Снова?

Ноябрь был очень холодным. Уже почти неделю льют дожди, а температура не поднималась выше трех градусов. На улицах до сих пор висят хеллоунские украшения, хоть праздник был две недели назад. Но их всегда меняют уже на рождественские. На сколько Фрэнк помнит, а он, глядя в окно на вечерний город, решил почему-то об этом задуматься, то обычно хеллоунские штучки всегда висят почти до Рождества. И ему нравится это. Всегда нравилось. Он тоже не любил их снимать и тянул с этим почти до конца декабря. Но в этом году он так ничего и не повесил. Сам себе он сказал, что украсит позже. А потом еще немного позже. А когда дети постучали к нему в дверь просить сладости, то он понял, что уже поздно. Ладно, на самом деле он осознал это немного раньше, когда мама позвонила утром поздравить его с днем рождения. И, конечно же, он сказал, что все у него хорошо и что он повеселится с друзьями сегодня, и еще много чего, что являлось абсолютной ложью. Он едва ли собирался встать с постели в этот день. Это его третий день официального отпуска, который ему дали насильно, потому что выглядит Фрэнк, будто его убили в прошлом месяце, что по его ощущениям, является точной причиной такого вида. И после тысячи вопросов все ли у него хорошо, его просто поставили перед фактом. Айеро, если ты не решишь свои проблемы и не вернешься к жизни в течении этих двух недель, то твой отпуск продлится вечно. Но никто не объяснил ему, как справится за две недели с тем, что уже два года никуда не уходит, более того, только обостряется. Это чертов рецидив, это не лечится. Фрэнк перевел взгляд на часы. Четыре. Он завтракал вообще сегодня? А вчера? Черт, он превращается в депрессивного подростка. Прошло уже больше месяца, а Фрэнк все еще думает об этом чертовом Уэе. Хоть и убеждает себя, что не думает. Потому что если он признается в этом себе, то скорее всего, захочет признаться в этом и ему. А Фрэнку это не нужно. Он не хочет вляпываться в это дерьмо снова. Конечно нет, ведь признаться себе – это погрязнуть в нем по уши. И чем больше Фрэнк пытается себя в этом убедить – тем меньше верит. А он ведь знал, что так будет! Он знал, что это было всего на одну ночь, а после Уэй испарится, будто его тут и не было. Точно испарился бы, если бы Фрэнк не выгнал его раньше. Но это не имеет значения, так ведь? Его, где бы он там не был, ждет какой-то Алекс, точнее, уже точно дождался. Блять, зачем Фрэнк помнит это имя? И он очень злится сейчас. Он злится каждый раз, когда вспоминает те смс. И злится, потому что чувствует ревность. Злится, что вообще что-либо чувствует к Уэю. И злится почти постоянно, потому что только это чувство не приносит боль, как остальные. Фрэнк, наконец, поднимается с постели, отмечая, что нужно бы сменить постельное белье, и идет за «завтраком». Остаток дня он проведет на диване за просмотром «Голодных игр» и даже разок поплачет из-за счастливого финала, конечно же.

***

Джерард уехал из города сразу после свадьбы брата, поменяв билеты на неделю раньше и стараясь вообще ни о чем не думать. Он порвал «связь» с Алексом в тот же вечер. И он, правда, старался не винить его в своей голове, потому что единственный, кто виноват – сам Джерард, который не догадался хотя бы поставить телефон на беззвучный. Или сказать парню, что уезжает…или что угодно блять. А теперь он сидит на лестнице в своей большой и пустой квартире, жалея себя. То, что нужно. Он уже раза четыре только за этот вечер брал телефон в руки, собираясь позвонить Фрэнку, но он так сильно боится, что забудет, как говорить, когда услышит его, что каждый раз кладет телефон обратно на ступеньку. Он боится, что так и не сможет объясниться Айеро, как это было в последнюю их встречу. Блять, в последнюю. Джи роняет голову на колени. Какого черта вообще происходит? Ему было так паршиво, когда они разошлись впервые? Этот раз вообще можно назвать вторым? Он так сильно занят выяснением этих вопросов, что не слышит, как в его квартиру заходит Алекс. Ему приходится простоять так около минуты, после чего Уэй дергается, резко поднимая голову и хрустя половиной позвонков. – Блять, какого черта ты тут делаешь? – Джерард часто моргает, чтобы глаза сфокусировались. – Я…там было открыто, а ты не отвечал, – тихо отвечает Алекс, подходя немного ближе. – Зачем ты пришел? Уэй встает. Он на три ступеньки выше Алекса и выглядит угрожающе. Он хмурит брови, потому что, как уже говорилось, старается не винить парня, но получается плохо. Особо теплых чувств он к нему и не питал, а теперь и вовсе не может видеть, потому что он…не Фрэнк. И от осознания Джерард на секунду забывается, а потом волна отчаяния и грусти накрывает его. Он смутно слышит через толщу всего этого «нам нужно поговорить». Но в тот же миг принимает решение, что – нет, ему абсолютно точно не нужно ни с кем говорить. – Нам не о чем говорить. У нас не было ничего, кроме секса, и ты знаешь об этом, – он борется с желанием толкнуть его, потому что он просто беспомощно тонет в своих чувствах, а злиться проще, чем чувствовать все остальное. Таким образом они оба, Фрэнк и Джерард, выбирают злиться. Злиться на себя, на друг друга, на всех и все вокруг. Поэтому 16 ноября в 16:38 Фрэнк, чертовски злясь, ест отвратительно размокшие в молоке хлопья и совершенно не понимая, почему он, думая о хлопьях, вот-вот разрыдается. А Джерард, так же сильно злясь, позволяет Алексу после долгого скандала, утянуть себя в очень эмоциональный поцелуй, в котором чувствуется вкус крови и слез Уэя.