Тесный Контакт

*** "Когда смерть в тени ветвей, Её сложно угадать. Идя по пятам за ней, Ты не забывай плутать". Лидия Радек, "Пуща", 20** год. *** Сперва лес представлялся смесью плюгавых, отстранённых друг от друга хвойных и широколиственных пород, полнился прогалинами, просеками, но чем дальше Помело продвигался, тем яростнее вокруг него возрастала темнохвойная монархия. Наконец он, сам не заметив масштаба перемен, очутился в гордом, статном и дружном царстве елей, пихт, кедровых сосен. Реже встречался верес, но вот запах его стоял повсюду, шибая в нос, щекоча его ворсинки, скобля по горлу. Повсюду было как обычно беззвучно, невозмутимо, безучастно. Однако покой этот давил, действовал на нервы, насаждая свою молчаливую волю. Каждый нежданный треск под подошвой, каждый суетливый шорох, каждый неровный вздох и выдох воспринимался невежеством, неотёсанностью, грубым пренебрежением местными устоями с его стороны. Оттого, ожидая раскатов гнева, приходилось чересчур сильно концентрироваться на своём зычном шествии и на судорожных осмотрах местности на предмет угрозы. А её не было. И от того становилось дико тошно. Характерная для ельника затененность скооперировалась с надвигающимся сумерками, пропуская между широкими стволами рубленные полосы темени, обнимая ими всё, свивая вокруг маленького человека покрывало из них. Человек этот чувствовал себя котом в мешке: ничего толком не видно, а угроза молнией потрошит черноту. Влага и холод укрылись во мраке и действовали теперь из него, Юра подмечал, что, несмотря на давно снятый ГП, ему едва ли стало легче дышать: в потёмках можно было развесить целую плеяду топоров. Исполинские деревья, вширь и ввысь пуще среднестатистических раза в полтора, а то и два, одноярусным пологом перекрывали любой доступ к небесной тверди, позволяя лишь раз в сотню-другую метров уловить зеницей жалкий обрывок серости. Внизу же вечно путались, извивались, цеплялись витыми усиками какие-то растения. Сталкер такие охарактеризовать глубже чем "трава-мурава, что ходу мешает" не смог бы, а вот любой студент-ботаник обнаружил бы майник двулистный, седмичник, кошачью лапку, грушанку. Чуть севернее даже был расположен черничник, но у мужчины не было желания заниматься его изучением. Кукушкин лен устилал всё, до чего не смогли добраться здешние травы. Он был склизок, мягок, надут изнутри. Впрочем, несмотря на все препятствующие минусы, был и один увесистый плюс - аномалии встречались крайне редко. Безмятежность так никуда и не делась, флора хранила спокойствие, фауна о себе знать не давала. Тем не менее, подозрения и тревога пошли на убыль, как только Помело выбрался из заросшего кислицей овражка, перебрался через неестественный, искажённый, раздутый вал, который будто оставил после себя гигантский слепыш. Думать о вероятностях наличия такой огромной твари, неуклюже ступая по рассыпчатым торфяным кускам, было неуютно, пусть и существование её было почти невозможным. Почти. Не стоило забывать, что "Зона" и "Невозможно" - понятия плохо стыкующиеся. Днесь сие был пройденный курс, а прямым его продолжением становилась впору прилежно протоптанная, отныне безотлагательно отходящая во власть зелёного покрова тропка. Такую и не заметишь сразу, нужно к бортикам земляным приглядываться, они ведь дольше всего стоят-сигнализируют. Эти места Юрик уже как-никак знал. Если верить внутреннему компасу, то при развороте на девяносто пять градусов, можно было выйти к "Охотничьим Угодьям", в которых бродяге приходилось бывать на вольных хлебах, и где всегда в обилии водились кабаны, плоти, собаки разной паршивой масти. Сюда же мутанты почти не заходили, сюда никто, исходя из логики, не заходил. Бывают такие места даже на аномальной территории, где никому нечего делать. Вершей расточительных кругом нет, любителей их обездолить, стало быть, тоже, а зверьё не очень любит друг друга жрать, им человечинка явно повкуснее кажется, вот и гнездятся они там, куда добрый люд сам с ружьём наперевес отправляется с целью обогащения. А оно и правильно: гора сама к Магомету идёт. Отпустил его "Дендрарий", отпустила "Пудра", узел тайги этот помертвело-немой отпустил даже. Всё, теперь он из леса за полчаса выскочит, до рассвета к стоянке нейтралов припрется, часа через два на постой уже будет у Пашки Солёного устраиваться. И ни хвори этой, ни ломоты, ни мигрени, ни артефакта воспалённого, ни наёмников, ничего. Ничего, кроме заслуженного отдыха. Наемники его правда так просто не оставят, будут ждать где-то на пути между деревенькой и бункером, впрочем, то будет уже дело завтрашнего дня. Можно связаться с Агаповым, он вышлет курьера или даже охрану, сопровождение то есть, что почётно. Сегодня же ему нужен сон, как форма высшего блаженства. - Эй!.. Ты!.. Руки держи так, чтоб я видела и медленно разворачивайся на звук! М-е-д-л-е-н-н-о. - мужчину как ушатом с ихором, мочевиной и фекалиями окатили. И он действительно остановился, раболепно повинуясь каждому слову. Ведь это была девушка. И контральто её был прямо как у его милой Лидии: такой же хриплый, прокуренный, с бойкими тональностями, только ниже и моложе, пожалуй. Как невовремя вскрывались заквасившиеся язвы прошлого и в каком неправильном контексте. Вся процедура только начиналась, однако Помело уже явственно и чётко разглядел, чем всё закончится. Пытаясь отсечь вспенившиеся эмоции, он послушно скинул свою "Гадюку" наземь, отбросив ту мыском обуви в сторону. Снял пояс, на котором крепилась кобура и ножны. Вещмешок пока трогать не стал, ждал отдельного приказа, раздумывая лишь о шансе, закреплённом за голенищем. Ещё одно лезвие, только не охотничье, поменьше - "игла", она же стилет. Такой можно обнаружить только при обыске. Припрятан его "шанс" на совесть, чтобы стать разящей неожиданностью. Юрик огляделся. Шибко далеко со своими влажными мечтами о перине и отдыхе он зайти не успел, только сошел с тропы, чтобы обойти месторождение "Трамплинов", как тут же нарвался на самый опасный куст папоротника в его жизни. Ещё и говорящий. - Умница. - похвалил куст, - Сговорчивый хоть, глядишь и мокруху на себя брать не придётся. Уйдёшь живым, только раздетым. Ба! - застигнутый врасплох сталкер прикинул, что речь у неё совсем не как у среднестатистических псов Синдиката, она могла принадлежать и к обычным рэкетирам. Тогда выходит, что он весь путь боялся профессионалов за спиной, а тем временем шпана зашла сбоку. Комично. - Ну ничего, не печалься, ma chérie, c'est le destin. А теперь иди ко мне, держа руки правильно, не давай мне повода для сомнений в тебе. - тембр был издевательски-игривым, кокетливым, полным шутливого превосходства. Вольника переклинило. До того он ещё пытался держаться, думать о своём положении и выходах из него, исключая мысли о такой переменной, как обычная авантюристка. Но судьба выкинула интересный фортель. Эта манера говорить, эта поставленная речь, эти вкрапления её любимого французского, которого она на самом деле и не знала толком. Всё было так похоже, почти идентично. И он пошел на сделку с самим собой, убедив мозг в том, что отличий не было вовсе. Человек-то конечно был другой, настолько себя не обманешь без вреда рассудку, но голос - это уже дорогого стоит. Он бывает таким тонким, нежным, элегантным способом давления, что никакие больше не нужны. Мысли впервые за рейд выдались такими звонкими, отчётливыми, сосредоточенными, желающими высказаться. И мужчине эти мысли понравились, он дал их потоку волю. "- Я её выебу! О да, пусть эта блядь будет одна, пусть только ошибётся, пусть заиграется! Глазом моргнуть не успеет, как заточенная сталь станет ласково почесывать её горло, пока она устраивается подо мной! Я запихаю ей свой хуй как можно глубже, я кончу этой заносчивой суке прямо в её немытую пизду! А потом убью нахуй! Собственными руками! Снова! Пусть у неё будут такие же лакричные длинные кудрявые волосы, пусть глаза горят лазурью, а губы будут слаще патоки! Мне это нужно!" - заверещало нутро. Соображения были отчаянными, безнравственными, пошлыми, клейкими, вскопанными где-то в глубинах его космического естества. От них стоило оградиться, стоило устремиться к заботе об оружии, хабаре, деньгах, да о жизни своей, если уж на то пошло. Вот только Помело экстерном поддержал каждый из настырных призывов, все надежды разом. Над ним восседали только они, только сантименты. Он ступал медленно, ноги подрагивали, стыли, млели. Дыхание было размеренным, глубоким, оно пожинало с тела всё оставшееся тепло, перенаправляя его по животу вниз, в паховую область, где жаровня раскалялась пуще прежнего, вихрясь тонким напряжением, как теплый воздух у открытого зимним утром окна. Хладные якорные цепи возбуждения опоясали его с ног до головы и стянули до сопротивления ходу, до жжения в точках соприкосновения, тужа все мышцы, заодно и мягкотканный трубчатый орган, что мигом обрёл крепость и до боли упёрся в ограждавшие его свободу тканевые стенки. Можжевельник дурманил и без того заплывший фантасмагориями мозг, физия наливалась кармином, на ней сейчас скорее всего была незатейливая гримаса желания и жадности. Юрий всё шел, слушая родное, влекущее, электризующее "Ближе... Ближе... Вот так!", облизывая треснутые губы, прикусывая их, вникая в установившийся факт его владения этой женщиной. Плевать, что сейчас ситуация не в его пользу, она в раз переменится, он станет тому первопричиной. С дежурным вздохом явился совсем не дежурный вкус. Он по первости центром своим увяз на застывшем языке, однако ему быстро помог прилив слюны, вынуждающий проглотить гостя. До желудка он не добрался, впитавшись в стенки гортани и придя напрямую к серому веществу, протискиваясь в устоявшийся порядок, поражая хаос. Смак был полон плавленного утомления, хрустящего спокойствия, зефирной омяги, сонной пенки. Все эти "Нельзя спать!", "Нужно дотерпеть до лагеря!", "На кону слишком многое!" согласились как овцы на заклание с тем, что здоровый сон превыше всего и что не помешало хотя бы вздремнуть. Вот прям тут, прямо на этом шелковом, пушистом, бархатном мху. И вот, раз все пришли к консенсусу, раз даже сверху это утвердили, то можно было засыпать. Засыпать под возникшую где-то... Где-то нигде пульсацию углекислого газа и кислорода, ультразвук, лижущий уши, мурлыканье толстого рыжего кота, что пришёл погреться вместе с тобой в студёную пору. Впрочем, черепная коробка, как и вся плоть, поделилась на два полушария, прямо подобно "думалке". Одна половина радушными, любезными, человеколюбивым кругами размазывала по плечам и спине безмятежность, вторая ретивым мятежом скакала повсюду, как очумелый шарик для пинбола в "Звёздном Юнге". С каждым отскоком, "Хочу!" сигнализировали всё ярче. Сам ходок уже не мог установить точно, чему отдает предпочтение. Всё взболталось, слилось, породнилось. Хотелось всего и сразу, а потом резко ничего. Потребность. Отвращение. Перипетию пересёк колотящийся в самом себе, надтреснутый изнутри, полный слезной злобы рёв, напоминающий извращённую новомодным фильтром ругань кота, которому отдавили хвост. Похоже, что аж КАМАЗом. У лысого мужчины вместе с этим будто башку выдернули, всего одним тянущим движением, оставив её болтаться на винтовой пружине сжатия. Вежды будто забыли про своё законное место и начали кататься по неожиданно плоскому лицу, под которым разместили магнитики. Взору представлялось одно единственное землетрясение цветов и образов, закрученных в сумятице. Мясо подменили на дрожащий, тающий холодец, верхние конечности потянулись к матушке-земле активнее всего остального. Боль отступила, сон отступил, страсть отступила. Всё вернулось на исходные позиции перед лицом изнурения. Огромный, тяжёлый, колючий меховой мешок приземлился на грудь Юре, и тот рухнул с ним вместе как сноп. Приземление стало ему откровением, наваждение как снесло: рухнувшую плотину бросилось омывать спасительными рефлексами, мышечной памятью, едучими мыслями. "Кот-Баюн!" - гремело в черепе, а одним этим словом уже обосновывалось всё произошедшее. В момент вернулся тот самый Помело, заточенный практикой, компетентный, понимающий всё и вся. Нельзя было ему не придти - иначе смерть. Теперешнее лежачее положение объяснялось банально: Мутант забрел сюда, возможно, гонимый сородичами, возможно инстинктами, возможно голодом. Заприметил издалека "вершину эволюции", выждал подходящего момента и проявил свои способности одурманивания поэтапно. Сперва слизанный с неизвестной дамы голос, потом кемар и наконец добивающий пси-удар. А его возбуждение это так, побочный эффект перенапряжения неверной системы, ибо слишком экспансивно всё для него сложилось. Вместе прямо ядрёная смесь, после такой выжить - великая удача, коли один на один с "рысью чернобыльской" остался. Значит придется поднапрячься. Комок шерсти узурпировал инициативу, старательно елозя сверху. Металлические когти его надорвали комбинезон и в дырках этих дергались, напрягались, бились с целью разорвать наконец непослушную ткань, с остервенением впиться в податливые волокна. Клыкастая пасть метила прильнуть прямо к укутанной шарфом шее, да в стремлении своём встретила на пути предплечье с прорезиненными вставками, без всякого сознательного повеления метнувшееся на защиту артерии. Вкусив крови и плоти своей добычи, хвостатое чудище торжественно заурчало, захлебываясь жидкостью, начиная попытки оторвать шматы мяса. Сталкер попробовал заорать, впрочем, проба его привела только к надрывному сипению. Каждый "датчик боли" лопался, отправляя лихую резь всем своим соседям, судьба которых была идентична. Жертва ясно чувствовала, как от однородной руки сардонически неторопливо начинает отделяться шмат, как его аннексируют. Кто-то говорит, что страх - лучший учитель, Помело же считал, что боль. Страх учит лишь последствиями, боль становится твоим учителем от её первого приступа и до твоей смерти. А главное: она шестерня, что пускает в ход застоялую машину, освежая ей вкус жизни. Дальше всё пошло складно, точно, проворно, как за станком. Освободив правую ногу энергичным движением в сторону, задрав её кверху, согнув в колене, освободившейся пятерней мужчина добрался до потаённого стилета, сама рукоять которого вещала о спасении владельца, со звоном вытянул его, проворачивая в ладони, отвёл в сторону для набора разящей мощи и на рваном выдохе сокрушительным уколом добрался до крепкой шеи орудующего над ним животного. Холодное оружие вошло на всю длину - пульс визави словно отзвуком осел в присваивающей жизнь рукояти - живым маневром выскочило из пробуренной скважины и принялось за создание второй. Багрянец вырвался наружу бурливой струёй, значит задумка было осуществлена - сонная артерия перебита. Хватка стала лёгким давлением, конечности кота ослабли, растянулись в разные стороны, умирая, он не издал ни звука, даже проклинающего шипения, то ли раны мешали, то ли на это не осталось сил. Смерть во владениях здешней хозяйки - искусство о сноровке и скорости, не о размеренности и прозе. Поблескивая умом, лукавством, махинациями люди лишь готовят себя вот к такой молниеносной перепалке, где чья-то жизнь заканчивается тогда, когда ещё никто не успел этого осознать. Столь долгий путь, целая история за спиной и кончина вмиг. Миг, о котором никто может даже и не узнать. Потому здесь, как и в любом другом месте, ценятся в первую очередь не стрелки, не проводники и не медики - то есть исполнительный персонал, а визионеры, которым под силу не дать заманить себя в эту минутную развязку. Стать узнаваемым, популярным, в какой-то мере легендарным сталкером не так сложно, как после обретения хвалебного статуса не загнуться, не пасть под давлением, не остаться всё тем же оборванцем-счастливчиком, а переработать полученные амбиции и возможности в явь. Так сделал известный всем и каждому Стрелок, к примеру. И куча ребят поменьше мастью. До них Юрику ещё очень далеко, тем не менее он абсолютно точно будет стремиться стать в первую очередь стратегом. Первый и чуть ли не самый важный шаг уже сделан - осознание пришло. Точно свинцом налитое, разваренное, непринуждённое тельце скатилось по наклону торса под лёгким и брезгливым принуждением культяпки, вольготно разваливаясь рядом, продолжая отвергать блуждающую внутри соединительную ткань, что орошала природную подстилку. Вольный беззаботно лежал на набитом перспективами рюкзаке, думая о своих заявках на большее, чем это всё.