Шрамовая молния

Он садится на угол парапета, приглаживая растрёпанные сальные волосы, окинув пустым, усталым взглядом в серый саван эдинбургского неба. Он никогда не думал, что можно быть возбуждённым и сонным одновременно. Никогда не собирался сидеть здесь. Ведь его место – такое тёплое, родное, своим трудом и разумом завоёванное, находилось тремя этажами ниже, в уютном кабинете с огромным окном, мягким ковром на полу и отдельным столиком секретарши. Которая в лучших традициях прошлого века должна была блистать идеальной но холодной внешностью, нечеловеческой точностью, а вообще – быть смазливым роботом, готовым записывать гениальные идеи своего шефа. Шефа… он всё ещё не может отстраниться от идеи своего руководства над издательством. Он всё ещё руководитель и идейный вдохновитель, даже когда наблюдает многотысячные убытки с позиций своего морального опустошения. Уже более десяти лет оно грызёт его, не давая видеть новые искры талантов в этом кошмаре шотландской творческой депрессии. Он диагностировал её у самого себя. Не впутывая в личные драмы никаких психологов, этих скользких терапевтов-мозгоправов. Что они понимают? Счастливые обладатели положительного сальдо, сидящие в своих комнатках и видящие насквозь всю суть положения клиента? Сочинители решений, которых нет, последователи монотонных медицинских трактатов, не знающие сути ни творчества, ни бизнеса, ни горечи поражения и в том и в другом одновременно? Он так и мечтал, что в один прекрасный осенний (непременно осенний и дождливый!) день он введёт в свой роскошный кабинет приемника. Молодому человеку (да, это должен непременно быть молодой мужчина – в костюме с галстуком, чёрно-зеркальными сияющими ботинками, чуть взъерошенными волосами, с портфелем, пусть даже и лишённым важных бумаг) приветливо улыбнётся секретарша. И на секунду – лишь на краткое мгновение – осветит его стол прощальное солнце туманного Альбиона… Но всё шло по кругу. Чем дальше он углублялся в свои размышления, тем хуже шли дела издательства. Он зациклился на одном моменте, винил себя в просчёте, винил себя даже в том, что обвиняет себя! Вместо того чтобы выпутывать компанию из череды долговых выплат и новых займов. Он искал собственные просчёты в ошибках коллег, а с каждой новой книгой, с каждым новым фильмом отступал всё дальше от ведения бизнеса в угрызения и самоистязания. Шеф задирает голову высоко к небу. Пелена над ним немного развеялась, ещё не морщинистое, но уже чересчур постаревшее лицо освещает неуверенное майское солнце. Но на горизонте сгущаются тучи – не пасмурные как всё утро, а синие, пророчащие ливень или первую в этом году грозу. Если он её, первую, ранее не пропустил, сидя в баре, сотрясаясь от раскатов грома в своей голове... Не желая дожидаться начала непогоды, но быстро раскрывает портфель и вынимает распечатки. Нет, это конечно не оригинальные листы. Те он выкинул сразу, как только убедился, что автор не придёт сама в его кабинет, не будет упрашивать, выискивать, расследовать причины. Он всегда держал листы для таких случаев, чтобы можно было достать их из тумбы под внимательный вопрошающий взгляд посетителя, глубокомысленно полистать, и с ясностью и твёрдостью, но обязательно после разочарованного вздоха сказать – не годится. Не примем. Слишком затянуто, слишком слабо развёрнут сюжет, чересчур запутанно, совсем мало юмора, слишком много юмора. Не наш стиль, не наш профиль. Нуждается в основательной правке. К чёрту пустые отговорки, причина всегда одна – это не купят. Не выстрелит, не взлетит. Потому – обратитесь в другие издательства. Может, кто-то клюнет. Хотя я не верю. После этого можно было убрать листы обратно в ящик, а после ухода автора – в корзину. И забыть как досадное отвлечение от действительно важных вещей. Так вот, это не оригинальные листы. Он специально купил потом электронный вариант книги, специально распечатал его на самом старом и фальшивящем принтере, что смог найти во всём городе. Конечно, это был уже совсем не тот же текст, да и начальный вариант он не помнил, но ощущение аутентичности в этих бумагах было. Как в отреставрированном здании, в котором легко увидеть обновленческую силу современности, но не упустить и сути оригинала. Он ставит портфель на грязную, загаженную птицами и выхлопами городской сажи поверхность крыши и расправляет листы. Ветер треплет страницы, приходится вцепляться в них обеими руками, широко раздвинув пальцы, чтобы прочесть с плавающей чёткостью напечатанный текст. Она переписала начало, но и новый вариант шефу не нравится. Точнее сказать – не понравился бы. Потому что эти абзацы так вошли в массовую культуру, так стали повседневностью и даже его настольной книгой, что критиковать их стало не то чтобы неуместно, но как-то безынтересно. Всё равно что критиковать школьный учебник через десять лет после окончания школы. Эти абзацы впились в книжную полку, как впиваются в валуны в зелёный ковёр склонов Гленко, они стали азбукой волшебства, детства и юности, хоть к ним питали предрасположенность и взрослые солидные люди. Тогда шеф не увидел ничего такого. Нет, книга никогда не казалась ему совсем плохой. Или недостаточно хорошей. Она была недостаточно форматной, казалось слишком непривычной для детского издания, не тягаясь при этом за звание подросткового. Без рекомендаций, без предыдущих публикаций, автор казалась шефу забредшим не в свою сферу человеком. Настойчивым, да, и даже в меру одарённым, но – не в своей тарелке. А ведь он видал всякое. От романов на уровне школьных сочинений до полноценного шизофренического бреда. Как-то даже шутил, что может работать по совместительству в отделе по борьбе с наркотиками. А сколько реальных личных историй, завуалированных расплывчатыми образами героев этих книг, он познал! Не всякий священник похвастается такой коллекцией исповедей. И сейчас он вновь скользит взглядом по абзацам. Ему как и прежде кажется, что начало смазано – ну не должна детская книга была начинаться ни с диалогов волшебников, ни со смертей ни – уж ни в каком каноне не прописанной – победе над вселенским злом на первых же страницах. Его цепляла задумка, цеплял стиль, однако десятки «но» сорной травой вылезали наружу с каждым поворотом романа. Ах да, и теперь он стал считать это романом. Шеф складывает вдвое распечатку, суёт листы подмышку, нагибается к портфелю и достаёт бутылку. Яркий золотистый сосуд ирландского виски освещает тёплым ламповым светом серо-облезлый фон городского межсезонья. Шеф откручивает крышку, делает всего пару больших, уверенных глотков, выдыхает, и принимается читать дальше. Он проглядывает книгу выборочно, останавливаясь на тех же местах, что и двадцать лет назад, перелистывая иногда десятки страниц, иногда уходя в раздумья над одной. Книга влечёт его, не давая покоя своей магической тайной, своим приворожением. Если бы он был католиком, то пристрастился бы к клубу рьяных противников магии в литературе. Удивительное дело, но роман заставлял людей читать отдельные, казалось, ни чем не выдающиеся отрывки снова и снова. Когда его сын, Генри, прочитал первые две книги (он сделал это сходу, залпом, не отрываясь, во время каникул, чего не делал ни до ни после ни с какой иной книгой), то по несколько раз за день возвращался потом к книжному шкафу, брал эти томики и минут на десять зависал в них. Поначалу шеф решил, что это следствие быстрого чтения и забывчивости, потом – сравнения с фильмом, потом – желанием знать всё о волшебном мире, чтоб не ударить в грязь лицом перед ровесниками. Но нет. Было что-то такое, что возвращало читателя раз за разом – без скрытых смыслов, без увёрток, без неожиданных раскрытий характеров. Прямо, уверенным, простым текстом. Как будто заклинанием притягивало. Чёрт бы с ним, с сюжетом. Чёрт бы с ней, со всей этой историей. Шеф снова делает пару глотков. Как же стремится человеческий разум найти в своих просчётах, в знаковых событиях, в единичных случаях влияние на всю его жизнь! Которая совершенно сказочным образом пошла наперекосяк. Да, он выкинул роман в корзину, автора попросил обратиться куда-либо ещё и забыл обо всём, как забывал о любой рутине. Да, уже тогда у фирмы были определённые трудности, а сам шеф, чуя закат эры тэтчеризма, как убеждённый рыночник предрекал новые проблемы. Не то чтобы люди не хотели читать. Не то чтобы у них не было денег. Было всё – и возможности и желание. Не было вектора, не было смысла в этом водовороте отношений «заплати мне – а я заплачу тебе». Было чем и за что платить, но ускользала воля сводить отношения между людьми в грязь фунта стерлингов. По крайней мере он так считал, пока не столкнулся с настоящей литературной магией. Сейчас он видит этот вектор. В той женщине, которую он заметил мимоходом по пути в свой кабинет, и с которой – несмотря на возможность личного собеседования, так и не встретился позднее. Она была бедно, но опрятно одета, в ней чувствовался стиль и уверенность при полном признании своего положения, которое было намного хуже, чем у большинства британцев. Да, тогда он смотрел на неё свысока. Как не смотреть свысока на то, что видишь каждый день, лишь в разных лицах? Те же авторы, желающие стать писателями, те же рецензии, те же приёмы. Было бы проще, если бы и произведения этих авторов были бы «те же». Но нет. Он действительно строго подходил к анализу, старался вчитаться, найти золотое зерно в каждом случае, что попадал к нему на стол. Сейчас, глядя на опыт тех лет, он одинаково часто думает как о мальчике, который выжил, так и о других книгах, что так и не нашли своего пути в свет. Тех книгах, создатели которых разбились на порогах таких шефов как он. Были ли среди них шедевры? Или шедевры становятся таковыми лишь в сравнении с другими книгами, вынужденно борясь по неустановленным правилам за место под печатным прессом? Ровно как и его фирма боролась за место на рынке, вооружившись плодами борьбы писателей? Лучший выигрывает не всегда. Этот урок ему позже пришлось съесть неоднократно, прежде чем уяснить простую истину. Лучший – это лузер, получивший передышку. С борьбой, с талантом и с вдохновением. Как не идеален продукт труда, как не идеален анализ, как не объективно мнение – результат идеальным не будет никогда, иначе был бы идеален мир. Что уж говорить, когда и волшебный мир не совершенен – взмах палочки не сделает всё правильно, взмах палочки – это лишь действие, как сварка конструкций здания, как подъём сетей из моря, как пуск электричества в мёртвый механизм. Как роспись рецензента. Так вот, пару лет после этой росписи всё шло более-менее. Не хуже чем у многих, достаточно чтобы ворчать, недостаточно чтобы плакаться. Уклон в минус был, но – в конце концов, у кого тогда его не было? Эта рутинная деятельность, со стабильным уклоном вниз – может, она выбросила его из привычной стихии на сушу? Без громких побед, без роста, без кайфа от того, что сделано – может эта привычная среда стала для него лишь ареной борьбы, бессмысленной как бой гладиатора? Хотя какая борьба. Борьба – это риск, намного больший, чем готов принести ординарный человек. Борьба – это соревнование. Он прожил всю молодость в соревновании. Он неспроста стал шефом – он того заслужил… Нет, не заслужил, завоевал! Нет и не будет заслуженного поста, должности, оклада, контракта… Бывают только завоёванные. А значит отнятые. Ещё пару глотков, завинтить крышку на бутылке, поставить обратно на крышу. Он получал достижения всегда обоснованно. Он стремился к ним. Нельзя сказать, чтобы это в нём воспитала семья. Семья была самая обычная, шахтёр, медсестра, пара досадной никчёмности братьев. Стремление выросло в нём как цветок под лучами солнца на той земле, где, казалось, нечему было пробиться. Что было этим солнцем, он так и не уловил. Наверное это было какое-то магическое, ему одному – притом неосознанно – видимое сияние, которое со временем погасло. Или просто он зажмурился? Так или иначе, он привык достигать. Привык рваться, хотя и не был никогда на пределе. Он был способным малым: половина сверстников пошла в автомастерские и сомнительного рода конторы, откуда маршрут конца рабочего дня неизбежно лежал в паб, а для многих – и к дилерам Лита. Он был не таким, он заранее поставил свою планку выше первых этажей улиц, на которых вырос. В нём был дух соревнования, который он сам в себе воспел, но этот дух не означал радость поражения конкурента (он и не искал противников), а лишь усилие, признание заслуженной победы и движение дальше. Он был лучшим в школе, лучшим в клубе, покорял лучших девушек. Обладал передовыми моделями плееров, доставал лучшие альбомы и костюмы, не выходя при этом за рамки классического образа прилежного молодого человека, не сворачивая в закоулки субкультур. Он не знал, когда это стремление к новым подаркам судьбы закончилось. Или когда они перестали валиться под ноги. Сейчас, из подвала прожитых лет, ему казалось, что это всё взаимосвязано, как будто проклятие могущественного чародея легло на его судьбу – или всегда на ней лежало. Да, два года он вообще ничего не замечал. Всё шло в рамках обычного. Он влезал в долги, расплачивался, радовался и печалился, разочаровывал и вновь завоёвывал Дженни… Словом, всё как у всех. До какого-то момента, пока не стал замечать, как всё валится из рук, как проблемы, несмотря на все старания, разрастаются во все стороны его жизни. Он упускал всё больше возможностей. Ошибался в налоговых декларациях, попадал на штрафы, забывал рассчитаться по кредитам, пропускал встречи, забывал собственные планы и подхваченные идеи. Последний их совместный отпуск с Дженни стал катастрофой. Она терпела всё, но только сейчас он понимал, чего ей это стоило. А в тот отпуск – сломалась. Сказала начистоту, что думает. И ушла. Может быть, не наговори он ранее глупостей, протяни руку, когда ей нужна была вполне обычная, физическая поддержка – всё стало бы иначе. Но он смотрел на неё как на самостоятельного, сильного человека, не замечая умирающую частицу себя. Дженни… чего им стоил этот развод, сколько потом перетерпел их сын с переездом в Манчестер, а после приговора Дженни – обратно. Да, Генри показал себя достойнее их, взрослых. А что теперь с ним будет? Шеф отрывает глаза от бутылки, из которой уже и не пил, но в которую втыкал слабо понимающим взором. Вокруг вовсю уже завывает ветер, резко ощутимый здесь, на высоте. Бегут по небу, клубятся, тучи, несутся вниз редкие, как листья поздней осенью, капли дождя. Погода стонет приближающейся бурей. А ведь действительно, Генри, похоже, повторит судьбу мальчика-сироты. Без отмороженных, чересчур обыкновенных родственников, нет, он поедет к бабке в далёкую провинцию, где она не найдёт чем его заинтересовать, оживить, поднять. Генри возненавидит ту одноэтажную местечковую школу, не сойдётся со сверстниками (и прекрасно!), не найдёт ничего, что восполнило бы ему отца, которого уже и теперь-то фактически нет. Когда он последний раз говорил по душам с сыном? Когда они выбирались вместе хоть в горы, хоть в бассейн или на площадку? Он делал вид, что усердно работает, сын знал о проблемах бизнеса всегда… Вот да, теперь он устраивает спектакль для собственного сына. Прекрасный персонаж для дешёвой драмы. Генри станет мальчиком-который-выживет? Вероятно. Шефу очень хочется поверить в это. Есть же всегда место для чуда?