Кайенский перец

Видишь, скажу я, сколько твоей смерти у меня в саду, а ты все еще жива. Лена Элтанг «Каменные клёны»

      Акане когда-то плакала. Закрывалась в своей комнате и сидела очень-очень тихо, но Сейшу, каждый раз тонко чувствующая охватившее её душу ненастье, подходила к двери, прислушивалась и различала едва слышные всхлипы и вопросы, обращённые к пустоте, с которой сестра коротала время.       Сейшу не хотела подслушивать, и не в своё дело лезть тоже не хотела, но, становясь таким образом невольным свидетелем чужого страдания, она не могла заставить себя отойти от двери, словно знала заранее, что в будущем её ждёт нечто подобное, и за этой дверью скрывается хоть какая-то возможность научиться тому, как следует противостоять своему собственному горю.       Однажды она постучала. Акане откликнулась сразу же, открыла дверь и, увидев за ней Сейшу, вроде бы… обрадовалась. Впустила её в комнату и сразу обняла.       — Ты была мне так нужна, — сказала, а потом попросила: — Пожалуйста, побудь со мной немного?       Одиннадцатилетняя Сейшу не поняла толком, зачем она была нужна, но всё же вошла в комнату и притворила за собой дверь. Почему-то ей захотелось ещё и шторы задёрнуть, чтобы спрятать, отгородить от всего мира Акане, совершенно несчастную, вытирающую слёзы со щёк, но всё же улыбающуюся своей младшей сестре.       — Почему ты плачешь? — спросила Сейшу, усаживаясь рядом на кровать.       — Потому что… — ей трудно было даже слова произносить, но Сейшу знала, что Акане всё расскажет. А сама плакать больше не станет. Нет, точно не станет. — Бывает, нас оставляют люди, которые были нам дороги. Бывает, они оставляют нас внезапно. Бывает, они сами забывают слова, которые говорили нам когда-то, а взамен говорят что-то совершенно другое, неправильное, некрасивое. Бывает, они поступают с нами совсем не так, как мы того заслуживаем. Иногда это может убить. Иногда это может только ранить. И очень сложно угадать, когда тебя ранит, а когда убьёт. Понимаешь, Сейшу?       Сейшу хотела сказать, что не совсем понимает, ведь у неё было всего четыре близких человека — Хаджиме, Акане и мама с папой, и ни от одного из них она не ожидала ничего такого, о чём пыталась сказать сестра. Всё равно кивнула, и Акане погладила её по голове, а затем взяла в свои тёплые мягкие ладони её руку.       — Ты молодец. Ты из всего выберешься, не то, что я. Меня вот почти убили, я ведь… оказалась слабовата. Сейшу, послушай меня сейчас очень внимательно. Что бы тебе ни говорили и ни делали — плохого или хорошего — самые родные люди, ты не принимай близко к сердцу, ладно? К хорошему не привыкай и из-за плохого не расстраивайся, потому что всё в итоге пройдёт: слова-пустышки, поступки-пустышки, люди-пустышки. Поняла, Сейшу? Поняла меня?       — Я поняла. Я не буду расстраиваться.

***

      Плачут от сильной боли, от страха, от горя — это Сейшу знала точно, но тогда решила, что Акане плакала всё же без особой причины.       Теперь она уверена — причина была. Одна из тех причин, о которых не распространяются, о которых не рассказывают даже самым близким. Особенно самым близким.       Тем же вечером после подработки она закрывается в своей комнате, как Акане когда-то. Выключает свет. Думает поплакать тоже. Снова. Второй раз за день, будто первого, когда она рыдала при Хаджиме, недостаточно.       Снова. Снова. Снова.       Снова вспоминает до мелочей произошедшее днём и зажмуривает глаза.       Подобное из головы просто так не выбросить, как ни старайся. Она уверена: этот день навсегда останется для неё таким — с холодным осенним солнцем, стыдом — нет, позором, — смятым одеялом и аккуратно сложенной на стуле одеждой, белыми занавесками, тёмно-серой расстёгнутой толстовкой, сквозняком по голым ногам.       Она ложится на постель и ждёт, что слёзы, обида, отчаяние — всё это выйдет как-то само вместе с бестолковой истерикой, которой раньше она не позволяла себе ни разу. Это ведь просто. Это должно было быть просто. Лежи и лей слёзы — что сложного? Но ей почему-то не плачется и в подушку не кричится. Сейшу старается, выдыхает резко до спазмов в груди, пытаясь вызвать слёзы — не получается, — где-то на пути от сердца к глазам они затерялись, застряли тромбами, и наружу никак. Она поворачивается на бок, смотрит на фотографию, что стоит на тумбочке. В комнате мрачно, и фотография мрачная (её, кстати, вместе с ещё несколькими отец принёс с работы, потому что больше никакой вещественной памяти об Акане не сохранилось), на ней Сейшу еле различает себя, совсем ещё маленькую, в светлых шортах и рубашке с рукавами-фонариками, и Акане — ей здесь лет четырнадцать, но она уже очень взрослая и взгляд у неё почти как у мамы.       — Я люблю тебя, — Сейшу касается кончиком пальца её лица, гладит по щеке, по волосам, будто поправляет неровно упавшую на лоб прядку. — Я люблю тебя. Я. Люблю. Тебя. Люблю. Люблю. Люблю! Ты ведь знаешь, как сильно я тебя люблю. За что же ты меня ненавидишь? Почему, уже умерев, ты не можешь окончательно покинуть всех нас?

***

      Несколько дней подряд она пропускает учёбу. Днём отсиживается дома, припрятывая телефон в шкаф, чтоб не видеть ни сообщений, ни звонков от Хаджиме. Вечера коротает в мастерской. Она для себя решила — главное пережить первые дни, первые недели… первые месяцы.       Ну, не годы же уйдут на то, чтобы забыть человека?!       Не годы.       Сейшу умница, Сейшу сильная, Сейшу справится максимум за месяц.       Тоска и одиночество доканывают её гораздо раньше. Однажды она не выдерживает и приходит в мастерскую не вечером, как обычно, а среди дня.       — А у меня сегодня выходной, я одна из группы все предметы закрыла, поэтому могу вообще до нового года не ходить, — заявляет сразу с порога. — Решила — чего дурака валять? — лучше тут побуду. Тем более мне нужны деньги на новую куртку, и ботинки, и ещё… у тебя же есть какая-нибудь работа для меня?       — Есть-есть, работы всегда полно, — кивает Дракен, удивлённый больше её словоохотливостью, чем внезапным появлением.       Сейшу знает, что сейчас самое лучшее — поговорить о погоде, посмеяться над шутками, поспорить насчёт того, что купить на ужин, пару слов сказать про учёбу — в общем, поддержать беседу. И она эту самую беседу поддерживает изо всех сил, чтоб Дракен ничего не заподозрил и с вопросами приставать не стал. Ему она бы всё, что угодно, рассказала. Всё, но не это.       Не это.       Разговор иссяк сам собой, и Сейшу, сидя спиной к Дракену, но иногда оборачиваясь, чтобы поискать нужный инструмент в его коробке, тихо радуется, что один лучший друг у неё всё же остался, и осталось самое уютное на свете место — эта мастерская, куда она может прийти в любое время, чтобы за работой хоть ненадолго забыться.       — Дракен, я спрошу кое-что? Только это очень личное.       — Ну, спроси. Ответ не обещаю.       — А у тебя бывало, что ты без человека своей жизни не представлял, но и рядом с ним быть не мог?       Дракен усмехается, но ему, конечно, не смешно. Он молчит некоторое время, постукивает гаечным ключом по краю пластиковой коробки, а потом легонько толкает Сейшу локтем.       — Повернись-ка, покажу кое-что.       «Кое-что» — фотографии в телефоне. Дракен листает очень медленно, чтобы Сейшу успела рассмотреть каждую. На них светловолосая улыбчивая девушка в школьной форме. Чаще всего она с самим Дракеном, но некоторые снимки сделаны им явно без её ведома.       — Это Эма. Её уж года четыре как нет, а я вот каждый раз открываю эти фотографии, смотрю на них, и кажется, что она живая, что позвонит сейчас, напишет чего-нибудь… хоть бы написала. Она ж мне часто писала раньше — то погулять звала, то спрашивала, можно ли зайти. Я поначалу внимания старался не обращать, хоть она мне и нравилась. Оправдывался тем, что ещё успею, она ведь никуда не денется. Не денется, ага… Однажды она написала, мол, надо поговорить про нас. Так и написала — «про нас». Я сразу понял, что к чему, но ей ответил: потом поговорим. Испугался, понимаешь? Так и тянул — всё потом и потом, потом и потом, потом и потом. А потом её не стало. Так она и не узнала, что я её люблю.       Сейшу думает: сама-то она успела всё, что могла — сказала лучшему другу о том, что безнадёжно в него влюблена, и сразу же этого лучшего друга потеряла. Всё успела, только от этого ей не легче. Дракену вот тоже наверняка от её бестолковых утешений легче не станет, но она садится поближе, прислоняется к его плечу и, глядя на фотографию Эмы, говорит то, во что сама искренне верит:       — Она и так знает это, Дракен. Мёртвые всё знают про нас, для них наши души, как на ладони.       — Правда? Хорошо, если так. Потому что я в первые недели после её смерти думал, что вот-вот настанет день, когда сам к ней сорвусь и скажу то, что не сказал. — Он проводит ладонью по лицу, будто стирая внезапно нахлынувшие воспоминания, убирает телефон в карман и, как-то неловко приобняв Сейшу за плечи, улыбается натянуто. — Ну, а ты чего приуныла? Сестру вспомнила?       — Ага.       И ей бы сейчас отложить дурные мысли на потом, улыбнуться ему в ответ и сказать, чтоб воду на чай поставил, пока она сбегает в соседний магазин. Но Сейшу жалеет о том, что на её вопрос он не ответил. Просто понял её не так. Без сестры она жить могла — давно научилась, а вот без Хаджиме не живётся, не спится, и даже дышится с трудом. И кажется, что из всех горестей эта — самая страшная, потому что, пока он имя Акане помнит, другому имени в его душе места нет.       — Дракен, а если случится так, — осторожно начинает Сейшу, — что тебе встретится человек, похожий на Эму, ты попытаешься её… ну, заменить этим человеком?       Только произнеся это вслух, она поняла, какую глупость сказала. Это же Дракен. Он честный, сильный, и характер у него твёрдый, как камень. Ну не тот он, совсем не тот, кто будет искать замену или пользоваться той заменой, что под рукой имеется. Но он вдруг задумывается — он слишком надолго задумывается для такого простого вопроса, и Сейшу, из-за неловкости пряча от него взгляд, всё же смотрит исподтишка и замечает на его лице лишь смятение.       — Вопросы у тебя, конечно… Я так сразу и не отвечу. Давай позже поговорим об этом?       Она кивает, но про себя решает, что больше они говорить о таком не будут ни-ког-да.       — Так, я доделала. Надо бы прокатиться, проверить, всё ли нормально.       Она и куртку успевает накинуть, и тянется за шлемом, но Дракен останавливает её.       — Я сам, Сейшу.       — Да ладно, чего ты? Я же могу.       — Сказал ведь, сиди на месте. Не хватало мне ещё, чтоб и с тобой чего случилось.       — А?       — Сиди, говорю. Я всё сделаю.

***

      Никогда длится до половины третьего ночи — именно в это время Сейшу получает от Дракена сообщение с ответом на тот её неудобный вопрос.       я попытаюсь       я попытаюсь, Сейшу, потому что я обычный человек       и ещё потому что я её люблю       я бы может и попытался отвыкнуть от неё       забыть       но у меня ведь даже её кофта осталась       она забыла как-то       иногда достаю, смотрю, хочу отнести, её ведь вещь       а потом вспоминаю, что некому уже       так что да       я бы попытался заменить её       наверное и заменил бы на время       себя обмануть чтобы       Сейшу уверена, что такие вещи пишут — не говорят, а именно пишут, — только ночью. Ночи и существуют для откровений, признаний, прощений и прощаний — в общем, для тех разговоров, которые днём глаза в глаза не ведут. По крайней мере завтра ни она, ни Дракен друг другу и вида не подадут, что разговаривали ночью.       Дракен человек. Хаджиме человек. Акане человек. Сейшу тоже человек. Каждый человек заслуживает того, чтобы в нём нуждались. Но вот имеет ли она право требовать от Хаджиме, чтобы он в ней нуждался? И правильно ли поступает, наказывая его своей обидой и молчанием, хотя сама говорила, что их дружбу ничего не разрушит? Она ведь пообещала, что они в любом случае останутся друзьями. Он поверил. Она, выходит, обманула. Но почему так горько сейчас именно ей?       Сейшу думает с минуту, а потом отвечает:       

когда кому-то нужно тело без одежды — это не любовь       любовь — это когда берегут одежду, в которой и тела уже нет

      И тут же получает ответ, который заставляет её улыбнуться:       нихуя себе ты ночной философ       И спустя некоторое время:       значит, это нормально, Сейшу?       я не схожу с ума?

      конечно, нет

      у меня ведь тоже очень много вещей Акане

      Сейшу врёт. Никаких вещей сестры у неё не осталось, да и, будь они, она бы своими руками утрамбовала их в коробки, оттащила под мост и сожгла — не явив этим самым свою ненависть или зависть, нет, таким образом она попыталась бы освободиться. И Сейшу также уверена, что, покинь вдруг она этот мир, Хаджиме её одежду хранить бы не стал.       Ну, не стал бы он… точно не стал. Сжёг бы тоже вместе с памятью и тихонько сказал бы, что готов отпустить.

***

      — Опять скажешь — выходной у тебя? — спрашивает Дракен, встретив Сейшу в мастерской ранним утром следующего дня.       В его взоре недоверие так и сквозит, в голосе тоже, но Сейшу отвечает, как ни в чём не бывало:       — Ну да, я ж с учёбой разобралась.       — Правда, что ли? А чего тогда твой дружок про тебя спрашивал? Говорил, на учёбе не появляешься, на звонки не отвечаешь. Испереживался, мол, весь. Несколько минут назад тут был. Приди ты немного пораньше, встретились бы.       — И что ты ему сказал? — шепчет она.       — Ничего. Послал куда подальше. Или не надо было? По лицу твоему вижу, что не стоило. Ну, чего примолкла-то? Хоть словечко ляпни.