, нервно делает очередную затяжку и вслушивается в знакомый звук подъезжающего мотоцикла. Он хотел бы убежать, скрыться, чтобы не видеть человека, с которым жизнь пути разделила (она ли?), но которого ещё раз хочется почувствовать рядом, чтобы убедиться в том, что он действительно существует, что он не является героем его частых снов.       Они не общались несколько лет. За эти годы в жизни Юнги произошло много всего, но сейчас он словно в одном из дней, когда юность била в голову, а желание свободы было намного острее. Когда они были вместе и единственное, что было важно — пара сотен в кармане и возможность уехать подальше от мегаполиса, туда, где никто не найдёт. Необходимость уединения казалась жизненно важной в первую очередь для самого Юнги, жадного до чужого внимания. Он получал его здесь, куда сейчас приехал сбежать от собственных мыслей, однако, как оказалось, загнал себя ещё глубже в воспоминания, в которых он вот уже более четверти часа тонет безвозвратно. Приехать в их место было не самой разумной идеей. Казалось, Юнги если не забыть, то отпустить смог и самонадеянно поверил, что этот уголок пустыни никак не откликнется в душе. Обманывать себя он хорошо научился, в отличие от убийства самого главного чувства сердца. Рука бы не поднялась разрушить то ценное, подаренное им, что горело внутри, согревая.       Сигарета отдала последние секунды своей жизни Юнги, после чего её остатки летят на землю. Он тут же прикуривает новую, не в силах справиться с дрожью в коленях, запрыгивает на капот, чтобы предотвратить нежелательное падение из-за их внезапной слабости.       Мотор ревëт уже совсем близко, и омега не знает, куда себя деть. Сердце стучит нещадно под рëбрами, точно пытается сбежать от предчувствия неминуемой встречи. Может, ещё не поздно сбежать? В очередной раз...       Когда шум колëс замедляется, Юнги не смотрит в сторону подъехавшего. Ему не нужно видеть, чтобы понять, кто нарушил его покой. Он попросту боится смотреть, надеется, что это воспоминания решили сыграть с ним злую шутку, подкинув такую реальную галлюцинацию. Сердце всё чаще пропускает удары, перескакивая из стороны в сторону всё быстрее, ещё немного — и до приступа рукой подать. Эта встреча выбила весь воздух из организма, а вдох делать Юнги не спешит — он не должен показать, что нервничает.       Шаги сзади до боли родные. Как же давно он их не слышал. Признаться себе не хочет, что выслушивал их в многочисленной толпе каждый день, но так и не находил их обладателя. Прямо сейчас хочется угнаться за ритмом сердцебиения, который явно стремится домой, где спокойно и нет повода бояться неизвестности. А та с чужими уверенными шагами всё ближе подкрадывается, в надежде накрыть омегу своими тяжёлыми крыльями, замотать в них, словно в коконе, и в дар принести плоды отчаянной паники. Их запах сладкий, омега сам тянется вкусить их сполна. — Ты здесь, — глубокий голос нарушает тишину, заставляет сверчков на мгновение умолкнуть. Напуганные внезапным шумом, они прислушиваются к опасности, как и омега, сам не понимая, чего больше боится. Выяснения отношений или же альфу, перед которым чувствует груз вины.       Юнги вздрагивает, лишь кивает, не в силах выдавить из себя и слова. Попробуй он это сделать, голос наверняка бы дрогнул, выдал бы волнение омеги. Он не оборачивается, пока перед ним не встаëт силуэт альфы, загораживающий последние лучи солнца собой. Свет окутывает его сзади, создавая образ божества. Божества, которому Юнги так и не решился найти замену. Он язычником никогда бы не стал, поклоняясь лишь одному ЕМУ.       Лица толком не видно, но Юнги и не нужно, он помнит его слишком хорошо. Он помнит каждый сантиметр тела Намджуна. Даже если захочет, забыть не сможет. — Ты тоже здесь, — севшим от нервов голосом хрипит омега.       Это их место. Всегда было и будет. Они любили быть тут вдали от всех, только наедине друг с другом. И сейчас, спустя столько времени, встретившись именно тут, оба понимают, что место в конце дороги всё ещё значит для них обоих слишком много.       Намджун хмыкает и облокачивается о машину рядом с омегой. Слишком близко для того, чтобы Юнги перестал себя ощущать. Запах, изученный им до последней ноты, бьёт в нос слишком сильно, точно пытается выбить весь дух из омеги. Вдохнуть до упора или задержать дыхание? Юнги первое выбирает, тут же жалея — вышло слишком громко, Намджун наверняка заметил. — Как ты? — интересуется альфа, хоть и знает о жизни омеги всё из своих источников. Юнги не в курсе, но Намджун всё это время приглядывал за ним, боясь, что ему что-то может навредить. Или кто-то, кого рядом быть в принципе не должно.       Юнги удивляется его тону, такому же, как и раньше — тёплому, участливому. Было ли вообще расстояние между ними всё это время? Почему он не злится? — Отучился, работаю, — делает затяжку, прежде чем с улыбкой продолжить, — завёл собаку.       Альфа улыбается, знает, что завёл, знает, когда гуляет с ней, но оттого, что омега сказал уже известную ему информацию, всё равно внутри теплеет. Юнги долгое время хотел питомца, но родители не разрешали заводить кого бы то ни было. Намджун обещал ему подарить на день рождения щенка, они даже придумали имя вместе. Хотели проверить, как смогут сойтись во мнениях, чтобы в будущем не возникло проблем с называнием детей. Однако расстались незадолго до этого.       Пытаясь наполнить пересохший рот слюной, Юнги украдкой поглядывает на альфу, не в силах справиться с соблазном отметить в нём изменения. Волосы теперь коротко стрижены, нет тех светлых бунтарских кончиков; годы черты лица сделали чётче, острее; взгляд серьёзнее, взрослее. Единственное, что остаётся неизменным — байк, по которому — Юнги может себе признаться, — скучал. По нему ли? — А ты? — омеге так хочется спросить, не нашёл ли Намджун себе кого-то, но не хочет казаться заинтересованным. Знает, что будет злиться, если ответ на незаданный вопрос будет положительным. Рука с сигаретой подрагивает, но затяжку сделать омеге необходимо, иначе он рискует потерять контроль над собой от родного запаха, так некстати сейчас заманивающего в свои объятия. — Завёл ли я собаку? — коротко смеётся альфа, и от этого грудного звука у Юнги мурашки бегут по рукам. — Нет, в отличие от тебя, я один, — качает он головой. Они не смотрят друг на друга, почему-то оттягивая момент. Юнги понимает ответ по-своему и тихо выдыхает. Мысль о том, что у Намджуна никого нет, теплом расползается по венам, дарит надежду.       Между ними неловкости нет, точно они виделись только вчера и не было множества дней, в которых они прожили друг без друга. Словно не расставались по непонятной им обоим причине и не мучались от нехватки друг друга рядом. Чего нельзя сказать о волнении, переполняющего их обоих.       О побеге Юнги уже вовсе позабыл, ему бы только прикоснуться, убедиться, что он не спит. Может ли он рассчитывать на чью-то милость свыше, которая дала возможность вновь увидеть того, кого омега так упорно пытался себя заставить забыть? Для чего все эти бессмысленные старания были, если память упорно отказывалась поддаваться, с каждым разом воспроизводя картины из прошлого, такие яркие, точно галлюцинации? — Как родители? — альфа берёт пачку сигарет на капоте, подмечая про себя, что марка поменялась, как и сам Юнги в целом. То, что Намджун видел с экранов мониторов, совсем не походит на то, что сейчас перед глазами. Нет во взгляде Юнги вселенских простор, всё потухло, опустело, точно жизнь утратило. Альфа губы поджимает, чувствует ответственность за угасший огонь в излюбленных глазах напротив. Он не должен был допускать этого. Сколько теперь нужно времени, чтобы вновь увидеть в них пламя жизни.       Омега слегка дёргается на движения рук Намджуна возле себя, мысленно бьёт себя за излишнюю нервозность.       Подкурив, Намджун вновь поднимает глаза на омегу. — Они в прошлом году переехали ближе к морю, сказали, что уже не в том возрасте... — в этот момент альфа снимает с себя куртку, замечая, как дрожит Юнги, и под смущённым, слегка напуганным взглядом накидывает ему на плечи. — Чтобы жить в городе, — лицо Намджуна слишком близко, и не во власти омеги отвести глаза в сторону. Он так давно не видел столь любимые черты, что даже многочисленные воспоминания не могли воссоздать в памяти их настолько чётко. Так хочется прикоснуться к коже, почувствовать под ладонью её тепло. В ушах резкий звон тишиной сменяется, оглушает. Несколько мгновений взгляды напротив изучают знакомые черты, голодные до чужого образа.       Чтобы не задеть случайно Юнги сигаретой, зажатой меж губ, альфа немного задирает подбородок и борется с собой, чтобы в эту же секунду не прижать его к себе. Близость с омегой даётся сложнее, чем он мог себе представить. Как он мог позволить себе так долго оставаться на расстоянии? Как только хватило на это сил? Такой хрупкий, маленький, его нужно было всегда за своей спиной держать, оберегая, а альфа это доверил своим людям, лишил себя возможности сторожить самое ценное, что только может быть в его жизни.       Куртка уже на омеге, но Намджун придерживает её за края, не желает отстраняться. Говорит себе, что это только для того, чтобы она не соскользнула с чужих плеч. Лишь смотрит сверху вниз и к рокоту зверя внутри прислушивается, проснувшегося от запаха его омеги. Зверь скучал и теперь беснуется внутри, не понимая, почему нельзя ещё ближе быть к тому, без чьей ласковой руки совсем одичал. Намджун понимает зверя, сам готов к ногам омеги пасть, просить, умолять, чтобы не уходил вновь, не оставлял его после того, как, приехав сюда, дал понять, что готов вернуться.       Молчание, повисшее между ними, говорило громче, чем было положено, открыло души нараспашку, показывая их уязвимость друг перед другом. Юнги видел в глазах Намджуна всю тоску, которая родилась с его уходом, видел, что чувства, подобно его собственным, никуда не делись. И почему он так боялся этой встречи? Почему так и не нашёл в себе смелости хотя бы объясниться?       Омега за чужие запястья цепляется, не боясь показать дрожь своих рук. Ждать больше нет смысла, мучать себя, отказывая желанию прикоснуться. Намджун взгляд переводит на пальчики на себе и надеется, что они не отталкивать собрались. Только не сейчас, когда он медленными шажками пробирается к стене между ними, с минуты на минуту грозившейся обвалиться, не выдерживая напора альфы. — Я так скучал, — совсем тихо, словно вот-вот расплачется, шепчет Юнги и отрывает одну руку альфы от куртки, чтобы прижаться к ней щекой. Ему не хватало именно этого альфы рядом, именно его прикосновений, бережных, нежных, с которыми чувство дома можно было обрести везде и всюду.       Намджун замирает, пытаясь справиться с шумом в ушах и, кажется, кратковременной остановкой сердца. Его омега скучал. Хотел его рядом. Альфа крепко сжимает челюсть, злится на себя, что дал омеге времени больше, чем тот в нём нуждался. Нужно было прийти к нему раньше, забрать его и не мучать их обоих. — Я тоже, сладость, — и к себе притягивает, устраиваясь меж бёдер омеги, так охотно подпустивших его ближе. Даёт волю внутреннему зверю наконец дорваться до Юнги, вдохнуть его запах поглубже, чтобы насытиться его сладким ароматом, ни с чьим другим несравнимым. Держать свою драгоценность в руках впервые за долгое время кажется чем-то нереальным, сказочным. Омега словно стал ещё крошечнее, чем раньше, и необходимость оградить его от опасного мира в Намджуне возрастает стремительнее желания вжать это хрупкое тело в себя, впитать до конца, чтобы навсегда рядом оставить.       Покрепче смыкая руки на спине альфы, Юнги лицом утыкается тому в грудь, слыша, как чужое сердце заходится от волнения. Омега давит в себе довольную улыбку от осознания, что тому причина он. Значит всё ещё важен, всё ещё нужен.       Солнце в полной мере отдало бразды правления ночи, скрывшись за горизонтом, оставляя после себя лишь лилово-розовые облака и начавшее стремительно темнеть небо.       Подняв голову, Юнги доверчиво всматривается в глаза напротив. Ему до жути хочется узнать, почему Намджун ни разу его не нашёл, не попытался выяснить что-либо о нём. Почему попросту отпустил? И он обязательно узнает, но после. Сначала ему необходимо вспомнить вкус губ альфы, понять, что они всё так же любят его собственные, как и прежде.       Чего хочет омега, Намджун замечает сразу, незамедлительно даёт ему желаемое. Целует жадно, через поцелуй даёт понять о своей зависимости от Юнги. Подхватывая того под ягодицы, от машины отрывает, удерживая на весу. Омега в руках ощущается, как самое правильное, что он только мог себе вообразить. Больше нет смысла мучить себя, не позволяя прикоснуться к тому, кто всегда только для него был. Смыкая ноги на спине Намджуна, Юнги в поцелуй улыбается, ощущая тяжесть в низу живота. Пальцы в волосах на чужом затылке путает, ближе к себе притягивая.       Когда альфе сообщили, что Юнги за долгое время свернул в сторону пустыни, он уже наверняка знал, что это станет переломным моментом дня них обоих. Наспех отложив все дела, альфа сорвался за город, туда, куда его сердце решило сегодня приехать. Он выжимал газ на полную, боялся не успеть застать омегу на месте. Машины по пути казались лишь малой частью препятствий, которые ему пришлось пройти, и, обгоняя каждую из них, чувствовал, как всё нутро только сильнее немеет от предвкушения встречи с тем, кто был причиной неуправляемых эмоций, проснувшихся в тот момент в Намджуне.       Сейчас он в его руках, и Юнги нужно будет хорошо постараться, чтобы ещё раз попробовать уйти. В этот раз Намджун его никуда не отпустит от себя, знает, что больше не вынесет быть на расстоянии от своего омеги. Так не было написано в книге их жизни, а если и так, то он лично всё перепишет, не позволит вмешиваться даже высшим силам в его планы не выпускать Юнги больше из рук.       Постанывая в губы альфы, Юнги выгибает спину, теснее прижимаясь. Нахлынувшее возбуждение не становится внезапным, он почувствовал его приближение, как только Намджун накинул на него куртку, пропитанную своим запахом. Юнги почти уверен, что это было сделано специально, и только крепче хватается ногами за торс альфы.       Воздуха уже недостаточно обоим, и они вынужденно отстраняются, загнанно дыша друг на друга. Им мало. Необходимость быть ближе топит в себе полностью, не давая возможности выбраться. Намджун сжимает руки на чужих ягодицах, точно спрашивает разрешения, предупреждая, что, получив согласие, после не остановится. Юнги совсем тихо скулит, прячет лицо в изгибе чужой шеи — соглашается. Короткий поцелуй оставляет, наслаждаясь видом мурашек на загорелой шее. — Заднее сиденье, — всё ещё скуля, тянет омега. Он нуждался в этих руках на своём теле.       Сам того не сознавая, пытался бежать от необходимости быть в объятиях, в которых страх перед миром отступает, которые дарят чувства безопасности и защиты, взамен прося лишь возможность быть рядом.       Прижимая бережно к себе Юнги теснее, Намджун несёт свою драгоценную ношу к двери машины. И одному только богу известно, насколько сильно сердце альфы в этот момент хотело спокойствия от чрезмерного бега. Ему бы попытаться в себя прийти, вдохнуть поглубже, чтобы с мыслями собраться и не натворить поспешных действий. Он должен всё сделать правильно, должен показать своему омеге, где его, выбранное сердцем и судьбой, законное место.       Альфа неосознанно подавляющей аурой давит на Юнги, от которой омега в желании задыхаться начинает, себя практически уже не ощущает, чувствуя только того, кому свою принадлежность должен показать. Он стонет почти отчаянно, чем пугает Намджуна. — Сладость? — придерживая омегу одной рукой, второй за подбородок тянет, чтобы взглянуть в глаза напротив, убедиться, что не сделал чего-то непозволительного.       Юнги в руках сжимает футболку на спине альфы. Смотреть на него не решается, даже когда тот просит. Знает, что сделай он это, дороги назад не будет, утонет, растворится в Намджуне, вновь рискнёт потерять себя. Он так долго убегал от этого, бросил альфу лишь из страха не справиться со своей зависимостью от него. Тогда это чувство грозилось не оставить его в живых, стереть в порошок вместе с тем, кого он так безумно любил.       Теперь же омега боялся умереть, если не позволит себе вновь испытать то, что только с этим альфой просыпалось внутри. Нужнее воздуха его присутствие рядом. И как он только держался столько времени вдали от Намджуна? Сейчас Юнги понимает, что не может вспомнить ни одного дня, который не был наполнен мыслями об альфе.       И только его вина в том, что он заставил страдать их обоих. Юнги поднимает взгляд, полный раскаяния, ещё немного — и наполненные влагой глаза будут готовы молить о прощении. Он не может и в этот раз всё испортить, не может заставить альфу ещё раз ощутить себя брошенным. — Почему ты не забрал меня раньше?.. — надломленный голос звучит тихо, точно в мольбе. — Почему?.. Ты же знал, что я всё ещё... — последнее омега говорит куда-то в грудь Намджуну, не в силах вынести его пристального, обеспокоенного взгляда.       Альфа медлит, прежде чем открыть дверь машины и аккуратно усадить Юнги, а после залезть самому. Омега больше не решается касаться Намджуна, пугается долгой паузы. Мнёт края футболки пальцами, умоляя их не тянуться к альфе. Что, если его сейчас отвергнут, посмеются над чувствами, скажут, что он сам выбросил шанс быть вместе? Сердце противится подобным мыслям, уверяет, что подобного между ними даже в следующем воплощении быть не может. — Я не отпускал тебя, чтобы забирать, — большие ладони оказываются на раскрасневшихся щеках Юнги. Слова мурашками расползаются по коже омеги, точно хотят сбросить с тела тяжесть гнетущих мыслей. Намджун за бедра к себе Юнги тянет, перекидывая его ноги на свои колени. Альфа уверен — эта близость даст больший вес его словам, покажет омеге, что он не сможет его отпустить навсегда. Намджуну такая пытка неподвластна, он не сможет без своей сладости, не хочет без неё. Это против его природы, которой он давно отдал власть над собой, доверившись уверениям в правильности происходящего.       Слова альфы звучат серьёзно, а Юнги в недоумении смотрит на него, стараясь дрожь рук спрятать в кулачки. — Ты хотел время, чтобы разобраться в себе, — альфа каждый сантиметр любимого лица в себя впитывает, понимает, что скучал куда сильнее, чем казалось, по бедру омеги ладонью водит, успокаивая. — И я дал его тебе, — он улыбается так, как может улыбаться только тот, кто безоговорочно доверяет, знает, что не предадут. — Я знал, что рано или поздно ты поймёшь, что я был рождён для тебя, а ты — для меня, — а после лёгким поцелуем закрепляет свои слова, словно даёт обещание, что так будет до самого конца. — Я для тебя, — в губы напротив повторяет омега, как заклинание. Он понял это давно. И именно это притяжение заставило сбежать Юнги, так и не разобравшись в себе. Именно оно напугало своим масштабом, подобно цунами, грозилось снести всё на своём пути, вывернуть привычную жизнь наизнанку. Струсив тогда, он смог набраться за годы разлуки недостающей ему смелости, чтобы наконец понять всю необходимость быть вместе с этим человеком.       Он нуждается в связи с Намджуном, и, если она предвещает разруху, Юнги готов всё заново отстроить, зная, что рядом будет тот, кто подаст руку, поможет подняться, верно подставляя своё плечо.       Омега в руки просится, льнёт всем телом, тихо поскуливая. Ему необходимо на своём теле ощутить руки, в кольце которых наконец сможет ощутить себя в безопасности. Легко подхватывая за талию Юнги, Намджун сажает того к себе лицом на колени. — Прости, — шёпот омеги в тишине машины кажется громким, режет окружающее их безмолвие, нарушаемое лишь гулко бьющимися сердцами. — Прости меня за трусость, — ещё тише в самые губы. Альфа простил давно. Как он не мог, это ведь его омега, его смысл, его свет? Он простит, даже если из рук Юнги смерть придётся принять. — Ты вернулся, — глаз от родного лица не отрывает, всё насмотреться не может, не верит, что дождался момента, когда имеет возможность так близко быть к тому, ради кого готов весь мир в подношение превратить. — Мне больше ничего не нужно, — во взгляде омеги отклик своим словам ищет. Хочет увидеть в них подтверждение такой же сильной привязанности, необходимости быть рядом. Видит. Юнги дрожащие губы поджимает, корит себя за то, что боль причинял всё это время, но от сказанного внутри что-то клокочет, а после вопит во всю, требует показать свою взаимность.       Омега целует губы напротив резко, смазанно, точно впервые. Не может отказать омеге внутри, рвущемуся к своему альфе, как и он сам. Контролировать себя Юнги перестаёт, полностью доверяясь Намджуну и его, кажется, вездесущим рукам, в которых омега растекается подобно маслу на солнце. Смазка вот-вот пропитает не только бельё, но и джинсы, позорно выдавая, насколько сильно тело омеги нуждается в своём альфе. Если Намджун ничего не сделает в скором времени, Юнги клянётся, что своими же пальцами трахнет себя на глазах у альфы.       Доходя до пика возбуждения, омега прикусывает чужую губу, отстраняясь, чтобы перевести дыхание. У Намджуна взгляд голодного зверя, точно в гон, отвести его от Юнги, так греховно сейчас облизывающегося, выше самообладания альфы. В голову бьёт только одна мысль: «он только для меня», заставляет его слюной давиться от вида разнеженного омеги.       Притягивая за ягодицы к себе Юнги ближе, Намджун крепко смыкает ладони, позволяя им вдоволь насладиться мягкостью, губы смыкает на нежной шее, пробует на вкус, упиваясь концентрированным сладким запахом. Омега трётся о чужой пах, требует большего незамедлительно, терпеть уже сил нет, а одежда так некстати липнет к телу, сковывает движения.       Джинсы омеги как-то сами собой пропадают с тела, а под бельём тёплая рука Намджуна находит себе место. — Такой мокрый для меня, — альфа меж пальцев смазку растирает, оглаживает колечко мышц, пока Юнги в нетерпении ёрзает на месте.       Намджун дразнит, уверен, что в омеге ничего не поменялось и он всё так же это любит, как и прежде. Внимательно всматривается в лицо Юнги, крепко цепляющегося за его плечи, пока проталкивает первый палец наполовину, хочет каждой эмоцией омеги насладиться, как следуя его подготавливая для себя.       Юнги рот приоткрывает, он краснеет слегка, понимая, что у альфы вопросы в голове красным всплывают, видит это по нахмурившимся бровям. Второй палец входит легко, как и третий, после чего Намджун рычит, наскоро расстегивая ремень на штанах. Головой думать альфа уже не может, бразды правления давно зверю внутри отдал, который с ума сходит от подозрений. Его омегу кто-то трогал до него, но посторонний запах отсутствует, что вводит в ступор зверя, не понимающего, как такое возможно.       В Юнги он входит резко, тут же делая несколько глубоких толчков, из-за чего тот болезненно вскрикивает и жмурится. Омегу хочется наказать, показать, кто имеет право к нему прикасаться, но единственное, что может себе позволить Намджун — ещё несколько грубых движений в Юнги, сопровождающихся звонкими шлепками. Пальцы крепко удерживают тонкую талию, поднимая лёгкое тельце навстречу собственным толчкам.       В голове пытается сообразить, где упустил момент, в котором его омега нашёл ему замену. Как мог не узнать, следя за каждым его шагом? Он был растянут, и это могло значить только одно... — Кто? С кем ты спал? — от произнесённого выть хочется. Всё нутро сжимается от отчаяния, от осознания того, что кто-то посмел тронуть принадлежащее ему. Злиться на Юнги себе не даёт, боится сделать что-то непоправимое. Каждый должен был знать, что к омеге Ким Намджуна доступ закрыт, а на бесстрашных альфах он не поскупится выместить свою ярость.       Он обязательно узнает, кто осмелиться на подобное мог. Воображение уже подкидывает сцены, в которых он своими руками чужую жизнь из грудной клетки вырывает, и с места не срывается на поиски только потому, что в руках омегу держит, не представляет себе возможным отказаться от этого ради того, кто в конечном итоге своё получит сполна. — Шуки-и, — скулит в шею альфы Юнги, пытаясь удержаться на весу за шею Намджуна от быстрого темпа, к которому ему не дали времени привыкнуть.       А у альфы выдох облегчения рвётся наружу. Его малыш до сих пор пользуется игрушкой, купленной им в день, когда он уезжал с отцом в Японию на несколько дней по делам, не желая, чтобы омега скучал в его отсутствие. За внезапную вспышку ревности себя не винит, понимая, что переполненный желанием к этому омеге рассудок теряет, не в состоянии пользоваться рациональным мышлением, поддаётся инстинкту присвоить, пометить своё.       Омега приехал сюда, вероятно, сразу после того, как играл с собой, оттого так хорошо растянут был до сих пор... Приехал в место, в котором был их первый раз. Не зная, как по-другому это трактовать, Намджун воспринимает всё, как ещё одно подтверждение тому, что Юнги нуждался в нём, скучал. — У меня... никого... не... — договорить он не успевает, давясь собственным стоном. Омега спину выгибает, чтобы член альфы прошёлся по чувствительному месту ещё раз.       Намджун, руками окольцовывая талию и спину Юнги, в себя вжимает хрупкое тело, носом утыкаясь в его шею. Запах настолько густой, яркий, заполнивший машину до краёв, что в нутро забивается, обещая привыкание вызвать. Как он жил без него до сих пор — непонятно. Наверняка держался лишь на том, что мог наблюдать за омегой хотя бы со стороны. Только сейчас понимает, как этого было мало. Сам того не осознавая, альфа дышать свободно не мог, пока его омега был не рядом.       Толчки постепенно замедляются, пока и вовсе не останавливаются. Оба дышат тяжело, почти загнанно. В чём дело, Юнги не понимает, возбуждённый разум требует скорейшего продолжения, хочет достичь желаемой разрядки. Он пытается двигаться сам, пока его не фиксируют на месте, останавливая. Дыхание альфы на шее ощущается жаром, провоцируя лёгкую дрожь предвкушения. Юнги не пытается нарушить тишину, понимает, что альфа хочет что-то сделать, сказать. Ждёт, щекой прижимаясь к чужому виску, стараясь отдышаться. — Не уходи больше, — голос Намджуна надломленный, оттого тихий, просящий. — Я так устал без тебя, что, кажется, сойду с ума, если это продлится ещё хоть немного, — Юнги на откровение ладонями лицо альфы поднимает, заглядывает в покрасневшие глаза. Такого его он видит впервые. Неужели действительно альфа чувствует всё то же самое, что и он тогда, когда решился уйти, боясь, что не сможет получить в ответ то, что горело в собственной груди? Выходит, его побег был бессмысленным, принёсшим боль им двоим. Если бы только можно было что-то вернуть, поговорить тогда о своих страхах, объясниться... По своей глупости Юнги упустил столько времени в разлуке с тем единственным, кто мог любить его именно той любовью, о которой в сказках пишут.       Намджун преданно на омегу смотрит, всё ещё сжимая его в руках. Позволь ему кто время остановить, альфа бы это сделал прямо сейчас, чтобы навсегда остаться в этом моменте, когда он чувствует, что Юнги теперь насовсем рядом, сам к нему пришёл. Так и остался бы сидеть тут, только бы всегда перед собой видеть этот растерянный, влюблённый взгляд, полный взаимности и теплоты. — Прошу, сладость, останься со мной, — Юнги словно к оголённой душе дали прикоснуться. Он и не смог бы больше уйти, не сейчас, когда вновь хочется в будущее заглянуть, убедиться в хорошем конце. — В следующий раз не отпускай, — в самые губы, так, чтобы даже тишина не услышала.