Кайенский перец

Я предложила отцу назвать усадьбу Клёны, но он сказал, что клён — слабое дерево, и добавил слово каменные. Вот и ты, Саша, с виду каменная, а внутри у тебя слабое дерево, хотя мы с папой положили тебе листья боярышника в колыбель, и ты должна была вырасти задирой и сорвиголовой. Лена Элтанг «Каменные клёны»

      Когда в первый раз Сейшу сказала о том, что хотела бы уберечь его — вот прямо так, честно и не подбирая слов: «Я бы от чего угодно тебя уберегла, если бы ты дал мне такую возможность» — он посмеялся. Обнял её, застывшую, скованную, как цепями, плохими мыслями и плохим предчувствием. Обнял, неудобно подсунул прохладную ладонь ей под рубашку и под резинку короткого спортивного топа, а потом, прижавшись губами к её щеке и уже не отрываясь, проговорил:       — Тебе это делать не нужно, Сейшу. Я сам буду беречь тебя. Обещаю.       Она замотала упрямо головой, не поддаваясь ни обещанию, ни прикосновению: схватила его руку за запястье и убрала прочь, хоть сама в этот момент чувствовала, будто собственную кожу с живота и груди отдирает — до того мучительной была тоска по каждой от него ласке, в особенности, когда он рядом находился, так близко, так болезненно близко.       — Ты не понимаешь…       — Понимаю.       — …и совсем меня не слушаешь…       — Слушаю.       — …а я знаю. Я знаю, Хаджиме. Твои новые друзья — бандиты. Этот Манджиро — да на него один раз посмотришь и поймёшь, что лучше с ним никогда не связываться. И дружки его — один другого хлеще. Тебя ведь подставят, Хаджиме, подставят, обманут, убьют в конце концов! Не они, так кто-нибудь ещё из-за них, из-за них, из-за них. Неужели не ясно, а? Неужели не ясно, что я… что я не смогу без тебя.       Не сможет — она уверена. Не сможет до тех пор, пока будет скидывать с ног туфли, чтобы быть одного с ним роста в любой момент, когда ему захочется её поцеловать. Не сможет до тех пор, пока он вот так будет держать в ладонях её лицо и каждым невесомым прикосновением — к губам ли с крошечными трещинками, к светлым ли бровям и ресницам — станет доказывать, что любит её, непривлекательную и слишком уж сильную для девушки.       — Ты без меня и не останешься. Никогда не останешься. И потом — ты ведь сама в группировке. Пришла сюда по своему желанию. А помнишь, как я просил тебя не делать этого? Помнишь? Ты разве послушала меня?       — Хаджиме, это же вообще другое. Для меня это была необходимость, а ты сейчас…       — Успокойся. Всё со мной будет в порядке. Поняла меня, Сейшу?       — Поняла.       Против Хаджиме спорить она не умеет. Так и не научилась. И бороться с ним смысла нет. Это в зале и в группировке она — один из лучших бойцов, и выйти готова к любому противнику. С Хаджиме она совсем, совсем, совсем другая — искренне верящая его голосу, когда он шепчет ей на ухо одно и то же слово — «Красивая», и его рукам, когда он вынимает одну за другой шпильки из косы, узлом собранной на затылке, а затем освобождает волосы, расплетает, тянет в стороны пряди и в конце концов с тяжким прерывистым вздохом зарывается в густые мягкие волны пальцами и лицом.       Она даже не сразу услышала, как кто-то крикнул, что собрание начинается, а, когда услышала, поняла, что голос прозвучал слишком близко, и сделать вид, что ничего не происходило между ней и другим членом группировки, она не успеет. Да и не нужно это никому, про них и так уже давно все знают, хорошо ещё, что пальцами не показывают — но такого Сейшу бы и не допустила. Со временем она добилась того, чтобы её здесь уважали, не словом, а делом доказывала, что она, хоть и девушка, ничем не хуже любого другого бойца из банды. Но и не лучше. Наравне. Да, наравне со всеми. Наравне со всеми на спаррингах во время тренировок. Наравне со всеми в поту и в крови после каждой драки. Своя. Вот только каждому рот не закрыть, Сейшу это и сама понимала, поэтому регулярно слышала занимательные истории с ней в главной роли — пересказанные по несколько раз, они обрастали такими подробностями, что в итоге уже ничего общего с реальностью не имели, однако, продолжали развлекать всю группировку.       — Инуи, патлы прибери, — сказал Тайджу перед самым собранием, мельком глянув на неё.       Он в своё время и так с трудом смирился с тем, что один из его подчинённых отказывается носить обувь, как у всех остальных, и вместо ботинок таскает всегда только туфли с очень громкими стучащими по полу каблуками, а ещё у этого подчинённого есть хоть и небольшая, но порой вполне заметная грудь, задница, да и сам из себя подчинённый — ну, баба бабой — вот только серьёзный не по-бабски, и не по-бабски же преданный и ответственный, хоть в пример ставь каждому из группировки. Но и этого-то сделать нельзя, сразу заговорят о том, что командир размяк и повёлся на нежное личико и длинные ноги. Вот и приходилось скупо хвалить её только за какие-то особые заслуги. В общем, сложно, сложно ему было привыкнуть к ней. Поэтому Сейшу лишний раз старалась не смущать его другими признаками присутствия женщины в группировке.       Она, заняв обычное место за спиной командира, принялась по-быстрому заплетать волосы в слабую косу, в то время как Хаджиме стоял рядом, совершенно счастливый и, кажется, вообще ничего не стеснялся.       Он набросил на её плечи форменный плащ, ведь свой она оставила в мастерской. Этот жест для остальных не остался незамеченным — с разных сторон тут же донеслись смешки, но для Хаджиме их как будто мало было, потому что он тут же приобнял её за талию.       — Ты что творишь, а? — шикнула на него Сейшу. — Убери руку.       — Да ладно тебе.       — Убери руку, сказала, я из-за тебя со стыда сгорю.       — Только со стыда? Ну хорошо, я подожду чего-нибудь другого.       Сейшу кое-как пыталась избежать прикосновений и поглаживаний, которые даже через плащ и рубашку ощущались очень остро, но в итоге он только ещё крепче прижал её к себе.       — Ты бессмертный, что ли?       — Ага, вообще пиздец, — нагло улыбнулся Хаджиме, довольно ощутимо шлёпнув её ладонью пониже талии. — Да стой ты спокойно, Инупи! — Кто-то присвистнул в толпе, и Сейшу отвернулась, пряча лицо и упираясь подбородком в плечо бывшего лучшего друга. Как же хорошо, подумала она, что Тайджу этого ужаса не видит, потому что стоит к ним спиной.       — Ты получишь после собрания, Коко. Я обещаю, ты у меня получишь.

***

      Получил он лишь её молчаливое согласие на вечернюю прогулку. Получил, сладко и долго поцеловав в щёку — будто знал, что именно от таких поцелуев у неё горит в груди, и голова кружится. Сейшу и сама не могла объяснить, отчего это — то ли из-за воспоминаний о тех временах, когда Хаджиме ей был просто другом, и целовал редко и по-дружески, то ли из-за того, что нежности от него в этот момент было больше, чем желания, которого она почему-то боялась. Чуть позже, когда они сидели в кофейне, он поцеловал Сейшу ещё раз — придерживая двумя пальцами её подбородок, мягко прижался губами к щеке всего на несколько мгновений, потому что почти сразу их прервала деликатным покашливанием официантка, пытающаяся рядом с этим поцелуем уместить ещё и чашечки с кофе.       — Опять кормишь меня углеводами на ночь, — улыбнулась Сейшу, взяла ложку и подвинула к себе блюдце с красивым пирожным, таким редким для неё и оттого таким любимым, шоколадным с жидким карамельным сердечком внутри. — Скоро ни в одну дверь не пролезу.       — Оно ведь совсем маленькое, Сейшу. Ну, крошечное. — Сказал Хаджиме, и затем, будто вот-вот вспомнил: — Вчера родители уехали. Может, зайдём потом ко мне?       Она, конечно, знала, что означает этот вопрос, и знала также, что Хаджиме его однажды задаст, вот только ответ заранее придумать так и не смогла.       — Я не думаю, что у меня получится сегодня… — медленно начала она, крепко, до боли, сцепляя пальцы под столом, и сама смотрела на что угодно, но не на Хаджиме. — Дело в том, что завтра у меня сложный день в универе. И у тебя, кстати, тоже. Нужно подготовиться к практике и… словом… сейчас не лучшее время для такого… для таких… для этого.       — Ты не хочешь? — вот ему запросто удалось облечь все невысказанные причины в слова. В пару слов.       — Не хочу, — выдохнула Сейшу и с горечью поняла, что для него это прозвучало не так, совсем не так, как она чувствовала сама.       — Я знал. Это из-за него?       — Из-за кого?       — Из-за друга твоего. Или кто он там тебе?       — Я всё ещё не понимаю, кого ты имеешь в виду.       Поняла. Конечно, поняла. Потому и потянулась рукой к его руке, но даже коснуться не успела — он свою почему-то отдёрнул.       — Не придуривайся, Сейшу. Про Дракена твоего я говорю. Про Дракена.       Она бы, может, и захохотала во весь голос, вот только этот анекдот ей уже порядком надоел.       — Хаджиме, ты неправ. Дракен тут совершенно не при чём.       Он кивнул несколько раз, скривив губы в усмешке, а потом посмотрел с вызовом ей в глаза.       — Но он тебе нравится, я знаю. И ты ему нравишься. Ты спишь с ним? — он, наверное, и не знал, что этим вопросом почти её раздавил.       — Был бы кто другой на твоём месте, он бы со мной уже не говорил. Но у тебя есть возможность обдумать свой вопрос и решить, действительно ли ты так хочешь задать его ещё раз. Иначе я тебе всё-таки врежу. Ещё и за то, что творилось на собрании. Церемониться не стану, ты знаешь.       Она бы не стала, он знал, поэтому решил попридержать коней и заговорил почти умоляюще:       — Сейшу, я же вижу, как он на тебя смотрит. Ещё и трогает тебя. А ты ходишь постоянно полуголая на этой своей работе! С ним!       — Чего? Хаджиме, ты совсем с ума сошёл? Никто меня не трогает, и полуголая, как ты выразился, я не хожу.       Он упрямо тряхнул головой и упёрся взглядом в стол — как ребёнок, подумала было Сейшу, она бы даже улыбнулась этой его привычке, если бы не знала, что он говорит всерьёз.       — Ходишь! Я видел, недавно заходил к тебе на твою эту работу, чтобы отдать конспект, и на тебе было… было, ну, то, красивое, что сейчас вон, под рубашкой, ты в этом и на тренировки свои ходишь. А твой Дракен неделю назад в зале…       — Неделю назад в зале мне свело плечо, и он просто помог, размял, чтоб потом не было проблем, — быстро ответила Сейшу, пока он не наговорил лишнего. — Не было ничего из того, о чём ты думаешь.       — Ну так давай найду массажиста, чтоб никто больше тебя не лапал!       — Нет, это дорого. К тому же мне нужно было только один раз.       — Ты могла бы попросить кого-нибудь ещё, — не унимался он.       — Кого, например?       — Кого-нибудь… кого-нибудь… кого-нибудь с вагиной.       — Нет, не могла, потому что в тот момент с вагиной там была только я, уж извини! — выкрикнула Сейшу и сама себя испугалась. У неё ведь даже вспомнить не получилось, когда в последний раз вообще повышала голос. — Прости. Ты меня своей ревностью с ума сведёшь. Буду благодарна, если ты тоже извинишься.       Сейшу глянула с огромной надеждой на то, что вечер ещё может снова стать таким, каким был ещё каких-то пятнадцать минут назад, но в ответ вместо извинений получила вновь совсем не то, что хотела слышать:       — Так у тебя было с ним что-то или нет?       — Я не стану отвечать на этот глупый вопрос.       — Ясно. И да, я знаю, что ты собираешься переезжать, Сейшу, твоя мама сказала на днях. А ты даже словом не обмолвилась об этом, и теперь я понимаю, почему.       Она и рта раскрыть не успела, увидела только его спину, затем хлопнувшую дверь кофейни. А ещё сочувственный взгляд той самой официантки, которая недавно наблюдала совсем, совсем другое между ними. Сейшу перевернула свой телефон экраном вверх, чтобы не пропустить сообщение или звонок от него — она знала, что, вспылив, Хаджиме сразу же жалеет о сказанном и сделанном. Не в этот раз. Кофе стал совсем холодным, а от него ни слова.       — Извини, шоколад с солёной карамелью, сегодня не твой день, — вздохнула Сейшу и, разбив ложкой ломкую шоколадную корочку, встала из-за стола, взяла сумку и вышла на улицу, обещая себе по дороге домой не думать об этом разговоре, а мысленно повторить всё самое важное перед грядущей практикой от универа.

***

      Сентябрь — часть лета. Оттого так по-летнему солнце печёт в макушку, медовым загаром ложится на открытую шею да брызгает россыпью светлых веснушек на щёки и нос. Сейшу в лето влюблена, и готова все солнечные дни сложить, как одежду, ровными стопочками в шкаф, чтоб осенью и зимой доставать по одному и нежиться в них, словно в тёплом песке на побережье. Но сейчас об отдыхе даже подумать некогда, она пробегает через свой любимый парк, не глянув ни на заросший пруд, ни на скамейки в тени, ни на маленькую закусочную, в которую она обычно ходила за обедом или ужином во время работы в мастерской.       — Успела! — громко сообщает Дракену, который и так по стуку каблуков угадал появление своей напарницы; она, на ходу достав из сумки толстую тетрадь, сразу в раскрытом виде шлёпает ею о стол — этот стол, наспех сколоченный однажды, за годы в мастерской видывал всякое, но ни разу — лекции по экономике. — Ты не представляешь, сегодня такой бешенный день был. Сначала я узнала, что у меня нет допуска к практике от одного преподавателя, что-то я там ему не сдала. А практика уже завтра! Небольшая, на пару недель, но всё же. А препод этот такой отвратительный — мало того, что не мог сразу сказать, что именно у меня не сдано, так потом ещё и велел мне катиться куда подальше, мол, таким тупым спортсменам, как я, надо не сидеть без дела в универе, а в зале ногами махать, вроде от этого хоть какая-то польза будет, возможно… В итоге я за ним ходила целый час, и ещё три сидела в библиотеке. Сдала, всё сдала, допустил! А потом мне позвонили и разрешили посмотреть ту квартирку, которая мне понравилась. Помнишь, я тебе говорила про неё? Она очень уютная, она потрясающая, и стоит не слишком дорого, я потяну… А когда я ехала сюда, автобус сломался на полпути, новый ждать некогда было, пришлось бежать.       — Ты вот с этим на ногах бежала? — переспрашивает Дракен, кивая на её туфли. — Серьёзно? Вот с этим?       Он с недоверием поглядывает на это — тёмно-алые туфли с высокими тонкими каблуками — в его представлении на таких не то что бежать, даже ходить невозможно — он не раз говорил, но Сейшу только смущённо улыбалась и пожимала плечами.       Она помнит один особенный день, когда купила свои первые туфли: самые красивые, самые яркие, самые прекрасные — так казалось ей; не по размеру, пребольно, до кровавых пузырей натирающие свод стопы и сильно сжимающие мыском пальцы, блестящие глянцевым лаком и бросающиеся в глаза вульгарной розовизной — так было на самом деле. Тогда она не думала, как будет ходить в них, ведь знала заранее, что в них будет летать. То ли из-за нелепого контраста с простенькой одеждой и совершенно непримечательной, по личному мнению Сейшу, внешностью, то ли из-за того, что эти туфли в принципе ей не шли (как не пошли бы и никому другому, потому что место им — в утреннем эфире телемагазина или в бумажном чёрно-белом бесплатном каталоге), над ней насмехались — и в группировке, где она была новенькой, и в зале, куда она ходила заниматься. Но она внимания на это не обращала только из-за тех самых уродливых туфель, что казались ей невозможнейшей прелестью и невероятно сильным талисманом, который достался ей будто по чистой случайности, и которого, конечно, недостойны были её уставшие, измученные этой неудобной жёсткой обувью ноги.       Нынче другое время и другая Сейшу — повзрослевшая с тех пор, правда, совсем чуть-чуть, всего на пять лет, — но уже умело выбирающая каждую новую пару и по размеру, и по удобству, и по вешнему виду — чтоб подходили даже к потёртым джинсам, которые на ней сейчас, и клетчатой свободной рубашке, вроде бы даже мужской, купленной на какой-то распродаже. Теперь для её обуви в мастерской и место своё есть — глубокая пластиковая коробка на стеллаже на средней полке. Хотя и эта появилась не сразу. Раньше Сейшу просто оставляла туфли у стены рядом с вешалкой для одежды, но во время одной перестановки прямо на них упал стеллаж, и одна, левая, осталась с обломанным каблуком. Сейшу сделала вид, что ничего страшного не случилось, что это ерунда, и вообще — главное теперь собрать обратно стеллаж и всё, что из него вывалилось. Но взгляд у неё был такой, словно прямо в мастерской умер кто. Дракен по-доброму посмеялся, помял её плечо и пообещал, так и быть, в утешение довезти её вечером домой, а ещё починить сломанный каблук, что уж тут. С работой тогда расправились только поздним вечером. Дракен, ещё перед тем, как взять Сейшу на работу, предупредил её о том, что женских закидонов терпеть не будет, но тем вечером, усевшись на байк, оглянулся, увидел, что она сидит за его спиной, опустив голову и руки, не выдержал и сказал: «Ну ты хоть держись, а? Выпадешь же по дороге». Она не в силах была объяснять, что туфли, у которых сломался каблук, были совсем новые, а в её жизни не так уж часто появлялись красивые новые вещи. И когда Дракен через пару дней вручил ей их, целенькими и аккуратными, почти как из магазина, но с едва-едва заметным при близком рассмотрении швом на каблуке, она почувствовала себя снова счастливой, потому что к единственному её талисману вернулась сила.       — Ага, — отвечает Сейшу.       — И откуда у тебя столько энергии?       — Без понятия. Я же ещё проспала, позавтракать не успела. Думала, в универе поем, но всё так закрутилось… — Дракен понимающе кивает, протягивает ей бутерброд, предварительно отвернув бумагу сверху, на ответную благодарную улыбку даже внимания не обращает, только усмехается, когда она говорит уже с набитым ртом: — Ты меня шпашаешь.       — Я тебя знаю, — поправляет он.       Сейшу жуёт и листает тетрадь с конспектами, то и дело качает головой и морщится, в конце концов несколько раз хлопает себя по лбу и тяжко вздыхает.       — Я не могу, не-могу-не-могу-не-могу. Я паникую. Вот сейчас я точно паникую. Ничего не понимаю. А уже завтра на практику, я опозорюсь. Прав препод — я просто тупица.       Для Дракена подобное в новинку — могла бы и предупредить, а не шокировать такими речами.       — Да? Значит, у меня тут тупица работает? Рад слышать, спустя такое-то время. А утром как раз мужик приходил, притащил вон это чудовище, — стукнув локтем по столу, он указывает пальцем себе за спину, там у стены стоит мотоцикл — Сейшу таких и не видела — должно быть, он собран из нескольких других. На профессиональном языке Дракена «чудовище» равно «прелесть», Сейшу об этом знает. И сейчас, глядя на нового клиента их мастерской, думает, что он на самом деле прекрасен. — Сказал, если разберёмся с ним сегодня, заплатит в три раза больше. Я оставил было его для тебя, но куда уж тупице с таким работать…       У Сейшу от этой новости чуть глаза на лоб не лезут.       — В три раза больше? Дай его мне. Дай, пожалуйста, дай!       — Даже не знаю… ты же тупица — сама сказала.       — Нет! Я обещаю, что справлюсь, правда-правда.       Дракен делает вид, что раздумывает, а потом ставит перед ней бутылку с холодной водой и поднимается из-за стола.       — Он тебя ждёт.       Сейшу работает быстро и с удовольствием, временами, правда, бегает к столу, на котором лежит тетрадь, читает по одной страничке, а потом, уже сидя перед мотоциклом, шепчет себе под нос то, что запомнила. Но она вдруг замолкает, смотрит на пустую стену и крутит пальцами уголок тряпки, которой протирала детали и руки.       — О чём задумалась, Сейшу? — Дракен подходит к ней и легонько трясёт за плечо. — Рассказывай, что у тебя опять?       — Мы вчера поссорились.       Ей и уточнять не надо, с кем именно, потому что он и так знает, что самая частая причина молчания — её бывший лучший друг, который и не друг теперь, и вроде как всё ещё не парень, а так, некий мозгоебатель, который и в закат свалить не может, и жить спокойно не даёт — это своё сугубо личное мнение Дракен даже однажды Сейшу высказал, как раз после той истории, когда та собиралась бросить учёбу. Она честно выслушала и даже кивнула на последнюю фразу о том, что он, Дракен, только добра ей желает, но в ответ сказала: «Пожалуйста, не лезь, я уже взрослая, я сама могу со всем разобраться». А она не могла. Ну, не могла, он уверен. Правда, спорить с ней больше не стал и тему эту не трогал.       — Из-за чего?       — Да так… сказать стыдно. Из-за тебя.       — Правда, что ли? И чего я такое сделал?       — В том и дело, что ничего, а ему всё равно неймётся, — махнув рукой, Сейшу двигает коробку, на которой сидит, ближе к мотоциклу. — Дракен, ты не бери в голову, ладно? Ему всегда что-то втемяшится, и не вышибешь потом. Короче, я тебе ничего не говорила, ага?       — Ага-ага, — вздыхает Дракен. — Ты не обижайся на него, Сейшу, он же не со злости это. Вот если бы у меня была такая зеленоглазая блондинка, как у него, я б её даже из дома не выпускал, наверное.       Сейшу его слова мимо ушей пропускает, но, увидев вдруг своё смутное отражение в полированном боку бензобака, пугается. Это про неё было, что ли? Конечно, у неё светлые волосы и глаза зелёные — всё по факту, но вместе эти два слова прозвучали как-то… Сейшу даже определить не может, как именно они для неё прозвучали. Нехорошо. Нехорошо, да. Оглядывается, смотрит на Дракена исподволь, но он уже давно другими делами занят.       — Неправильные какие-то ты вещи говоришь… Обидные… — произносит очень тихо; он всё равно слышит и только усмехается, но ничего не отвечает, а Сейшу, мазнув грязной промасленной тряпкой прямо по своему отражению, начинает усердно греметь инструментами.

***

      Тем же вечером Сейшу получает сообщение от Тайджу. Собрание. Внеочередное. Всем быть срочно. Как обычно, объяснений никаких нет, и она пишет Хаджиме в надежде, что он что-то об этом знает. Но тот не отвечает, хотя сообщение прочёл, и Сейшу понимает — он всё ещё обижается на неё.       Обижается и не разговаривает, но уже на собрании за руку её берёт и держит крепко-крепко, чуть поглаживая косточку у запястья, и Сейшу успокаивается. Она вполуха слушает речь командира о том, что в этот раз они собрались, чтобы попрощаться с одним очень важным членом группировки, который был другом и братом, готовым в любой момент встать на защиту, подать руку помощи и так далее по списку, но сделал свой выбор и решил покинуть банду. Люди уходили всегда, на их место приходили новые — обычное дело, хотя сама Сейшу представить не может, что однажды по своей воле покинет группировку. Порой ей, правда, приходили в голову мысли о том, как они с Хаджиме бросят это всё, чтобы просто быть вдвоём, работать, учиться, даже путешествовать, возможно. Но эти мысли быстро улетучивались, когда Сейшу вспоминала, что она — это она, и на девушку для души и уж тем более для семейной жизни, конечно, не похожа.       — Коконой, всё, свободен, — говорит Тайджу, и Сейшу чувствует, как её тянут за руку.       До неё с некоторым запозданием доходят слова, а вот опасность потерять прикосновение сразу становится слишком явной, и Сейшу изо всех сил вцепляется в ладонь Хаджиме, чтобы хоть на мгновение его удержать.       — Я с тобой, — шепчет она одними губами. — Я с тобой пойду.       — Не смей, — отвечает он, качнув головой.       Уходит.       Уходит, оставив её с маленьким горем одну при всех.       Когда он задумал это? Два дня назад? Неделю назад? Месяц? Почему не сказал? Почему, чёрт возьми, не сказал? Неужели спустя столько лет крепкой дружбы она не заслужила того, чтобы просто знать?       В следующие десять минут, пока идёт собрание, Сейшу принимает одно из самых важных своих решений. После подходит к Тайджу и, выдохнув, говорит так, будто только сейчас её душа не металась птицей, желая то ли рвануть вслед за Хаджиме, то ли утянуть его самого обратно:       — Командир, я тоже хочу уйти.       — Чего? Инуи, ты за этим хитрожопым собралась, что ли?       — Ни за кем не собралась. Просто давно думала завязать с делами группировки и жить… жить обычной жизнью.       Враньё. Господи, какое же это очевидное враньё.       Тайджу будто уже вот-вот готов её на чистую воду вывести. Да кто угодно с этой задачей бы справился, задав ей всего-навсего два вопроса в правильном порядке.       Любишь его?       Люблю.       Точно пойдёшь за ним?       Пойду.       — Помнишь, когда ты просилась сюда, я сказал тебе, что приму только при одном условии — если не станешь ныть, что бы с тобой ни происходило.       — И я никогда не ныла, командир.       — Никогда. А вот сейчас как будто собираешься сопли развесить.       — Нет, вам кажется, — она выдерживает его долгий пристальный взгляд глаза в глаза, а сама понять не может, почему все вокруг знают её лучше, чем она сама себя.       — Ладно, Инуи, отпускаю. Пиздуй устраивать свою сладкую бабскую жизнь. Если что, проблемы какие, ты знаешь, к кому можешь обратиться.       — Спасибо вам за всё.       Следующим вечером она будет присутствовать на последнем своём собрании, попрощаются уже с ней: не с командиром отряда, а, как оказывается, просто с Сейшу, которая была…       …подругой и сестрой, готовой в любой момент встать на защиту, подать руку помощи и так далее по списку.

***

      На время практики их распределяют в разные группы, но Сейшу радуется уже тому, что они хотя бы попали в один банк, и во время перерывов она может мельком видеть Хаджиме и даже переброситься парой фраз.       — Я тоже ушла из группировки, — говорит она со слабой улыбкой и надеждой на то, что он заметит самое главное — она очень хочет помириться. — Ты всегда был против того, чтобы я там присутствовала. И вот я ушла. Новая жизнь, понимаешь? Мне хочется, чтоб она была новой…       — М, понятно. А твоя работа? — спрашивает он, приподняв бровь. — Или на неё новая жизнь не распространяется?       Сейчас он кажется ей строгим и даже суровым в чёрном костюме с галстуком и с непроницаемым выражением лица. Но она точно знает, что ответить, у неё есть оправдание, самое честное и правильное оправдание.       — Деньги нужны, я ведь решила переехать, квартиру оплачивать надо, и иметь немного про запас на всякий случай. Мне необходима эта работа.       Есть ещё причина, о которой Сейшу, правда, решает не говорить: она не может вот так бросить Дракена одного, он ведь всегда ей помогал — звонил, когда появлялась возможность подработать и находил для неё заказы, когда необходимы были деньги. Да и просто не может она так поступить с другом. Не может и всё. Сейчас в мастерской работы столько, что хоть круглосуточно сиди, и бросать Дракена одного со всем этим она не станет. Тем более у них всё ещё есть мечта — открыть магазин и заодно перенести мастерскую в помещение побольше, а не ютится в каком-то гараже, как сейчас.       — Я мог бы работать. Для нас двоих. Для нас с тобой, Сейшу.       — Я с родительской шеи слезаю не для того, чтобы сесть на чью-то ещё. Ты можешь меня понять тоже?       Он в ответ лишь молча кивнул. А Сейшу поняла, что всё-таки сказала что-то не то. Но вот что именно?       Как назло, у неё из головы выветривается всё, что она учила в течение нескольких дней, и в следующие часы Сейшу получает только постоянные исправления своей работы и выговоры. Хаджиме бы точно помог, но к нему она пойти не решается, оттого просто смотрит на разложенные перед ней документы, а слова и числа плывут перед её взором.

***

      — Это не моё. Нет. Нет-нет-нет. Точно не моё. — Шёпотом говорит Сейшу уже после того, как каторжный день в банке закончился, и она сидит за столом в мастерской.       Дракен вытаскивает из-под её локтей толстую тетрадь, разворачивает к себе и хмурится, листая страницу за страницей.       — Я даже половины из того, что ты написала, прочесть не могу. Если тебя это утешит.       Не утешает. Совсем не утешает. Сейшу закрывает лицо ладонями и теперь понимает, что зря ушла из группировки, ведь раньше она себе ни малейшей слабости не позволяла, а теперь вот из-за каждой ерунды готова разреветься. Тогда ныть ей запрещал Тайджу, сейчас никто не запрещает, и от этого ох как худо.       Вечером она запланировала перевезти свои вещи в новую квартиру, но даже переезд её теперь не радует так, как обрадовало бы хоть одно сообщение от Хаджиме.       На следующее утро она собирает в пакет тетради, которые ей давал Хаджиме для подготовки, бросает туда же ключ от квартиры с прицепленной к нему бумажкой с адресом, и записку, в которой пишет, что очень ждёт его, если он, конечно, всё ещё её любит. Перед практикой заезжает к нему домой, оставляет пакет его маме и просит передать вместе с благодарностью.

***

      Сейшу ничего не ждёт. Знает, что Хаджиме слишком прав, а она слишком перед ним виновата. Вот только сердце её всегда для него открыто. Просто открыто и всё: заходи, когда хочешь, располагайся, будь, как дома, отдыхай, тут тебе всегда рады, тут ты под защитой, делай, что хочешь, уходи, когда хочешь, и за собой можешь не прибираться. Сейшу считает, что так оно и должно быть, когда кого-то любишь. Ведь если сказал: «Я люблю тебя», то готов любить этого человека всяким — весёлым и печальным, открытым и молчаливым, обиженным, хмурым, уставшим. Любым. Иначе, зачем тогда говорить такое?       Уснуть в новом месте сложно. Стены не те. Окно не то. Даже одиночество не то — слишком тихое, потому что за стеной не слышно голосов родителей, слишком тёмное, потому что ночные шторы не пропускают света с улицы — только узкую бледную полоску под самым потолком. Сейшу ворочается с боку на бок, хоть вымоталась за несколько дней, как за целый месяц, уговаривает себя уснуть прямо сейчас, потому что завтра вставать рано — снова на практику. Даёт себе слабину и на считанные секунды задумывается о том, как хорошо было бы, если б ей не нужно было просыпаться в шесть утра. Она бы проснулась в восемь. Да, в восемь. Попила бы чаю, сварила себе каши и поела бы не второпях, а медленно, глядя в кухонное окошко на двор. Заплела бы волосы в две косы, а не в одну, возможно, даже с лентами, как делала когда-то Акане, когда отводила её в младшую школу. Пошла бы на работу и весь день с удовольствием проторчала бы в мастерской. А вечером за ней зашёл бы Хаджиме, и они просидели бы в кинотеатре на какой-нибудь комедии, или болтались бы до середины ночи по улицам, как раньше. Прекрасная идеальная жизнь.       Её из полудрёмы выдёргивает звук закрывающейся двери и шаги знакомые.       — Ты пришёл? — поверить сложно, совершенно невозможно, но он действительно тут — присаживается на корточки около кровати, кладёт свой телефон около подушки и смотрит в глаза Сейшу до тех пор, пока экран не гаснет, и комната снова не погружается в темноту.       — Прости, что так поздно. Прости меня, пожалуйста, — он, должно быть, снова в щёку хочет поцеловать, но, видимо, случайно промахивается и задевает своими губами её губы. Сейшу знает, Сейшу уверена, что это, конечно, случайно так у него вышло, поэтому под одеялом давит себе на грудь, пытаясь унять встревожившееся вдруг сердце, да утыкается носом в подушку, но он подкладывает ладонь ей под щёку и, едва-едва прикасаясь губами снова, шепчет: — Ну чего ты, а? Не прячься.       От него пахнет улицей, тёплым вечером, горьким кофе и глупым трёхминутным дождём — Сейшу с лёгкостью угадывает, потому что всё для неё знакомо и любимо, всё приятно и желанно до дрожи в коленках. И теперь она мнёт чуть влажную футболку на его плече и улыбается в поцелуй, почти уже не стесняясь. Каждый раз она говорила себе: нет, так нельзя, с друзьями так себя не ведут. А они друзья. Всю жизнь друзья. Даже их родители знают друг друга со школьных лет, а они, Сейшу и Хаджиме, дружат так вообще почти с младенчества, ну, по крайней мере с тех самых пор, как стали вполне осознанно рыть прямо из песочницы один на двоих подземный ход на другой конец Земли. Они друзья. Друзья, больше тут и говорить нечего. Сейшу для него — свой парень, всегда такой была, и всегда такой останется. Правда, в какой-то момент они стали целоваться до красных губ. Можно ли считать это знаком того, что их дружба стала крепче? Ну и пускай, думает Сейшу, пускай они будут такими вот друзьями, слишком близкими, слишком особенными друг для друга, оно того стоит, из-за каждого поцелуя, из-за каждого прикосновения — однозначно стоит.       Он отстраняется от неё нехотя, вновь загорается экран телефона, и Хаджиме поднимает полупрозрачный пакет, в котором лежат…       — Персики? — улыбается Сейшу, а он пожимает плечами. — Почему, когда хочешь помириться, ты всегда приносишь мне какую-нибудь еду?       — Ну, подарки ты ведь не любишь.       — Без повода не люблю.       — Вот и я о том. В последний раз ты даже для мелких пирожных заставила повод придумывать. А персики — это ж просто персики. Смотри, какие, — он вынимает из пакета один и прислоняет бархатистым бочком к её щеке. Мягко. Приятно. Сладко пахнет летом. — Хочешь?       — С тобой пополам.       — Ща помою.       Он возвращается через несколько минут с тарелкой мытых персиков, включает настольную лампу и садится рядом с Сейшу, которая тут же двигается, чтоб ему тоже хватило подушки под спину, которую она заранее к стене прислонила. Персики мягкие и спелые настолько, что их даже резать не надо — пальцами разламывай и пей сок со вкусом лета и солнца — но он всё равно достаёт из кармана складной нож и аккуратно разделяет один, самый крупный, на половинки.       — С косточкой или без?       — С косточкой.       С косточкой — он знает, мог бы и не спрашивать. Помнит, как в раннем детстве она любила собирать персиковые косточки, набрала однажды целую коробку из-под печенья и раскладывала их каждый раз на скамейке во дворе, когда выходила гулять.       Он ждёт, когда она доест и протягивает руку за косточкой.       — Нет, оставь мне, — ну не будет же она, в конце концов, снова собирать их. — Хочу попробовать посадить в горшок. Интересно, вырастет что-нибудь?       — Вырастет, никуда не денется.       Сейшу откусывает уже от следующей половинки, но всё ещё задумчиво смотрит на крупную косточку в своей руке.       — Интересно… она ведь такая твёрдая, почти как камень. Как из таких вырастают деревья? А на них листья, цветы и новые фрукты? Удивительно.       — Ну-у-у, цветы и листья же не сразу. Вроде бы на то, чтобы хоть что-то проросло из неё, много лет требуется. А вообще, Сейшу, если подумать: охуенная штука — жизнь. Живёт себе какой-нибудь нежный мягкий росточек в корявой толстой скорлупе, а потом — раз! — и пробивает её. У людей, знаешь, тоже такое бывает. Я своими глазами видел.       — Правда? — спрашивает Сейшу и невольно поворачивается к нему, вдруг забывая — так делать не следует, ведь она, как назло, сидит так, что он обожжённую половину лица видит. — Про кого это, расскажешь?