Тесный Контакт

*** "Жалкий смех любви меж судеб, Он решил всё наперёд, Сотрясая нас за плечи, Страх с собою позовет. Боль прекрасная наука, Обуздает в раз. Утопая в шали счастья, помни - краток час". Лидия Радек, "Трафарет", 20** год. *** Помело расселся в раскоряку. Одну свою "ходулю" вытянул вперёд, уложив набок, вторую подогнул под себя. На коленях разместил локти, скривился в позвоночнике, непредумышленно потирая обработанное, разодетое в слои марлевого бинта пространство от запястья до локтевого сустава. Поражена была в основном плечелучевая мышца, хотя и та сверх меры не страдала. Да, недужила, саднела, ныла, но оробело как-то, застенчиво. Кровоточить ранение перестало уже на тот момент, как он, еле придя в себя, поднялся с лежбища. Юрка вообще вспомнил о нём только немного погодя, когда разыскал ремень с кобурой и ножнами, свою верную помощницу - HK MP5A3, вернул их на условленные места, только тогда наконец почувствовав себя полноценным человеком, готовым позаботиться о себе. Во время борьбы ему казалось, что в последствии обнаружит он разве что болтающийся на лоскуте кожи кусок мяса, по крайней мере на это указывали вопли тела. По итогу же всё было вовсе не так страшно - следы икл и резцов средней глубины. Обойтись удалось аптечкой, да подорванной дееспособностью предплечья. Тем не менее, двигать и орудовать им было можно, с горем пополам. Должно было быть какое-то обоснование чудесному исцелению. Только какое? Почему он не может... Понять, вспомнить, разобраться? Всей нижней частью тела потерпевший ощущал собачью знобу, трескучими укусами пробирающуюся все выше, выше и выше, прямо как Советский Союз в песенке из детства. Суставы замерли, заколели, отвердели, нехотя отвечая на принуждение к выполнению собственных функций. Кожа иссохла, распялилась, вот-вот готовая разразиться каньонами трещин. Горло резало внезапно иссохшим воздухом, его так же заполняла оскоминная жижа, по составу похожая на сырой яичный белок, в ней была едва различима горечь с помесью корицы и гвоздики. Не смотря на её наличие, предельно ясно давала о себе знать тотальная дегидратация. Нос, набитый чем-то плотно-текучим, навроде дегтя, всё равно проводил по закоулкам вездесущий "тяжёлый" запах арчи, не дающий пространства идеям и образам, загонявший их к кромке психики. Однако всё это было едва различимо, припрятано, отстранено перед тем, на что воззрился бродяга - на мертвую тушу животного, лежащую в шаговой доступности. Кот был обессилен и обескровлен голодовкой, все выглядело так, будто из него чудаковатым образом вытащили всю мышечную ткань, с силой натянув на остроугольные кости несоразмерную кожу. Он как бы сдулся, утоп в себе самом, был обглодан изнутри. С этим мужчине улыбнулась удача, причём во все тридцать два. Будь мутант в своей обычной форме, жертва его даже с жизнью проститься бы не успела, не поняла бы ни черта - накатила сверху дрёма и дело с концом. Отсыпайся на том свете, милок. А этот экземпляр, похоже, немного обезумел от физических потребностей, а может его энергии просто не хватило на полный процесс. Да и какая разница? Важно ведь, что выживает сильнейший. Вот Юрик и выжил. Впрочем, Баюн был необычно пушист, почти без выпирающих язв и бледных проплешин, сложен соразмерно, органично, даже раздутые щеки-мешки, эти баллонообразные пузыри, покрытые сеткой сосудов, не смотрелись так уж вычурно, им находилось диковинное, тем не менее устоявшееся место в любопытной композиции. А морда была ну ровно что у Васьки с соседнего двора, заядлого любителя подраться у трубопровода за кусок подачки с Барсиком. Этот экземпляр хоть как-то можно было сопоставить с дальними и такими возвышенными на его фоне родственниками. Эластично, словно по раскатанному льду, заискивая перед целью, к Помелу приникал интерес. С одного взгляда абсолютно детский, а с другого вполне научный. До посинения хотелось изучить ещё теплый труп, рассмотреть все его детали, вникнуть в опасности, подметить слабости. Пересчитать хрящи и сахарные косточки. Срезать трофей, доставшийся от поверженного по праву. Всё во имя будущего, во имя опыта, что всегда проторяет к тому самому будущему стёжку. До этого ведь такой возможности никогда не представлялось, одна суета, взор косой, что метит ровно в душу. А тут вот она, возможность, значит - иди и смотри. И Юра повиновался пристрастию, на карачках подбираясь к объекту внимания. Из животного, на удивление, уже вытекло всё, что могло вытечь. И это самое всё, как по щучьему велению, ухитрилось впитаться в землю, напоминая о излиянии лишь красным озерцом. Одиночка, всё же не желая заползать в круг да и просто ползти дальше, схватил убиенного за щуплые бедра и подтянул к себе. Это была оплошность, вентерь, подвох. Силок, расставленный им для себя же. Те самые звоночки из прошлого, о которых он так давно или совсем недавно рассуждал, явились во втором, видоизмененном, растленном облике. Он понял, что желание его никуда не ушло, не притупилось, не затухло, оно всё так же продолжало гореть. Несмотря на мерзлоту ткани, дух не ослабевал, разве что стагнировал, а представитель сильного пола не замечал обозначенного - свыкся в экстренные сроки. Впрочем, теперь похоть раскочегарили хлеще, да так, что руководствующей силой стала она. Перверсия Юрия возвысилась над ним, сверху вниз поглядывая на мизерабельную букашку, раздавленную грузом забот и гифедонии, снедая её за то, что та все просохатила, повелевая блеском глядел. Она сделает то, что должно. Сделает то, чего сама хочет, но чего и боится из-за навеса предрассудков и моральных ценностей. Кольнуло в мозгу, где-то там отыскался приснопамятный прецедент. Да не один. Множество. У него ведь был опыт с собаками, немало опыта. С Тишкой и Дунаем даже по множеству раз. Он пьяный, разбитый, со слезами на глазах признавался в этом на тот момент ещё будущей жене. И она приняла его. Простила, отпустила ему эту патологию. И тогда, поражённый её великодушием, её искренней любовью и терпением, Помело и сам отпустил это всё, зарёкся, навсегда покончив с зооэротией. Тем не менее, то было тогда. Сейчас нет ни Тишки, ни Дуная, ни жены. Зато есть прямая возможность сорвать запретный плод, вспомнить молодость, набраться блаженства. А живо создание божье на тот момент или нет - индифферентно, блаженство от этого не зависит. Может это всё парамнезия? Может всё - лукавство? Может... А какая разница? Чем-то нужно пренебречь, чтобы стало хорошо. Нужно. Необходимо. В малый родничок будто бы вколотили теллуровый гвоздь, о котором страдающий когда-то читал. Вошёл химический элемент одним махом, прямо с подачи громадной кувалды. После такого подзатыльника вольный рухнул, не в силах больше удерживаться над бездыханным хвостатым дрожащими руками, одна из которых и без того слабела с каждой секундой. Он соприкоснулся с хищником, чувствуя не успевшее выветрится тепло. Так же отчётливо лысый мужчина чувствовал свой жёсткий, крепкий, несгибаемый член, что оказался между этими телами. Эрекция была такая, что аж скручивало ломкой болью где-то у яичек. Доставшееся лоно было не самым премиальным и востребованным, однако почему бы и нет, если всё это будет лишь выступлением. Эмпирическое цунами пробрало его, солью распутства заливаясь во все открытые раны и участки, умывая пароксизмом удовольствия, в котором он с запалом да азартом дёргался вперёд-назад, без какого-либо ритма, стараясь просто не свалиться в сторону. Скотские, низменные, грязные рывки в перемешку с болями в детородном органе. Сколько в них изумительного. Они призвали память. Память шушукалась, пересуживала, ворожила, приводя на ум тот сладенький, елейный, райский глас, так похожий на самый важный в его жизни. Каждая услышанная фраза зацикливалась, повторялась, вливалась в общую полифонию, у которой была одна цель - заставлять его алкать больше. Слегка погодя и вовсе живо начала передаваться галлюцинация, основанная на памяти плоти. Мерещилось, будто Кот ожил и трётся об Юру, прямо как когда напал на того. Консорциум лихорадочного аффекта был всё же слишком нестабилен, упорист, цепок. Из-за того Помело сначала подкосило, а потом он и вовсе свалился на правый бок, сразу же подтягивая "партнёра" к себе и закрывая зенки, дабы не штормило от реактивных видов окружения. Да и в темноте было проще фантазировать, представлять. Было проще отринуть то, чем он был занят. Его трясло, как эпилептика, он стонал, выл, скулил, рычал, желчно сопел, впрочем, ни на секунду не укрощая своей страсти, проявляющейся в аляповатых фрикциях. В раз измельчённые фракталы извилин нейтрала свидетельствовали о полной капитуляции перед ликом алекситимии. Не под силу стало описать, проанализировать, хоть почувствовать что либо так ясно, как это чувствовал прошлый Юрик. В его голове разверзся конгломерат воззрений, представлений, образов. Торжество бытия и грусть забвения, безбрежный экстаз и ютившееся отчаянье, безукоризненность и испорченность. Вышеперечисленное обобщилось, сплавилось, став чем-то нейтральным, заурядным, безбурным. Остался только бритоголовый муж, ненавидящий себя за вершимое и ненавидящий ненависть, что путала карты, портила всю обедню, противодействовала естественному ходу дела. Он стал разобщённостью, а разобщённость стала им. Не было и больше не могло быть никакого "Я", был только "Он" и "он", оба в контрах, вечно сменяющиеся, однако тот, что урывал себе заглавную букву, заранее выходил победителем из конфронтации. А Помело демократично и невзыскательно выполнял указания, идущие к нему в руки. Думы были иллюзорными, поддельными, ведь помышлять отднесь было не о чем, давалось позволение только на субъективную регистрацию событий. И были они паскудны. Всё же вспышка алогичных, извилистых, сбивчивых потоков кумеканий и рефлексии должна была когда-то закончится. Вот только конец не принёс флегмы, мира, тишины. Тотчас затрещали задиристые пощёчины, прилунились обидные плевки в лицо. Дальше было слово, одно, а за ним другое: "Хватит. Довольно уж. Что это такое? Дрожишь, трясешься, дёргаешься. Мечешься, страдаешь, нюни распустил. И всё попусту. Что это за дефективное сношение? Ни себе ни людям. Давай-ка вставай, в самом деле, и принимайся за дело основательно, со всей ответственностью. Живей-живей". Сталкер покорливо отринулся от земли, не замечая скоблящих его телесных мук и немыслимого позыва рвоты, уселся в исковерканную трепетом позу лотоса, непослушными, дерганными гребками сражаясь со всем, что посмело укрывать рвущийся на волю пенис. И вот миру явился корчащийся, накаленный, тянущийся к небесам колосс. Усыпанный венами, с пульсирующей головкой, намагничивающийся к задней части мутанта. Помело тихонько и нежно поглаживал его, чувствуя волнение органа, а сам, полностью переваренный делирием, косноязычил: - Я... Я почему... Нет, не виноват... Прости... - клёкот его надломился, по щекам поползли лавовые слезы, как бы скарификакацией разъедая свой след, оставляя после себя пашню. А жалостливо хлюпнув носом, он всё таким же гласом заорал: - Хочу, ах, как же я всего этого хочу! - и подался вперёд. Может ветер качнул старую, скрипучую, исхудалую ветвь кедровой сосны, может под весом собственной тяжести обломилась наклоненная беспощадным временем ветхая жердь, может агрессивно отозвался мох, смешанный с иголками и палочками в ответ на давление извне. А может шорох прошёлся где-то внутри, не желая распутывать сплетённые противоречия, болезненно разрывая те, вскользь вскрывая абсцессы, разбрызгивающее гной повсюду. Юра, словно оплесканный этим кипящим гноем, разделивший участь средневекового рыцаря, что пытался осадить стены замка с помощью эскалады, прямо в момент соприкосновения живого и омертвелого отскочил назад, да так шустро, импульсивно, что любой баскетбольный мячик позавидовал бы. Мужчина обомлел, постигнув, что сосредоточенный внутри него одного мир, взрывом выскользнул сквозь трещины созерцания, развернулся помятым листом, обретая выразительность, бурность, рельефность и густоту. Теперь мерещилось, что каждый объект перед его взором вытаращился на него с отвращением. Всё отвергает его, все злится, всё жаждет расправы над беззаконником. Ужас и отщепенство не связали по рукам и ногам, но подстегнули. Он, отталкиваясь пятками и ладонями, искалеченным богомолом отползая от убитого собственными руками хищника, изо всех сил старался не глядеть на него, а взамен этому рассмотреть в сумрачной чаще гибельность на пару со стращанием. Взять конкретный ориентир, цель, которой уже можно будет противостоять или от которой можно будет бежать в установимом направлении. Однако дамоклов меч был повсюду, в каждой молекуле вокруг и это щемило, мяло и прессовало аж до прихода абсурдной клаустрофобии. Представитель «сильного пола» перевернулся, подобрал скользящие ноги, поочередно поднялся на каждую из них и бросками двинулся подальше от алтаря непристойности. Пусть тело извивалось, отзывалось неудовлетворенно, было не так технично, как того бы хотелось, пусть при каждом шаге сноп длинных и тонких спиц закрадывался под рёбра, связывая там удушающий корсет, пусть дыхание иссушало, однако идти было необходимо. Необходимо убраться отсюда как можно скорее. Ещё пару минут и его никогда отсюда не отпустят, вынудят обратиться землёй и бриофитами. Заправившись, утянувшись, кое-как развесив и рассовав подобранное второпях снаряжение, Помело шаркал по пористому слою под ним. Хоть и был он воздет паникой, достоинство не спешило утихомириться, что было бы резонно. Наоборот, сигналы удовольствия долетали до него из застенок, образуемые контактом крайней плоти с одеждой и кожаным ремнём. Ещё пара метров, щепотка продвижения вперёд и гонимое к головному центру удовольствие выплеснулось, выплеснулось не единожды, желеобразной субстанцией пачкая нижнее белье, обжигая сластолюбием участки наружного покрова, которых могла коснутся. Тепло наконец потеряло плотность концентрации и вернулось ко всему телу, особым наслаждением размещаясь в кончиках пальцев, у самых ногтей. Пробежали мурашки, а за ними марафон устроила лёгкая судорога. Юрик застыл, отогнул корпус назад, расслабляя руки, позволяя им болтаться свободно, не удерживая оружие. Крохотный человечек потерялся перед пучиной оргазма, погружаясь в самое великое ублажение, какое только когда-либо у него бывало. Безмолвие счастья нарушил только невзрачный выпал хлопушки, которая сдетонировала где-то сбоку. А хлопушка это ведь всегда символ праздника. Правда ведь? *** "Полый дар раскисает в беспечности, Его уронил неофит. Мы падаем ниц перед ликом бренности, Она как всегда победит". Лидия Радек, "Праздник", 20** год. *** - Пиздануться можно. - шёпотом продекларировал Ясный. Коротко, впрочем, многогранно. Такой особенностью славилась бранная речь. Отодвинувшись от бинокля, он уставился на лежащего в метре Толстолобика, который уж очень был занят созерцанием картины мира через оптический прицел вверенной ему СВД, - Не, ну ты видел? Этот козлоеб не стал ебсти блохастую падаль! Что за люди? Почему никто не хочет перед смертью сделать хоть что-то хорошее, полезное, веселое? Н-да. - разочарование било ключом, прекрасная история о застреленном на самом интересном месте зоофиле увядала на глазах. - Э-э-э... - так же вполслуха отозвалась какая-то часть подопечного, весь остальной пласт его разума был занят всё тем же ПСО-1. - Видел. Я же как бы это, эм, тоже на него смотрю... Да. - Не в этом дело, мля. - наставник вернулся на исходную, поднося к глазам здоровенный армейский бинокль. - Я, сука, знаю, что ты видел. Я даже видел, что ты видел. Но я, Лоб, хочу поделиться с тобой своим разочарованием, найти в тебе отклик какой-то что ли. А ты бля? - А я - бля. - постыло буркнул собеседник. Честно признаться, так его сейчас совсем не волновало, даже скорее раздражало это желание Ясного породниться душами на фоне грандиозной тоски по упущенным впечатлениям. Куда больше он думал о подсунутой ему "Плетке". Почему вообще его послали? Нужно было Кожаного снарядить на это, он ведь таких дел мастер. Да и шут с ним, с этим Кожаным - стрелять должен был сам Ясный, да только прилип к новичку с "Ты его обнаружил, тебе его и от бремени существования избавлять. Теперь он - твоя добыча". Добыча, блин, угу, больно хотелось. Только вот ныне патрон как будто бы нарочно тянул с приказом, несмотря на то, что цель застыла на одном месте, так и нарываясь на скоропостижную кончину. Искусав губу до крови, расхрабрившись от солоноватого привкуса, индуцированный снайпер не выдержал и осведомился: - Так мне его валить? - А? Я разве не давал отмашки? - отозвалось справа. Прошло пару десятков секунд, по видимому потраченные на какие-то пространные умозаключения, - Да, конечно, хуярь эту свинью, пользы своим бытием она нам уже не принесёт. А то лежим тут с тобой, как вялые хуи после ебли. Пора бы и честь знать. Ясно тебе? Стрелок облегчённо выдохнул, перед тем как набрать мешок воздуха в органы воздушного дыхания. Деревенское срамословие только придавало уверенности. Теперь он точно не промажет. Расстояние здесь не такое большое, ветер улёгся, фигурка не двигается. Всё пустяково и прозрачно: плавное давление на крючковатый отросток, брыкающийся толчок в плечо, грохочущий звук выплевывания калибра 7,62 и-и-и - прямое попадание! Подходя к делу как предприимчивый бармен - повторить, до того как клиент сам об этом заикнется. Контрольный в голову важен для каждой из двух профессий. - Заебато! - умаслено хохотнул "команданте", регистрируя в памяти падение как бы поскользнувшегося на пластиковой упаковке вольного, во всех смыслах, сталкера, развалившегося точно мешок картошки из "Красной Шапочки". - Красиво ты этого мудофела заставил землю жрать. И-э-х-х-х! - был взят перерыв в пару минут, чтобы передохнуть, отпустить эмоции, проверить обстановку и убедиться в смертности их жертвы. Потом Ясный продолжил. - Это всё конечно шикарно, однако нужно работу доработать. Лупи глаза в оба, смотри за ним, за мной, за всем вокруг. Пора собрать причитающееся нам по праву. Ясно тебе? - Яснее ясного, Ясный. - Довольный убийца серьезно кивнул и от радости вернулся к суровому сосредоточению. А его наставник, лязгнув металлическими ручками увесистого контейнера "Курьер-3", начал спуск по склону, басом скрипя слова слегка переделанного под ситуацию романса: - А для тебя кусок свинца, Он в тело белое вопьется, И слезы горькие прольются, Такая жизнь, брат, ждет тебя.