Тесный Контакт

*** "Любой порок, лишь попробуй кусок - станет тебе угощением. Робкий глоток, страшной силы поток - так снисходит прозрение". Лидия Радек, сборник "Сонм", 20** год. *** - Ф-у-у-у-х! - с натугой, до ежового покалывания под рёбрами, выдохнул вытянувшийся Юрка Помело, выпячивая толстые губы приплюснутым каналом. Путь уже ощутимо измотал его тело и разум, выжал из него всё, как сито для протирки помидоров, острой, режущей, настырной костью встал поперёк горла, вовсе не собираясь заканчиваться. Сталкер ведь не прошёл и его половины. А квадрицепсы уже струнно вздрагивали при каждом усилии, стремлении переложить на них всю нагрузку. Закорки под увесистой поклажей смиренно клонились к земле, один из суставов время от времени провисал ниже собрата, сколько не старайся сосредоточиться и держать баланс — сколиоз, злобная штука. Думать о ней — только нервы трепать. Где-то прямиком за сердечным центром терзаниями давали о себе знать два, если верить ощущениям, позвонка. Ощущения эти были пренеприятнейшими. Чудилось, что прямиком в межпозвоночные диски рабочей дланью кузнеца вбили под разными углами по охапке чопиков, шкантов, может даже дюбелей. На каждое неравномерное — а только такие и могли быть в нынешнем состоянии мужчины — движение стерженьки эти отвечали по уставу: резью вкручивались ещё глубже, острее, надёжнее. Шея обратилась в Южный Камень, прямиком из Ливана, и повернуть глыбообразную часть тела было весьма непростой задачей. Лёгкие посовещались, сверились с отчётностью и сократили половину персонала, следовательно и функционала — дышать было всё трудней. Вот и никотиновая зависимость сказывалась. Наверное. В конце концов, пятки какая-то потусторонняя воля вдавливала в землю, желая опрокинуть путника на те самые торчащие из спины шипы. Делать было нечего, оставалось только противиться и балансировать. Впрочем, Юрий вовсе не унывал, ему было чем занять «думалку». Мысли же, как всем известно, чуть ли не лучшее обезболивающие. Распирало его от блаженства, фарта, кортизолового колебания нервной системы. Ведь такое с ним впервые! Это путь наверх, к большим людям, крупным заказам, авторитету, славе, богатству, да ко всему вообразимому и даже невообразимому, чёрт возьми. Только бы всё срослось. Грузный, массивный, пузатый «Бархан», утягивающий назад, напоминал весом о том, что в нём, помимо походной шарабары и результатов мародёрства, уютненько пристроился, завалившись на серенький бочок, пятикилограммовый контейнер для артефактов из новейшего сплава металлов — гладкий прямоугольный параллелепипед. Вещичка редкая, такую только у учёных выручить можно. При воспоминании о том, как пришлось срамословить с профессором Агаповым, какими правдами и кривдами выцыганивать у лабораторной крысы «важнейший инструмент для транспортировки аномальных образований, используемый только при крайней необходимости», скольких бессмысленно сожжённых нервных клеток стоило утверждение падлоухой необходимости, начинали скрипеть и стачиваться сжатые в мёртвую хватку зубы. Яйцеголового Помело видел насквозь: ему, откровенно говоря, чхать хотелось на жизни местных бродяг. Главное только, чтоб образец к нему в руки попал в целостности и сохранности, дальше же «посыльный» мог благополучно отбросить копыта, желательно за территорией мобильного научного комплекса, дабы не тревожить охрану оного, не нагружать лишней работой и без того устающих военных. Да и с одиночками естествоиспытатель работал редко, отдавая предпочтение «Военсталам», институтским «Командировочным». Впрочем, древнегреческая Тюхе пару раз оказалась на стороне Юрки и тому выпал случай втереться к этому дряхлому старикашке в некое подобие доверия. Скупердяйство, опасения, мнительность так и опутывали терновым венком плешивую башку учёного. Тем не менее, их можно было угомонить, если приложить дюжие усилия. Даже после того, как сканер засёк в «Драконьем Дендрарии» инородную, незнакомую аналитической системе активность, Агапов долго, по меркам Зоны, мялся, ломался, перепроверял данные, видимо надеясь, что группа Шестого закончит работы у «Теплосети» раньше назначенного срока и можно будет сразу перенаправить их в «Дендрарий». Не срослось, Шестой застрял, как поплавок в сливном бачке, а премию седовласому грамотею хотелось, вот он послал уже почёсывающего ладошки Юрика по этому делу, недобро бурча под нос предостережения. Боялся небось, что «вольник» упрёт драгоценный контейнер, продаст Солёному или Зогу, авось и первому-встречному состоятельному шарпальщику и будет таков. Да только что оставалось служителю науки, кроме как довериться другому такому шарпальщику — за принципиально новый образец платят много. НИИ «ЧАЗ» же заплатит быстрее и больше всех, тем более — это официальная структура, а значит есть и какие-никакие гарантии. Так же рассудил и Помело, прикидывая, что плодотворная кооперация со временем принесёт ему куда больше, нежели один радикальный прыжок выше головы, толкни он даже контейнер с уникальным содержимым. Могли ведь, в теории, официально трудоустроить. Там и условия, там и зарплата, там и продвижение по карьерной лестнице. В перспективе можно стать эдаким куратором группы: тогда знай себе, в бумажках копайся и получай поболее тех, кто подыхает по ту сторону периметра. Сказка, если одним словом. Вот только до такой сказки лежал протяжённый, окольный и непроглядный путь, на тропу которого сталкер вступил ещё вчера. Объектом интереса оказался «Душевный Бублик», «Двойная Душа», «Инь-Ян». Наименования конечно были рабочими, зато Юрий уже присвоил себе право выбрать его для диковинной мутации пресловутой «Души». Опосля он уж как-нибудь подберёт пафосный ярлык для неординарной штучки, вписав свой труд в историю. Первый слой «Двойной» был как всегда «нестабильным», гелеобразным, будто сотрясаемым каждым потоком ветра. Подстраивался под ладони носителя, оседая в них покрепче, вибрировал, на манер медузы, вытащенной на берег развесёлым туристом. Но он отнюдь не был прозрачным, как то предполагал оригинальный образец. Метались в нём какие-то спрессованные остатки диковинных растений, веточки, песчинки, пыльные сгустки, точно блёстки в снежном шаре. Второй слой был диким цветовым кругом, сумбуром, сумятицей, неритмичным диско-шаром в оттенках синего: определялись сизый, лазурный, индиго, кобальтовый, ультрамариновый, сапфировый, бирюзовый. Они все переливались, клубились, спутывались между собой и затухали, тут же разражаясь язвами и метастазами в другом месте. Все эти процессы были настолько мелкими и неуловимыми, что сливались в хаос. Но хаос столь гармоничный, что тело брала дрожь, а глядела теряли фокус, словно утопая в роднике красок. На это всё было бы буквально невозможно смотреть, если бы не третий слой — зияющая золотистая спираль, заточённая, как муха в янтаре. Монолитная, неподвижная, нерушимая, такая тёплая и ласковая. Однако в «бубликовой» версии, как можно догадаться по названию, на месте спирали простиралась пустота диаметром в пару сантиметров, расширяющаяся у краёв, сужающаяся ближе к центру сферы. В неё даже, пожалуй, можно было бы просунуть средний палец, но пусть уж лучше этим промышляют в лабораторных условиях, коли им придёт такое в голову. Из-за отсутствия третей прослойки, структура «Души» подверглась искажениям: спираль как бы вытолкнуло во второй пласт, разбив на две — по правую и левую сторону — громадные для одноклеточных организмов, инфузории туфельки, уже нисколько не закреплённые янтарным раствором, вроде бы как даже наполненные цитоплазмой, ядрами, вакуолями, только без ресничек и трихоцистов. Теперь лжеэукариоты могли свободно перемещаться по светопреставлению, купаться в нём, нарушать покой и без того дисгармоничного пространства. Вот только встретиться никак не могли — сколько ни крути артефакт в руках. Один вверх, значит другой вниз, и наоборот. Прям ровно что разные полюса. Это всё мужчина успел разглядеть всего за минуту, после чего поймал себя на мысли, что бредит, теряя самообладание и доступ к собственным недрам разума, поскорее запихивая «Псевдо-Душу» в уготованное ей вместилище, закупоривая его герметичной крышкой, удерживая кнопку, по заверениям создающую внутри вакуум. Он даже не был уверен, что образование таково, каким его утвердил мозг, однако проверять вовсе не тянулся, даже мыслей таких не было. Страх перед явлениями Зоны был велик, и назвать его необоснованным выходило с трудом, в особенности когда толк шёл о чём-то малоизученном или не изученном вовсе. Конечно, знания о природе здешних вещей в основе своей выжимаются из человеческой плоти и крови, перетёртых в муку костей, поставленных на кон судеб, тем не менее, вряд ли кому-то хочется стать таким вот первопроходцем. «Инь-Ян» же резко напоминал о себе, даже через свою «темницу», стенки рюкзака и ткань «Зари»: обдавая пустынной жарой трясущееся в эту пору тело. Мышцы выжигало черствой омертвелостью, по позвонкам будто проходил слюнявый шершавый язык, передающий секретом электрические конвульсии, с завидным рвением истязая те самые грудные позвонки, что были поражены протрузией или грыжей. Сердце бешено убивалось об рёбра, уши будто запихивали в советские вафельницы, а из носа лились сопли, как из подтекающего крана: мерно, без остановок. Впрочем, только стоило этому окончиться, как лавиной накатывало облегчение и покой. Одиночка неописуемо хотел верить в то, что это всё иллюзия, обман, лихорадка, вызванная проказой или отравлением, полученным в химической среде, болями, нестабильным воображением. Не мог контейнер быть повреждён, не мог Агапов выдать ему не экранированное оборудование, он может и скаредный, да не глупый. Оставалось только списывать всё на вышеперечисленные факторы. А приступы всё не прекращались. «Бублик» всем этим без затей морил не токмо организм, в охапку грабастал ещё и такие подуровни сознания, о которых до этого и размышлять не приходилось. Душу, что ли, как бы иронично оно ни звучало. Во время каждого «наплыва» ментальность сама отчего-то устраивала акт скорби по почившему в аномалии Толику. Пусть из него и мог получиться порядочный бродяга с большой дороги, однако, подох он как самая простая отмычка — глупо и беспечно. Юра тогда не предупредил его заранее только потому, что был уверен в своём подопечном. Разве что слепой бы не заметил такую жадную «комариную плешь». Из-за опрометчивости идиота пришлось лезть в «Дендрарий» самому, тратить вторую упаковку драгоценного «Антитоксиканта ИП4», портить и без того потрепанный временем комбинезон. Так чего жалеть дурака, который погиб бесславно, так ещё и проблем создал? Помело не знал. Вопреки его рациональному неведению предсмертный вопль из головы всё никак не улетучивался. Такой безэмоциональный, звонкий, дрожащий и протяжный. Будто помирает человек и этим криком всего-то хочет разнести сей факт по округе. Ни тебе боли, ни страха, ни чего-то лишнего, людского, чувственного. Сигнал. И всё тут. В нём укрылся Фобос, его слуги - гнусная менжа, стылая смута. Крик как кассета проигрывался снова и снова, заставляя чувствовать себя паршивее забитой дворовой псины. Мужчина радовался только тому, что не видел самой разрядки «плеши» - отвернулся проверить тылы, впрочем, воображение даровало вполне чёткую картину произошедшего — опыт в наблюдении всё же имелся. Тушку едва отрывает от земли, режет на куски, рвёт, кромсает, шинкует. Так ещё раз. И ещё. И ещё. Пока попавший внутрь гравитационного капкана не перестанет хоть отдалённо напоминать что-то цельное. Всё это происходит быстро, едва уловимо. Потом подрагивания воздуха и лёгкий гул. Мерзость. Со смерти Анатолия всё и полетело к паркам, в их распростёртые объятия. «Двойную» вытащить удалось без эксцессов, несмотря на это она оказалось дико своенравной, отходя от «знакомства» ходок проглядел подтянувшихся к «Драконьему Дендрарию» мерков, благо хоть успел окружным путём уйти, только вот следов после себя оставил больше любого чернобыльского секача — времени на грамотное отступление не было. Существовала конечно вероятность, что наёмники заявились в округу по каким-то своим делам, но в похожие совпадения верить было слишком опасно для своего существования. Архианомалия находилась на самом краю локации, поодаль от всех сталкерских стоянок, тем более лагерей. Особого интереса не представляла, редкостью «детишек» не отличалась, гостей встречала только в самые «неурожайные» месяцы или недели для её сестёр. Поодаль опасная стена «Хмари», логово Кровососов. К тому же у «синих» здесь отвратительная репутациях, да ненавидят их просто после ряда происшествий. Нечего тут было делать Синдикату — резюмировал Юрий. Вот и выходило, что лучше быть живым параноиком, чем… Чем мёртвым. Такой элементарнейший тезис подгонял лучше любого пинка, злостного обещания, горького проклятья. От того удавалось вариться в потоке рассудка, принимать и отпускать взмыленные думы, идти наперекор скребущей боли, противиться выходкам артефакта, кротко внимать «заевшим» воплям отмычки, давать простор мечтам о утопичном будущем, но идти. Идти, балансируя между скоростью и осторожностью, не помышляя о перерыве. С таким багажом Юрик вышел из-под кружева чёрных ветвей, олицетворяющих собой кургузую дубраву. Тяжёлой поступью покорив вару, остановился на взятой высоте, оглядывая впереди лежащий путь — стоило прикинуть, как далеко он от протоптанных дорожек. На горизонте, куда ни глянь, лес, преимущественно хвойный, однако до него плестись километра два-три, потом ещё по лесу где-то столько же, если ориентиры правильно высматривать, только потом можно выйти к распутью, от которого не так уж далеко до хором Солёного. Там можно будет переночевать и наймиты туда не сунутся. До бункера он уже засветло не успеет, тут без шансов. Всё этот отятой крюк. Перед ним же лежала степь. Нехорошая, чахлая, грязная и тёмная, с режущими органы зрения апельсиновыми кляксами песка, каждая на пару метров. Ни зажатого кустика, ни незваного деревца, только жухлая трава лабиринтами, едва вздымаемая дуновениями, так сразу же приникающая к матери-землице. Почерк угадывался. Сконцентрировавшись Помело отметил: местами почва вздымается, «булькает», из неё при этом тоненькими — сразу не заметишь — гейзерами выплёскиваются крупицы песка, пыльца, крошки дёрна. Они разрастаются сакральной балчиной, замирая в невесомости. Более не было нужды созерцать, дело ясное - «Пудра». То ли всё-таки аномалия, то есть архианомалия, так как предоставляет себя для размещения прочих гадостей Зоновских, то ли преобразование самого грунта, протекающее по немного иным законам. Слишком молодой феномен, светлые умы ещё не пришли к единому мнению, покамест время теорий. В принципе, вещь не страшная и жизни не угрожающая, если время суток дневное, а на тебе качественный противогаз. Заметить проще простого, пройти можно спокойно, ничего не почувствуешь. Но упаси тебя Семецкий оформить марш-бросок через всю равнину ночью. Лёгкие через час-другой методично растопит до жидкообразного состояния, слизистую изведёт подчистую, кожу счистит, ровно лук отшелушит, волосы с тела взымет. Впрочем, пациент помрёт ещё на пункте с лёгкими, за остальными последствиями наблюдать останутся живые скептики. Да, находились и такие. Гражданский ГП-7 с сопротивлением налез на лысую черепушку, прилипая к ней на манер жадного осьминога. Мужчина подтянул одну лямку, другую, проверил герметичность — без неё никуда. На всякий случай сменил фильтры, решив, что экономия на здоровье свеч определенно не стоит. Теперь он, грозно пыхтящий в свою защитную маску, готов к спуску. Можно конечно было обойти это чудо природы по левую сторону, углубляясь в пущу, только это ещё один крюк. Тогда ночь точно придётся встретить под открытым небом, за последние сутки же, часов сна с натяжкой набиралось три. Значит, вечерняя прогулка превращалась в самоубийство. Плюс, если потенциальные преследователи не дураки, то они не одной группкой за ним устремились. Перехватят — как пить дать. Да и вера в себя имелась, это может у ландскнехтов нормального проводника нет, они больше стрелять выучены, а вот толковый сталкер «Пудру» проскочит только так. Стоило пройти не больше пары десятков метров, как созерцательные функция, общая концентрация, позывы неврозов пришли в свербящее возбуждение, воспалились, пульсируя по границам телесной оболочки. Ничего удивительного. Обычная сталкерская привычка. Вот и мышцы будто скрутили, как полотенце, выжали из них всю влагу, оставив те надрывно растянутыми, иссушенными, напряжёнными до предела, до усладительной корчи. Теперь каждое напряжение и растяжение мускулов стало педантичным. Теперь он видел всё. Степь открылась ему с чёткостью, определённостью, свежестью, источая односложность. С каждым битом детектора серое вещество бродило, повышая активность любого атома тела, фокусируя мечущиеся окуляры на нужных объектах - только успевай всё осмысливать. Вот, на юго-западе чёткость мира исчезает, плавится и дрожит в страхе - «Мясорубка», даже две, вторая значительно меньше и слабее. Из неё ещё, может, и получится выскочить, не то что из «взрослой» и «состоявшейся». Ровно на сто восемьдесят градусов уже вихрится судорожное нечто, прямо частицы охрового газа - «Птичья Карусель», подлая и голодная, ибо останков тел рядом нет, что делает ту неприметнее. Восточнее был палисад бунтарской тропосферы с набухающими и лопающимися облачками воздуха — то жарки, большое семейство, из-за них придётся рисовать знатный круг, а ведь дальше по проложенной в уме тропе плескался голубой туман — ознаменовыватель гроздей «электрических пауков». Но Юра шёл быстро, почти без остановок, Десница метала болты, гайки и прочий лёгкий проржавевший хлам без промаха, ощущаясь футуристическим имплантатом, рассчитывающим всё до мелочей, соблюдавшим тонкости, учитывавшим детали, бившим ровно в цель. Такого с ним не было давно, если вообще когда-то бывало. Мужчина чувствовал себя наравне с Лесником, Проводником и даже Картографом. Взбалмошно, без всякой на то причины всё описанное вторглось к нему, скрутило, накидывая гарроту. Сталкеру случалось зазнаваться, в этом была его слабость, однако, осознание оной обычно приходило потом, да вот в чернозёме «Пудры», в её шёлковых песках, всё было растолковано на иной манер. Надменность была ощутима, уславливалась в текучих шажках, выверенных фазах функционирования диафрагмы, вздрагиваниях кончиков пальцев на каждой из пар конечностей. Помело отрицал её, точнее пробовал это делать. Спесь, в противовес таким усилиям, отдалилась, перескочила в неизвестную плоскость, выбираясь из отведенной ей полочки, тая в ликворе, не теряя при этом хватки. От этого в недрах расцветала пустота, сковывая попытку за попыткой, серой хрущёвкой возвышаясь со всех сторон света над маленьким человеком, закатывая его мысли в бетон. Сейчас можно было только продвигаться вперёд, акцент сместился сюда. Его заткнуло подсознание. Вместе с тем нельзя было не подчеркнуть для себя, как же красиво шло перемещение, будто по следам на снегу, заботливо оставленным самим собой из прошлого, а может даже из будущего. Будто область была полосой препятствий в учебном лагере, заученной за время практики до каждого бугорка. Почва под ногами пружинила, липла к ботинкам, растекалась, скатываясь в водяные шарики чёрно-оранжевого цвета. Но ступни адаптировались к этому, вылавливали ритм и отныне такое непостоянство играло им только на пользу: двигаться получалось быстрее, ловчее, резче. Тут он проскочил меж двух «каруселей», изгибаясь лентой под давлением тисков хилой щекочущей гравитации, там прошёл в метре от хищной «электры», явно усмотрев, как кокетливый язычок разряда чуть облизнул его мысок. И всё со снайперской точностью, без заминок, так, словно маршрут принял вид боевого столкновения с порцией танца, гимнастики, шалости наконец. Дыхание сбитое, впрочем, без одышки, руки как из мёрзлого пластилина и прижаты локтями к рёбрам, ноги в противовес пластичны, послушны, энергичны, раскованы. Зенки скачут, как ошалелые, под ложечкой набухал сгусток чего-то горького, как сама полынь. Так, миг за мигом, секунда за секундой, минута за минутой исполнялось безучастное строгое маневрирование и было оно прекрасным. Лысый мужчина в конце концов застопорился, разом отсекая все пляски с бубном, что остались где-то там, за спиной. Остановка была столь резкой, что нижние конечности парным плугом вцепились в кашеобразную почву, а корпус по инерции гнущимся прутиком выдвинулся вперёд. Помело равновесия не потерял, поймал себя, ладонью придерживая рвущуюся вперёд грудную клетку. Шуйца же его придерживала шею, одновременно ощупывая ту, пробираясь сквозь слои шемага. Агальцы наткнулись на сетку до сей поры не ощутимой испарины. Влага была везде, о чём обострившиеся сенсоры тела поспешили рапортовать. Под противогазом толстобрюхие капли катались с широкого косого лба, как ребятня с горки, приземляясь на острый вздёрнутый нос, пухлые щёки, выступающий овальный подбородок, впоследствии скапливаясь у него в мизерную лужицу. Плечи со спиной как есть горели, каждый тяжёлый такт вентиляции лёгких растапливал горнило в районе больших ромбовидных вместилищ мышечной ткани. Пространство подмышек таки заквашивалось, спёрлось, бурча. Кожу там ровно что подтопленным мёдом помазали. Ниже же уже всё прибывало сперва в умеренных, а потом уже и весьма прохладных температурных диапазонах. Стопы, оказывается, окоченели вдруг, однако пота на них тоже было порядком. Происходило что-то неясное. О «Бублике» Юра и думать уже забыл. Или не хотел. Наваждением прибило потребность отчётливо зафиксировать картину мира вокруг, вникнуть в неё, прожить этот момент с ясностью. Будто воротится сталкер и сразу сядет писать пейзаж по памяти, и станет сие художество делом всей его жизни. Что же, ради такого можно и поднапрячься. Небосвод был монотонным, плавным, отшлифованным донельзя, будто над горе-Чёрчем символично натянули холст, мглистый, матовый, мерклый, полный беспроглядной ртути. То ли сегодня было совсем безоблачно, то ли напротив: небесных масс было так много и были они так похожи, сплочены, идентичны, что сквозь полные осевых белёсых разводов окуляры противогаза казались одним целым. Кружась, завихряясь, чудаковатой винтовой лесенкой оседал бус. Он был робок, нежен, напуган даже самыми плавными соприкосновениями с физическими объектами. Погодному явлению явно хотелось витать в воздушном пространстве постоянно, падая и падая вниз, без цели, без промедления, без препятствий. Падение ведь так бесподобно. Чистейшая диктующая воля, авансом принятая неизбежность, суть без начала и конца. Пропущенная через самое тонкое сито мжица была ледяной, потому каждое из редких соприкосновений с ней щипалось немотой. В первые мгновения даже появилось ощущение, что бусинец, на пример всяких там частиц нейтрино, выборочно проходил сквозь резину, разбиваясь на физиономии, снова общаясь к своим привычно-водянистым свойствам. От такого глюка всю морду перекосило цепью защемлений, освободив нервы только когда мозговой центр принял факт того, что это выделения потовых желёз просто поостыли. Только резко как-то. Ветер был удалым, лихим, то посылая свои порывы от души, лупя как нагайкой, то осекаясь и отступая для нового выпада. Вроде, идти на встречу такому должно быть нелегко, но лобастый мужчина трудностей не испытывал, разве что порой куда-то под одежду просачивался студёный поток, порождая россыпи набатных мурашек, но то не страшно, терпимо. Растительность, на взгляд так мутировавшая осока, только палевая и полупрозрачная, тряслась перед непогодой, обтираясь об штанины. Помело его не чувствовал, но был готов поклясться, что вокруг, гонимый отовсюду, скитается тяжёлый и кислый запах прелости, застоя. Мужчина вдруг вперился в небольшую, всего метров пять длинной, вздымающуюся рыженькую дюнку, что расположилась совсем рядом. Он ведь, вроде бы, приметил её ещё в начале пути, хотел как можно скорее до той добраться, чтобы не думать об открытой спине. А он ведь и не думал совсем, пока шёл. Никакой паранойи даже не наблюдалось. Вот ведь диво. Медленно, борясь с металлической болью в шее, вольник повернул голову на девяносто градусов, кинув взгляд через правое плечо. Пусто. Тихо. Только аномалии подрагивают, вибрируют, «шушукаются» между собой. Ему повезло, что он так быстро проскочил это поле, можно было нехило застрять в такой круговерти и тогда верно пришили бы. Впрочем, теперь всё позади. Теперь здесь застрянут корыстные маньяки, а может даже струхнут и пойдут путём нормальных героев, как учил Владимир Николаевич Коростылев. Как бы то ни было, «туфля теперь на другой ноге» или как там у англичан? За дюной обнаружилось, что дальше ловушек Зоны в разы меньше, однако, они жирнее, прожорливее, злее. Из этого же вытекало, что те, в большинстве своём, становились куда более приметными и обособленными. До чащобы оставалась пара сотен метров, Юрка шёл довольный, можно даже сказать в приподнятом настроении, представляя себе озадаченные рожи своих мнимых гонителей. А «Инь-Ян» никак не унимался, дразня сам эфир вокруг. Выходки его уже начинали походить на норму.