Негэнтропия

      Таких как он называют дефектными единицами. Вся жизнь Единиц заключается в том, чтобы быть униженными и оскорбленными: родной матерью, одноклассником, последним бомжом в притонском районе, секс-работницей среди неоновых кричащих вывесок, копом в собственном мусоре у раздолбанной двери. Нет, он не был инвалидом, ведь имплантаты, которые мог приобрести практически любой желающий, заменяли недостающие части тела, органы или оболочку целиком. Но был один нюанс. Нюанс, который очень сильно его бесил — практически все заменяющие механизмы ему не подходили. Организм, пропитанный смрадом затхлой общины почти у самого края города и напичканный синтетической едой, отторгал любое вмешательство извне. Это не было критичным явлением, но отторжение иммунной системы несло постоянную боль, с которой справляться было возможно только с помощью нейромедиаторов — сильно действующих обезболивающих. Несмотря на то, что корпорации, готовые напичкать своими изобретениями любой доступный рынок, насытить потребителей различными имплантами, не стремились урегулировать проблему дефектных единиц. Для них они были не более чем недоразумением, иногда вызывая интерес в научно-медицинских целях. Впрочем, даже «Бинетика» обходила таких, как он, стороной, сосредоточивая свое внимание на корпоративном рынке стимуляторов.       Но его мать, начитавшись замшелых книг своего прошлого, словно желая подарить ему его первое оскорбление, нарекла его Дегэйром. Возможно, дело было даже не в книгах и она не стремилась унизить своего единственного сына, подарив ему это французское, с приглушенно звучащим «р», имя; возможно, роль сыграли корни ее предков, которые некогда перебрались из-за континента, возможно, это была чистая случайность.       — Ах, так звали героя книги, — она треплет его по волосам и это его жутко бесит. — Ты вырастишь у меня таким же сильным.       Эта женщина, которую он будет помнить только по кислому запаху синтетических дешевый сигарет, смраду, смешанного из пота, тяжелых цветочных духов и грязи улиц, постоянно трепала его по волосам, называя полным именем, слишком сильно растягивая звук «р», словно механизм, соединяющий ее нижнюю челюсть с верхней, требовалось смазать. Она сама вся словно скрипела, пока выдыхала дым ему в лицо, сидя напротив за заваленным старыми упаковками из-под китайской еды, алюминиевыми банками с остатками на дне энергетиков, фантиков от батончиков, пустыми пузырьками от разноцветных пилюль, которые она ласково называла «пузыри», столом. После них ей всегда хотелось глупо хихикать, трепать его по волосам и вздыхать прокуренным голосом ему в макушку.       — Ах, мой маленький Дегэйр, скоро мы съедем отсюда, вот увидишь, и будем жить в новой, хорошей квартире.       Но он знал, что ни завтра, ни послезавтра, ни через месяц, он не выберется из этого провонявшего дымом трейлера, стоящего без колес на окраине Найт-Сквер, заполненного тараканами и «пузырями». Он в принципе не надеялся на то, что когда-либо выберется отсюда с ней, прекрасно понимая, что со своим происхождением и социальным статусом он может расчитывать только на чудо в лице какого-нибудь корпората, который заберет его в светлую, чистую и лучшую жизнь. Порой ему казалось, что даже если бы его забрали беглецы, его жизнь изменилась не намного — та же борьба за выживание, клопы в матрасе, но на колесах.       Эта женщина, в своих воспоминаниях он называет ее только так, большую часть времени пропадала на улице и, зачастую, приходила через сутки, словно дома ее не ждали ни материнские дела, ни голодный ребенок. Со временем он привык обходиться без нее, перебиваясь оставленными батончиками, газировкой, заказной едой, буквально прилипая взглядом к вечно включенному телевизору. Если не телевизор, то радио были в каждом доме, трейлере и контейнере. Нескончаемые потоки информации, напичканный рекламой по технологии продакт-плейсмент, исходивший 24/7 из всех углов и ярких теле-баннеров. Ему нравилось это, потому что это завораживало детское сознание. Пестрые лозунги, соблазнительные картинки, яркие и чистые улицы в репортажах новостей — все словно из другого мира, не из его. Мир за экраном манил, искушал своими неоновыми буквами, презентуя новый универсальный биочип для «серфинга» в Икигаи.       Ведущая зубоскалила, белоснежные, явно ненастоящие зубы, пятном выделялись между красными губами на темном лице. Пиджак цвета фуксии с соблазнительной, даже по меркам ребенка, ложбинкой, белое боди, короткая юбка с леопардовым принтом — весь кричащий вид так и говорил «смотри на меня, житель Клоси, я здесь и я существую». Она складывает губы трубочкой, округляет глаза, от чего радужка становится голубой — явно включила суфлера — и громким шепотом в самый микрофон, произносит:       — С вами Сара Палмер, и сегодня мы поговорим с вами о совершенно новом, ярком, востребованном и, что самое главное, доступном — биочипе «Муракаси» от всеми любимой нами, уж мной точно, — она подмигивает в камеру, поворачивая голову вбок так, чтобы на идеально выбритом виске, с проступающей хромированной пластиной, заиграл красками логотип — пять лучей, исходящих из основания равнобедренного треугольника. — Корпорации «Урарака INK».       Зал разряжается аплодисментами, свистом и топотом, когда на большом экране позади ведущей вспыхивают сначала логотип «Урараки», а уже после замирает новый потребительский контент.       — Манящий фиолетовый, сексуальный вытянутый корпус, который, ох, надеюсь, нас не смотрят дети, — она хихикает, прикрывает рот ладонью с длинными желто-неоновыми ногтями, наигранно потупляя взгляд, чтобы снова вскинуть голову и, наклонившись вперед к зрителям, продолжить. — О чем это вы подумали, маленькие негодники? Его вытянутый корпус ничем не отличается от прошлых биочипов, но его можно будет совместить с устаревшими технологиями, как у моей бабки.       Зал смеется, пока Сара, вся такая идеальная в свете софитов, не поднимает руку верх, призывая к тишине.       — Ах, впрочем, моей бабке он не подойдет, ведь она давно померла, — она смеется вместе с залом, по-актерски смахивая набежавшую слезу, словно боясь, что татуажные острые стрелки яркого оранжевого цвета смоются от фиктивных слез смеха. — Но он отлично подойдет каждому, пока еще живому, жителю Клоси! Вы только представьте: больше памяти, больше производительной способности. Вы сможете одним взглядом расплачиваться со своими кредиторами, узнавать про наших доблестных блюстителей закона информацию до того, как они достанут свой жетон. Или сможете считать информацию о первом встречном и узнать, не «клюквенник» ли он.       Зал снова смеется под одобрительную улыбку ведущей, пока картинка на экране позади нее не сменяется изображением нового зрительного сенсора.       — А ведь все это будет возможно в большем объеме, если вы добровольно согласитесь принять участие в испытаниях новых прототипов, абсолютно безопасных, таких восхитительных глазных имплантов от «Урараки». О-о-о, я так и чую, что новым трендовым цветом в этом сезоне станет фиолетовый. Не знаю, как вы, но я прямо после программы побегу занимать очередь из добровольцев, — ведущая поворачивает голову в сторону, на несколько секунд хмуря брови и вчитываясь в мелькающий текст в синтетических зрачках, чтобы снова повернуться к зрителям с белоснежным оскалом. — Ах, я про-осто уверена, что вы все это так долго ждали! Ведь прямо сейчас мы из первых уст услышим про «Муракаси». О-о-о, потому что сам Хироши Нагаи сегодня с нами! Поприветствуйте его!       Он прилипает к экрану телевизора, когда незримый зал аплодирует появившемуся мужчине. Мигающая картинка, на котором выделяется темная фигура, надолго запомнится ожогом на детской сетчатке. Ему 9 лет и все, что у него есть — телевизор, разбитые колени и карманы, полные детских наивных надежд. Он с завистью смотрит на блестящий корпус протеза руки у приглашенного теле-гостя, мечтая о таком же.       — Дегэйр, ты снова прилип к телевизору, — голос этой женщины вырывает его из пелены неоновых мечтаний, возвращая в серую реальность, пропахшую гарью и резиной, сигаретами и пивом. — Сколько раз тебе повторять — у меня нет столько денег, чтобы оплачивать это телевидение.       Сегодня она не в духе, поэтому высыпает горсть разноцветных «пузырей» себе на ладонь, чтобы откинуться в калейдоскоп фейерверков на имитации кровати. Он вытирает сопли из-под носа низом старой футболки, послушно выключая увещевательный телевизор, чтобы забраться к ней под бок. Она треплет его по волосам, притягивая к себе, и ему в нос ударяет амбре из пота, цветочных духов, кожи и латекса. Он не хочет думать, где она была и почему от нее постоянно так несет. Детский мозг старается блокировать подозрительные мысли. Он понимает, что указывания пальцем от соседских мальчишек, их зубоскалинье и смех каким-то образом связаны с его матерью, но старается пропускать мимо ушей грязные, полные желчи, слова.       — Дегэйр, — эта женщина, чье лицо не сотрется у него из памяти, как бы он ни хотел, закрывает глаза, бормоча его имя, и ему в нос ударяет кислый запах сигаретного дыма.       — Ты ведь помнишь, что у меня скоро день рождения? — он смотрит на нее, с таким предвкушением во взгляде, словно рубеж 10 лет перевернет весь его мир с ног на голову.       — Ну конечно, я помню, — она зевает, натягивая старое разноцветное тонкое одеяло на лицо, закрывая попутно и ребенка, который, затаив дыхание, спрятался где-то в ее руках.       10 лет. Это тот самый переходный рубеж, в котором Дефектная Единица становится таковой. Родители, безо всякого зазрения совести, вверяют своих чад в руки хирургов. Большинство из них. Детский организм настолько неокрепший, что за ним необходимо тщательно, насколько возможно, следить. Конечно, ребенок не помрет от оспы или не заразится чумкой от игры с пищащей крысой на полу сухогрузного контейнера, но подготовить почву для «усовершенствования» будущего солдата, системника или барыги необходимо. Впрочем, не все избирают путь синтетического и хромированного будущего. Например, ярые приверженцы «настоящего», которых за глаза называют хиппи. Это были не хиппи 70х, которые с лозунгом «Занимайтесь любовью, а не войной» выходили против солдат, устраивая мирные протесты, которые верили, что вернуться к природе можно через внутренние изменения души. В новом, неоновым мире, хиппи были приверженцами идеального будущего, полного единения с природой и отказ от обременяющих технологий. Они пропагандировали отказ от кибернетических имплантов, и, самое главное, — от Икигаи, аргументируя это тем, что человечеству, каждому свободному индивиду будет спокойнее и лучше, находясь в серой зоне неведенья, отдаваясь полностью во власть дружественной природы. Большинство хиппи, одеваясь, как свои устаревшие тезки, с косяками в зубах, вещали на улицах о светлом и теплом, иногда — куда же без этого — переходя границы.       — Послушайте! — мужчина с нечесаной бородой, с круглыми очками на горбатой переносице и с натянутой на самые уши широкополой плетеной шляпой, стоя в тапках на скамье, увещевал зевак. — Послушайте, граждане! Как писал Маяковский: «Если звезды зажигают — значит — это кому-нибудь нужно? Значит — кто-то хочет, чтобы они были? Значит — кто-то называет эти плевочки жемчужиной?». Когда вы в последний раз видели звезды? Световые столбы мегаполиса заполнили ночное небо! Световое загрязнение не только ослепляет нас, вместе с нашими имплантами, но и затмевает собой вечное небо. Мы слепы, как землеройки, в огромных каменных джунглях, хотя могли бы прозреть, если вернулись к Матери Природе!       Толпа посмеивается, перешептывается между собой, показывая пальцем на говорящего.       — Откажитесь от синтетического настоящего! Ваши глаза обманывают вас!       — И че? Мне их себе теперь выколоть? — голос из толпы утонул в общем хохоте и улюлюканье, когда хиппи, нахмурив кустистые брови, продолжил: — Внемлите же мне, сестры и братья! Все мы — дети природы, а не каменных стен! Мы еще можем вернуться к началу, пока не поздно, и попросить прощения у Матери! Послушайте!       — Слышь, а че ты тогда в городе тусуешься, а не в лесу?       — Послушайте! Мы сами приближаем конец! Мы можем все это остановить!       — Э, так у него самого имплант, вон, локоть то!       — Я вернулся на путь истинный и вы можете последовать за мной!       — Дегэйр, чего встал? — эта женщина тянет его за руку в сторону высокого, словно состоящего из одного стекла, задания, подальше от толпы зевак, от грязного оратора, в светлое будущее, в которое он ступит, перешагнув порог.       Сегодня она даже позволила надеть ему рубашку, которая была велика и доставалась из спрятанного под кроватью ящика в очень редкие случаи. Например, когда умерла та женщина, которую они называли Ма — она была подобием старосты их небольшой общины, которая милостиво позволила им остаться с ними. Гроб с Ма был закрыт и ему показалось, что он был пуст, когда от него, как и от разведенного под ним кострища, ничего не осталось. Впрочем, он не видел Ма уже несколько недель, может, за это время она сильно похудела, поэтому похоронщики не захотели показывать ее людям, пришедшим с нею проститься. Но сейчас, стоя в большой рубашке, выстиранных и наглаженных до скрипа брюках, в больших ботинках, он чувствовал себя взрослым, когда стеклянные двери разъехались в стороны, обдавая его холодным кондиционерным воздухом.       — Послушайте меня! Вы отдаете своих детей в руки монстров, готовых…       Она заводит его в светлых холл, и наружный мир сразу стихает, остается за стеклянной перегородкой, отдаляется своей непритязательной грязью. Женщина, чье лицо наполовину закрыто визором, окликает их из-за стойки регистрации и выдает анкету, указывая на часы. Они садятся на мягкий диван, и он впервые поражается тому, как комфортно, оказывается, можно сидеть. На низком столике лежат разноцветные журналы и детские раскраски с техникой и он, спрашивая у женщины, можно ли, тянется к карандашам.       — А эти «Урараки» постарались, — женщина цыкает, краем глаза наблюдая за ним, пока щелкает по экрану монитора, выбирая ответы.       Ему здесь нравится. Тут чисто и даже стерильно тихо, нет тех неприятных запахов, которыми пропах их трейлер. Поэтому он с удовольствием заполняет контуры раскраски броневой машины цветными карандашами, пока время медленно подбирается к заветному числу. Он дергает женщину за рукав ее блузки, показывая рисунок, улыбаясь во все свои молочные зубы, потому что ему нравится это место, эта раскраска, и даже его рубашка и большие ботинки.       — Ты умница, Дегэйр, — она гладит его по щеке и поправляет взъерошенные волосы под неодобрительный взгляд женщины за стойкой.       Он складывает рисунок и убирает в нагрудный карман, чтобы обязательно повесить его в трейлере в своем уголке. В лифте играет тихая музыка, которая иногда мелькает на радио, и не похожа на стук и скрежет, который он привык слушать днем с техно-радиостанции, когда они поднимаются на нужный этаж. Коридор ослепляет кварцевым светом, и он жмурится. Эта женщина, крепко державшая его за руку, ведет по пустому коридору, и стук каблуков рассыпается по кафельному полу, как мелкий дождь из стекла. В кабинете их встречает мужчина, наклоняясь к нему близко, что он чувствует запах лекарств, стерильных бинтов и антисептика; у него желтые зрачки, сканирующие пациентов, которым неуютно под таким пристальным взором. Врач подхватывает его за подмышки и усаживает на высокое кресло.       — Так-с, и что тут у нас? — голос мужчины сухой, неприятно режущий по ушам.       Протезированные ладони почему-то холодные, от чего волны мурашек бегают по спине под рубашкой, и он съеживается в огромном кресле, втягивая голову в плечи.       — Милый, сядь прямо, — эта женщина берет его за руку, ободряюще хлопая по ладони.       Мужчина достается странный предмет — обруч, с навешенным впереди визором, регуляторами размера и присоединенными проводами по периметру. Предмет на удивление теплый и крепко обхватывает голову, щиток мерцает синим цветом, от чего у него рябит в глазах.       — Мы просто считаем твои мозговые волны и все. Потом, правда, будет немного больно, но ты должен будешь потерпеть, — мужчина подключает провода от обруча к компьютеру за соседним столом, практически утыкаясь носом в широкий экран.       Хмуря брови, этот врач, который не вызывает доверия, что-то отмечает в планшете, иногда бросая на них взгляд, пока эта женщина крепко — неоправданно крепко — сжимает руку маленького пациента. Она держит его за руку даже тогда, когда острая игла входит в поясничный отдел позвоночника, чтобы забрать немного ликвора для диагностики. Когда все заканчивается, она говорит с этим «белым халатом» за дверью кабинета так тихо, что он не может разобрать ни слова, пока ковыряет пальцем кожаную обивку кресла. Кварцевые лампы издают тихое гудение в больничном кабинете, нарушая давящую на него тишину.       — Зачем он с… Считал мои мозговые волны? — он держит ее за руку, когда они спускаются на лифте вниз, от чего она вздыхает и приглаживает его топорщащееся волосы после процедуры. — И зачем нужен был этот укол?       — Чтобы узнать, здоров ли ты.       — А как же импланты? Когда у меня будет мой первый? Мне же уже целых 10 лет!       — Скоро, милый, скоро. Только нужно будет еще немного подрасти.       Когда они выходят из здания, площадь оказывается пустой, поэтому они неспешно пересекают ее в сторону рынка, чтобы спуститься по лестнице вниз и, протиснувшись между узкими прилавками, войти в бистро. Обшарпанные столы с нарисованными членами, бранными словами и приклеенными жвачками, болтающий телевизор над стойкой, открытая кухня, из которой доносилась не только ругань повара, но и звуки, и запахи готовящейся еды, и прогорклого масла. Они садятся за стол и она, эта женщина, разрешает ему заказать то, что он хочет.       — Ты ведь у меня уже совсем взрослый.       И эти сдобренный ароматизаторами соевый бургер с безвкусными листьями салата и помидорами, накрахмаленная синтетическая картошка и сладкая газировка, покажутся самыми вкусными за прошедшие месяцы и, возможно, за все время. Она выглядит усталой и грустной, но он думает, что это из-за долгого дня, из-за поездки в центр, из-за проблем на работе и с арендой. Ему 10 лет и у него есть бургер, раскрашенный листок в кармане и надежда на светлое будущее.       В 11 он начинает шариться по помойкам и мусоркам. С ватагой таких же отбросов выбирается с территории своей общины, минуя полузаброшенный пирс и направляясь за ограду, чтобы добраться до свалки. Скелеты машин выглядят как мрачные чудовища, которых ржавая чума изгрызла вдоль и поперек. Он залазит в выбитое окно, чтобы выудить несколько мелких монет, застрявших между сиденьями. На полу в салоне что-то липкое и вонючее, но он предпочитает не думать об этом, поэтому вываливается на землю через выломанную дверь, чтобы отряхнуться и забраться на крышу развалюхи.       — Эй! — свист с другого конца зачищенной детьми территории говорит о том, что нашли что-то интересное. — Подползайте сюда!       Группка мальчишек, столпившиеся вокруг еще чистенького холодильника, пыталась ломом поддеть крышку. Холодильник был явно новый, без, пока еще, единой царапины, с кодовым замком, который уже был сломан, и явно не мальчишеским инструментом. Он знает, что обычно такие холодильники используют на мясных фермах или в магазинах для хранения продуктов, поэтому ему любопытно, почему такую технику выбросили на их свалку. А если он закрыт, значит, внутри что-то есть. И это что-то могут быть даже продукты.       — Тяжелая, зараза. А ну, навались!       Они, испачкав и измозолив ладони, под скрип и щелчки, взламывают дверцу, чтобы заглянуть внутрь.       — Блять, — самый старший из них, который является их вожаком и которого они безропотно слушают, как щенки, заглядывая ему в пасть, делает шаг назад, поджимая дрожащую нижнюю губу. — Нет, ребят, это пиздец. Забираем хлам и сваливаем.       Ему интересно, поэтому он, распихав стоящих впереди локтями, привставая на носочки, заглядывает внутрь. Первое, что бросается в глаза — дыра вместо глаза. Его это пугает, но он не может отвести взгляд от хромированного виска со отшлифованным наждачкой логотипом, чтобы нельзя было распознать. Мужчина с запрокинутой головой и в скрученном положении покоился на дне холодильника. Взрослый человек вряд ли бы поместился без проблем в такой незначительный агрегат, но есть одно «но» и от этого «но» волосы встают дыбом.       — Ого, так у него протезы-то открутили. Вон, тут даже гнезда есть для них. Аж целых пять…       Старший хватает его за шиворот и силой отшвыривает от ящика, от чего он неуклюже шлепается на пыльную землю и утыкается взглядом в направленный на него кончик лома.       — Мы нихуя не видели, ясно? И взрослым не говорите. И чтобы ни один из вас, отбросов, больше нос сюда не сунул. Кто бы это ни был — это не наше дело. И смотрите, чтобы Мусорщик нас не спалил. Выдаст всех, что все без ушей останемся, если не хуже.       Они уходят со свалки в смятении, иногда переговариваясь между собой так, чтобы никто из взрослых и свалочных псов, живущих среди мусора, не услышал. Дома он прячет собранный хлам в небольшое углубление под трейлером в ящик, чтобы потом разобрать на мелкие детали и сдать в металлолом на переплавку ради пары монет. Когда волнение среди детей постепенно сходит на нет, он ищет Старшего, чтобы расспросить. Ему страшно, что тот выдаст его матери или еще хуже — изобьет, но забирается следом на один из пустующих контейнеров, чтобы поговорить.       — А почему мы не должны никому об этом говорить? — он болтает ногами, свесив их с крыши контейнера, пока Старший пытается закурить, щелкая украденной зажигалкой почти у самого своего носа.       — Потому что это был «воротник», дебил. Ты не видел метку у него на шее? — он всегда разговаривал с ними грубо, словно бранные слова добавят дополнительного веса его словам, несмотря на то, что мальчишки готовы были проглатывать все его поручения и небылицы, как рыба наживку.       Он напрягает память, пытаясь вспомнить расплывчатое багровое пятно, словно кто-то целенаправленно пытался выжечь заметное изображение двух желтых наклонных линий.       — Гиперионец?       Старший закатывает глаза, отбрасывая окурок в сторону и усаживаясь рядом, нервно выстукивая пяткой по жестяной стенке контейнера.       Одну из ведущих ниш военной промышленности и поставки разнокалиберного оружия занимает канадская корпорация с лаконичным и очень знакомым названием «Гиперион».       Создатель Пит Рэндфорд, до трясучки любивший старую серию шутеров под названием «Borderlands», не смог придумать ничего лучше, чем назвать свое корпоративное детище «Гиперионом», как одноименную корпорацию в игре. Отличительной чертой оружия — желто-черная раскраска корпуса, броские названия и хорошая стабилизация. Пистолеты-пулеметы, винтовки и дробовики, часто совмещались с энергетическими импульсами для деактивации «железяк», что довольно примечательно, так как боевые дроны самой корпорации не с первого раза замыкались от собственного оружия. Другой отличительной чертой корпорации являлось то, что внутренние дела велись сугубо на французском языке, а также корпоративные импланты были желто-черного цвета, с обязательной верификацией обладателя и с крепкой защитой от взлома извне. Все «воротники» работающие на «Гиперион» были обязаны не только следовать корпоративному дресс-коду, но и в обязательном порядке обозначать свое отношение к данной корпорации с мощью одинаковых вытатуированных логотипов на шее под аналогичную расцветку. Весь стиль «Гипериона» так и кричал: «Смотри, да, это я! И тебе не скрыться от меня и от моей системы».       — Сраный француз, — Старший сплевывает на пыльную землю и вытирает губы ладонью. — Если его найдут, нам всем будет пиздец, понимаешь? Гиперионцы это так не оставят. Если он не был тупой шестеркой, то они нагрянут сначала к Мусорщику, а потом сюда, потому что мы ближе. И положат тут всех. Обязательно найдется крыса, которая сдаст или нас, или всю общину.       — Так почему нам первыми не сказать им, что мы его нашли уже таким?       — Не-ет, ну ты точно дебил. Ты вообще слышал о них что-нибудь? Думаешь, они только благодаря пукалкам своим поднялись? Из «Гипериона» невозможно уйти. Нас просто разбросают по всему Клоси в мешках, чтобы зря время их не тратили, — парень выковыривает грязь из-под ногтей, понижая голос, от чего приходится наклоняться почти вплотную. — Мне папка рассказал, что застал смену их гендира. Старого просто выбросили из окна живого. Он орал, пока летел и не шмякнулся на Вест-Стрит, которое недалеко от порта. И их башня была еще не такой высокой. Им плевать на нас, понимаешь? Им важно, чтобы их шестерки не сдохли раньше времени, а если и сдохли, то только от их рук. И желательно с цельными имплантами. Много ты видел людей с желто-черными протезами? Если у кого-то связи в «Гиперионе», он может позволить достать себе корпоративный имплант. Остальным даже кусок пальца не достанется. Они свое не отдают, — Старший спрыгивает с контейнера, хлопая по жестяному боку, чтобы уйти в сторону своей халупы, бросая напоследок. — Мы уже крупно влипли и единственное, что ты можешь сделать — держать язык за зубами. Понял?        Он остается один, обдумывая услышанное. Конечно, вскоре корпы нагрянули в их общину, и он с крыши контейнера видел, как солнечные лучи играют на черных хромированных имплантах, вживленных в руки, шею, виски, как вспыхивают яркие желтые полосы на металле, как одетые в черные жилеты с логотипом «Гипериона» наемники бросают на землю Мусорщика, прижимая за шею тяжелым сапогом. Мужчина, одетый в деловой костюм, отдающий приказы на французском языке, указал в сторону общины. Несколько наемников с фирменными дробовиками наперевес направились к ближайшим трейлерам и контейнерам. Он отполз от края подальше, пытаясь распластаться на животе, стать еще незаметнее, чтобы его не увидели и не достали, чтобы прошагали мимо в сторону трейлера старосты. Через несколько минут с воплем, грубо, до слышимого хруста выворачивая руку, перед «воротником» прижали к земле нового старосту, который самоизбрался на место Ма. Он подполз обратно к краю, чтобы понаблюдать, с привкусом страха на самом кончике языке, но со жгущим грудину любопытством. Мусорщик бился под сапогом одного из наемников, пока Ким — так величали этого псевдо-главаря — чуть ли не облизывал начищенные ботинки корпората. С его наблюдательного пункта не было слышно, о чем шел разговор, только время от времени раздавались вой и хрип с земли, явно исходившие из уст Мусорщика. Казалось, что община вымерла. Каждый прижимался ухом к тонким перегородкам жилищ, выглядывал в узкие щелки окон, прятал детей и как можно тише взводил курки, зная, что это будет последнее, что он увидит сегодня, потому что гиперионцы — это чума на их дом. Разговор явно не нравится «воротнику», поэтому Ким, как и ожидалось, опрокинулся на бок от удара ногой в лицо, завыв то ли от страха, то ли от боли.      Единственное, что он успел подумать за эти несколько секунд между воем и хлопком, что нос нового старосты вряд ли правильно срастется после тяжелого берца наемника.       — Débarrassez-vous de ces deux-là.       Он запомнит этот голос, который, кажется, будет преследовать его в ночных кошмарах, иногда всплывая на границе воспоминаний, и последующий после него оглушающего общину звука глухого выстрела.       Когда взрослые узнали, что детвора собирается на свалке, даже после прихода корпоратов, ни одно детское ухо не осталось нетронутым. Эта женщина, закрывая лицо руками, безудержно рыдала, опираясь о грязный стол. Он чувствовал себя виноватым перед ней, словно совершил самое страшное злодеяние, но в тоже время не понимал, чем вызваны эти слезы.       — А если бы Мусорщик вас тогда заметил? Вы не подумали, что могло случиться, если бы гиперионцы узнали?       Он вытирает нос краем растянутой кофты, виновато им шмыгая и пытаясь дотянуться до женских локтей. Она вздрагивает, отдергивая руку и продолжая сокрушенно всхлипывать. Разноцветные «пузыри», разбросанные по столу, переливаются всеми цветами радуги под светодиодной лампой. Ей плохо и это его вина. Он будет убеждать себя все время, что в случившемся будет виноват он один, что последующие года после этого дня на его совести, что он и в самом деле дефектная единица.       — Сколько раз я говорила тебе не совать нос на свалку? Кто знает, что еще можно найти среди старой техники? Ты хоть понимаешь, что если бы они тщательно обыскали свалку, то ни от вас, ни от общины и мокрого места не осталось?       — Но мы честно не знали, — он разводит руки в стороны в примирительном жесте, виновато опуская глаза. — Они ведь больше не вернутся?       Ему 12 лет и этот опыт, который будет для него самым первым в обнажении порочного мира, сохранится до самого конца. В конечном счете, после Кима были и другие старосты, которые пытались удержать общину на плаву, пока не пришли Амфибии и весь мир не пошел кувырком. Про них он слышал отдаленно, так как основная масса группировки терлась возле заброшенного кирпичного завода, наращивая силу для будущей кровавой потасовки за их район, подминая под себя и стирая в пыль всех неугодных и загоняя в клетки проживающих и работающих на их улице «ночных бабочек». За глаза их называли «морскими фанатиками», обходя логово стороной и стараясь не связываться. Он не знал, чем именно прославились Амфибии, поэтому был удивлен, даже ошарашен, когда они заявились к нему в дом.       — Я тебе что, блять, говорил? Чтобы дальше Найт-Сквера с рынка не уходила. А ты куда поперлась? В сторону корпоратов. Совсем что ли охуела на своих таблах? — мужчина, чье лицо обезображивали вживленные окуляры, держа эту женщину за волосы, дернул со всей силы так, что она, приложившись со стуком лицом о столешницу, сдавленно завыла. — Ты думаешь, мы тут с тобой церемониться будем? За щенка своего не боишься что ли?       Она заставила выбежать его через заднюю дверь и он, прижавшись к стенке их трейлера, вслушивался в разговор. Коленки дрожали, ладони предательски потели и сердце готово было выскочить через горло, когда он слышал голос этой женщины. Он был зол на них, и на нее: что они пришли в их дом, что они трогают ее, от чего ей больно, что она плачет и просит прощения, что обещают отобрать его у нее.       У нее свернут нос и подтеки крови, застывшей на ее губах, подбородке, футболке и столе, вызывают тошнотворное ощущение. Она плачет, размазывая дешевую тушь по щекам вместе со слезами, лежа на полу возле стола, когда он подходит к ней. Ему стыдно за нее и за себя, потому что не может ее защитить, а она не может уехать отсюда вместе с ним. Он понимает, что они обречены сдохнуть в этой общине от рук Амфибий или корпоратов из-за того, что слишком слабые, слишком бедные и ничтожные для существования.       С приходом Амфибий она стала намного дольше проводить время на своей работе, закидываясь «пузырями» чаще, словно пытаясь заглушить постоянные страх и унижения, замкнуться в ярком, фиктивном мире среди калейдоскопа фейерверков. А потом ему удается сбежать.       Он не сбегает из дома, скорее вместе со Старшим, после своего дня рождения, возвращается на свалку, чтобы обшарить заброшенный дом Мусорщика. Они находят старые журналы и диски, и Старший, терпеливо и с неким ехидством, объясняет ему, что это такое.       — Ты правда не понимаешь, кем твоя мать работает? В вакууме что ли живешь? — Старший хихикает, открывая один из журналов.       На развороте, замусоленном чужими пальцами, облокачиваясь о механических погрузчик, которые использовались строителями как экзоскелеты для переноски крупногабаритных ящиков и материалов, была напечатана женщина в пикантной — как любили выражаться взрослые — позе. Ему она не нравилась, и он не понимал, что в таких картинках находили взрослые, но, скрывая отвращение, заглядывал через плечо Старшего, демонстрируя фиктивный интерес.       — Считай, что твоя старуха занимает тем же, что и эта тетка на картинке, лады? Только ее не печатают в журналах и не снимают в недосягаемом для нас кино. Она скорее стоит на улице, пока ее не снимет первый встречный.       — Зачем ты мне это рассказываешь?       — Чтобы ты понимал, почему Амфибии наведываются в нашу общину. Твоя мать не единственная, кто торгует собой в Найт-Сквере. Наш район вообще очень плотно связан с торговлей тел, поэтому эти гады решили, что лучший способ срубить побольше бабла можно на разных проститутках и их сутенерах. А кто не хочет сотрудничать или попытается покинуть территорию…       Она была предупреждением для остальных. Живым, со сломанным носом, синяками по всему телу, отбитыми ребрами, но живым предупреждением серьезности их намерений. Не единственной, конечно, но ей крупно повезло, что она не закончила, как другие — забытой в мусорных мешках у свалок, многоэтажек и пустырей. Любое перемещение, даже не рабочие, нужно было согласовывать с Амфибиями, даже если это ежегодный медосмотр ребенка или замена имплантов в связи с переусердствованием клиента. Конечно, в Найт-Сквере был дешевый резчик для всесортных проституток, но иногда, когда клиент оказывался очень щедрым или сулил выход в эскорт, хром закупался поновее, получше и, конечно же, посексуальнее. Но, чем выше поднималась подопечная Амфибий, тем больше она платила за крышу над головой.       — Ты вот что уясни: тебе от этого никуда не деться. Тебе остается только надеяться, что благодаря своей мамаше, если она будет себя хорошо вести и не подставлять ни тебя, ни общину, ты сможешь отсюда выбраться.       Этот разговор, каким бы странным для него он не казался, он запомнит и будет вспоминать, время от времени посещая Найт-Сквер. Довольно часто, видя все эти размалеванные яркие лица, ощущая синтетическую и упругую кожу под пальцами, чувствуя тот аромат латекса, сладких духов и пота, он будет вспоминать ее — разбитую, сломанную женщину с горстью цветных таблеток в ладони, для которой весь яркий, искусственный мир, схлопывался до размера трейлера и до него самого.       А потом, когда они в очередной раз вылезут на свалку в поисках новых, интересных для них вещей, то станут невольными свидетелями того, что разрушит весь их маленький, относительно защищенный мир.       Несмотря на то, что Амфибии охотно подлизывались к каждой корпорации, которую встречали на своем пути, больший трепет они испытывали от «Гипериона». Любой, будучи в здравом уме, мечтал попасть именно в ряды черно-желтых наемников, представляя себе жизнь, полную воротничкового счастья и денег, несмотря на риски подсесть на стимуляторы и быстро оказаться на свалке. Там, куда заглядывала корпа, другие обычно не совались. За исключением… Нет, корпоративные войны, несомненно, были неотложной частью существования любого жителя этого захудалого мира, но без сильной необходимости ни одна корпорация не стремилась лезть на другую, чтобы занять ее место. Они были похожи на свору собак без вожака — каждая из них хотела быть альфой, но стыдливо прижимала хвост в страхе перед возможной сплоченностью других псин против нее в битве за самый жирный кусок пирога. И большинство левых договоренностей проходили тайно, вдали от посторонних глаз. Особенно, если эти договоренности заключались с группировками, особенно, если это группировка Амфибий.       «Бинетика» отличалась стерильностью, секретностью и малым мельканием на публике. Что уже говорить про сделки с какими-либо бандами в Клоси? За исключением этого раза. Они не знали на что именно наткнулись, но из страха и соображений, что, находясь среди мусора и стараясь не дышать, они увеличивают свои шансы вернуться домой живыми и незамеченными. С их позиции для наблюдений было плохо слышно, но отлично видно, как представитель «Бинетики», в слишком чистом для свалки белом костюме и натянутом на лице респираторе, заключает устное соглашение с одним из Амфибий. Нет, это не была дружеская встреча один на один, пока «Гиперион», кому относительно принадлежал район и прилегающая свалка, не замечал, как прямо у него из-под носа уводят информацию. Он знал, что в Клоси такого понятия, как дружба между бандами и корпорациями не бывает. Между ними могут быть только потоки нужных вторым данных и потоки денег для первых. А потом они увидели посредника. Это был кто-то из общины, он не смог толком разглядеть кто это, но по напряжению Старшего понял, что тот его узнал.       — Никому и ничего не говори, слышишь меня? Если про это прознают гиперионцы — нам всем крышка.       И он молчал. Он честно молчал, нося в себе недоумение и страх, почему эти бандиты решили сотрудничать с «Бинетикой» прямо под носом у «Гипериона», когда вторые только недавно заключили с ними — Амфибиями — что-то вроде договоренностей насчет некоторых участков района. Но гиперионцы всегда все знают и всегда приходят забирать свое.       Сначала раздались выстрелы. Они были похожи на хлопки с легкой дробью от картечи, которая вгрызлась в стены близко стоящих трейлеров и контейнеров. Потом послышались крики. Они шли по нарастающей, но быстро обрывались с очередными хлопками. Гиперионцы шли волной, не намереваясь останавливаться, догоняли всех, вламывались в каждый дом. Они были в трейлере, когда звуки зачистки застали их. В жестяной коробке, как в ловушке, она спешно искала укрытие, хватаясь за голову. Раздумывать было некогда, бежать было некуда и все, что оставалось — дождаться своей участи. Он будет винить себя за все случившиеся, думая, что из-за него гиперионцы пришли к ним; из-за него они выследили их дом и узнали, что они видели и умолчали; это все из-за него. Эта женщина, которую он запомнит по смазанному поцелую в лоб, заставит его сжаться в комок в тумбе под мойкой на их маленькой кухне.       — Не дыши, — она прикладывает палец к своим губам, улыбаясь ему так, словно ничего не случилось, и они просто играют в прятки.       Она не успевает закрыть дверцу до конца, и он слышит, как лязгает кухонный нож по старой столешнице, видит, как она поворачивается спиной, пряча руку так, чтобы вошедший не видел это бесполезное оружие, не обратил внимание на подростка, зажатого в тумбе сквозь тонкую щелку. Ему кажется, что он оглох, что сердце вот-вот сломает ребра и разобьется о дверцу, когда в узкий просвет он видит, как оседает тело и как безмолвным мешком заваливается набок, разрушая их маленький хрупкий мир. Тяжелые черные ботинки останавливаются перед тумбой. У него застревает выдох в горле, но он не может закрыть глаза, зная, что еще немного, и это закончится. Он сам закончится. Ботинки разворачиваются спустя несколько секунд и покидают трейлер, оставляя женщину на полу, отпечатывая толстыми подошвами кровавые отметки.       Он сидит в оцепенении в этом тесном кухонном шкафу до тех пор, пока первые звуки шагов, после этой долгой и страшной тишины, не раздаются на пороге их дома.       — Он здесь! — и слишком знакомый голос ослепляет его вместе с лучом холодного фонарного света прямо в расширенный липким ужасом зрачок.