Ушедший взглядом в себя

Я не открою большой тайны, но Киллуа никогда не был общительным и вовлечённым в группы. Друзьями за годы жизни так и не обзавёлся, а отстранённость и, как могло показаться, и как уверял он себя сам, незаинтересованность в общении давали о себе знать. Наблюдая это, его разными способами игнорировали сверстники. В раннем детстве он особо и не помнит ни себя, ни каких либо намёков на людей, которых можно назвать друзьями, рядом с собой. В детском саду почти не появлялся из-за слабого здоровья и вытекающих из него частых простуд. В те же редкие дни, когда детям счастливилось лицезреть хрупкое светлое пятно привычно поодаль ото всех, желания познакомиться поближе не возникало, и винить их за это нельзя. За то время, что Киллуа подтирал дома сопли, дети успевали сдружиться, объединиться, поссориться и преодолеть остальные инциденты, характерные для социализации. К тому же, дружелюбие он явно не излучал, да и появлялся чересчур редко. Довольно ненадёжный приятель, как ни посмотри. В школе ситуация не особо изменилась. Вернее, не изменилась никак. Со исключением того факта, что теперь плохой иммунитет резко укрепился. Килл буквально перестал болеть, а вместе с тем и пропускать занятия. Прогуливать просто так в семье Золдиков было категорически запрещено, ибо важнее учёбы нет ничего. И теперь с лёгкостью можно догадаться, что учился Киллуа отлично. Ему искусно перекрыли кислород и лишили всех иных вариантов. Только учёба. «Больше ничего от тебя не требуется» — уяснил. А как, если то звенело у него в ушах круглый год. Поначалу успехи были не только его заслугой — мать учила его и учила, ночами и днями сидели, лишь бы сын был лучшим. А позже он и сам продолжал держаться на плаву, так как боялся стать всеобщим разочарованием, боялся упрёков, гнева и всевозможных последствий. Вообще, неизвестно, был ли у него генетически высокий интеллект, или же дело сделали обширные приобретённые знания, но в голове отнюдь не было пусто даже без особых усилий. До поры до времени, соответственно. Ничего не бывает просто так. Сотрудники школы любовью к отстранённому и странно реагирующему на вещи ребёнку тоже не отличались. Молодая и пока ещё разносторонне заинтересованная в своих учениках (со временем это закономерно проходит) учительница обществознания была обеспокоена его асоциальностью, но понимала, что помочь не может — он, во-первых, не поддавался совершенно. И с коллегами говорила, советовала инициировать групповые проекты, чтобы «сблизить учеников». Киллуа не источал ничего. Любил говорить сухо и только по делу, да всем своим видом показывал, что не заинтересован в общении, чем категорически отталкивал одноклассников. К счастью, таким поведением он заработал лишь полностью нейтральное и безразличное к себе отношение. Но с приходом пубертата в головах молодых мужчин часто как будто пропадают понятия «хорошо и плохо» и рамки дозволенного поведения. Так произошло и в школе у Киллуа. К четырнадцати годам он сам не заметил, как начал краем уха впитывать разного рода комментарии в свой адрес . То на счёт «почти клоунской, осталось в красный ебануть» прически, то на счёт характера: «Золдик просто эгоистичное чмо, зато пытается казаться умным». И, наконец, промелькнула где-то и его надуманная каким-то даже не пытающимся скрыть свою узколобость, представителем подцарства Простейших, склонность к гомосексуальности. На языке оригинала: «на педика похож». Уж чего, но этого Киллуа не понимал некоем образом. Он не сильно волновался о представителях определённых меньшинств, но приписывать его к ним из-за несимпатичной им внешности и отсутствия интереса к девушкам, при отсутствии интереса вообще ко всем? «Всё нормально?» — недовольно сказал он однажды в ответ на подобное «замечание» в свою сторону, на что отправитель лишь рассмеялся и ушёл. Несмотря на редкие всплески эмоций, Киллуа реагировал полностью спокойно. Но было во всём этом одно маленькое но: Самовлюблённость и замкнутость — часть образа, в котором его привыкли видеть. Спустя долгие промежутки времени от такой маски отказаться почти невозможно, тем более, если её ты любишь больше, чем свою настоящую личность. Киллуа жутко зависим от чужого мнения, имеет недостаток внимания, неумение выражать словами чувства и ещё пару-тройку загонов, связанных с социальным поведением. Хочется быть лучшим, особенным, нравится и угождать даже неприятным тебе людям, но в то же время таким же, как они, частью большого и общего, ощущать единение с группой. Иметь друзей, которые бы принимали его, имели совместные воспоминания и шутки... Это просто, но совершенно ему незнакомо. Виной всему ряд обстоятельств его жизни, которые так странно наслоились друг на друга, что из-под конвейера он вышел немножко бракованным. То ли родители недостарались, то ли перестарались... Зато соответствовал семейному авторитету. Будет ли он болен, или будет несчастен — с этими проблемами разберётся сам. В семье Золдиков было только двое детей: Киллуа и младший брат Каллуто. Хоть и воспитаны они были вроде как в одной и той же семье, а выросли совершенно разными. При разнице в четыре года. Каллуто, несмотря на нездоровые нравоучения по поводу дружбы, имел несколько близких друзей, много приятных знакомых и заработал всякие плюшки от социума. Был куда менее зависим от чужих ожиданий, хотя тоже был весьма хорош. И не очень уж он любил, когда всплывали его довольно близкие родственные связи с печально известным девятиклассником. Однако отрицать факты не спешил, хоть и отзывался о брате неприятно. Киллуа чувствовал обиду, но старался не винить младшего за излишний конформизм, ведь это то, чего он и сам хотел бы. И только тайно жалел Каллуто за неспособность отличить правильное от неправильного. В стенах дома они хоть и не жили в полной любви и гармонии, но и не враждовали. В основном было похоже на нейтральное сосуществование, приобретающее окрас лишь по крайней нужде. По классике жанра Киллуа считал, что брата любят больше, ведь не требуют от него невозможного и не стремятся перекрыть кислород. «Киллуа, а что с него взять? Ты же видишь, он не похож на тебя» «Какая он размазня. Хоть Каллуто не такой» А вообще, существует некоторая недосказанность по поводу друзей Киллуа. Незначительная. В памяти иногда всплывала то ли приснившаяся, то ли воображаемая маленькая девочка. У неё были рыжие кудрявые волосы, заплетённые в две толстенькие косички, карие глаза и взбалмошный характер, определённо вызывавший у Киллуа симпатию, как бы он ни пытался это отрицать. Вместе с девочкой он всегда видел и маленького себя. Вот Киллуа сидит на разноцветном маленьком стульчике. Возле него появляется миниатюрный силуэт... «Привет, а почему ты один сидишь? Давай дружить! Как тебя зовут?» — эхом доносится в забитой малышами,но как будто пустой и незнакомой комнате. Чуть более позднее воспоминание: Они вдвоём сидят в песочнице в окружении детских лопаток, ведёрок, формочек в виде ракушек и других знакомых детскому восприятию предметов... Рыженькая лепит куличики, а Киллуа просто сидит рядом и внимательно наблюдает за процессом. Она одаривает мальчика самым светлым взглядом и довольно улыбается. Тепло. В груди очень уж становится тепло. Незнакомое чувство даже и сейчас. И последнее относительно четкое воспоминание: Всё та же девочка чересчур старается обогнать кого-то, спотыкается о неровности асфальта и падает. Её соперник пугается и куда-то убегает. А Киллуа, ранее наблюдавший за этим грандиозным забегом, подбегает к плачущей, садится на корточки возле неё, не в силах что-то сделать, не зная, как реагировать на такие вещи. Жалобно заглядывает в её глаза, полные слез, и молчит. Долго молчит. Всё. Уже не тепло. Проблема заключалась в том, что Киллуа не был хоть сколько-нибудь уверен в подлинности своих воспоминаний. Возможно, он просто сходит с ума от разъедающего мозг одиночества. Где-то Киллуа слышал о том, что у каждого человека есть несколько ложных воспоминаний. Но это звучит так невозможно, типа.. Неужели у него действительно никогда не было и намёка на друга... или подругу? Такого ведь быть не может. Или это просто так трудно признать. Был всё же один единственный шанс навести справки. Киллуа вырос в условиях гиперконтроля, получается, у него не могло быть друзей, о которых они не знали. Как он не старался свести контакты к семьёй к минимуму, всё же пылал от любопытства, существовала ли девочка по имени ... на самом деле. А как её вообще звали? — Мама, — явно нервничает, заламывая пальцы под напором недоуменно-заинтересованного взгляда матери. —Что хочешь? — У меня были когда-нибудь друзья? —Ты у меня спрашиваешь? Ну, если ничего не скрыл, то нет, не было, — неприятно и с ноткой насмешки отрезала она, о чем-то думая. — Я часто вспоминаю об одной девочке... —глаза матери расширились, она замерла, что-то припоминая. — Она такая маленькая, знаешь, мне кажется, это воспоминание из детства. —Я забыла. Ты про эту рыжую Эмму? — Такое правда было? Её Эмма звали? — один из тех редких моментов, в которые глаза загорались. Редкие теплые воспоминания грели сердце. — Эта девочка — это просто какой-то ужас. Шумная, невоспитанная, неряшливая, коленки постоянно в кровь... Она точно плохо на тебя влияла. Вы «дружили», несмотря на моё неодобрение. Но ты часто болел, и мы просто забрали документы из сада, потому что ходить туда раз в полгода было бессмысленно. Понятия не имею, где твоя Эмма сейчас и жива ли она. Значит, это правда. Киллуа часто думал о том, что хотел бы подружиться с кем-нибудь, похожим на Эмму. Это всё, конечно, тяжело, но время неизбежно течет, люди рано или поздно вынуждены меняться. В хорошую или в плохую сторону — каждый решает для себя сам.

***

Каждое утро Киллуа посещал школу, хоть и бороться с желанием лечь в лужу было уже невыносимо. День начался как обычно с наименее радостной ноты, а конкретнее, слез на глазах, подкреплённых мыслями, свойственными подростку в апатии. Энергию и энтузиазм к жизни было очевидно неоткуда почерпнуть, поэтому, сколько бы часов Золдик ни проспал, всё равно хотелось умереть в кровати. С семи часов утра, увидев в очередной раз заболевшую и сидящую дома, но почему-то поднявшуюся с кровати ни свет ни заря, морду дорогого сердцу братца, настроение окончательно пробило дно. Сразу же захотелось слечь с температурой и потерять способность восприятия времени и пространства. И даже хлюпая по лужам в промокающих ботинках («мне и так нормально»), он надеялся, что сегодня, может быть, уроки отменят. Хоть последний. Стараясь быть реалистом, Киллуа вытащил наушник и оглянулся по сторонам. Осенний город вгоняет в депрессию. Но ему всё равно нравилось. Наступая на гниющие листья, он чувствовал себя главным героем какой-нибудь меланхоличной песни и в целом был фанатом подобной атмосферы. Романтизация всего вокруг помогала ему чувствовать себя личностью и продолжать жить в надежде на перемены. Проходя по школьному коридору, он вежливо здоровается со всеми сотрудниками учреждения, лишь бы никто не счёл его невоспитанным хамлом. Ученики уже не любят, нужно хоть учителям нравиться. Поднимаясь по воняющим дешёвой краской ступенькам, встречается взглядами с членом школьного совета, Курапикой. Он учится в выпускном классе, вполне оправданно пользуется всеобщим уважением, и, на самом деле, один из немногих, кто относится к Киллуа хорошо. Такое отношение было взаимным. Трудно и представить причину, по которой можно возненавидеть этого человека. Выпускник бросает на него благосклонный взгляд , кивает головой и отправляется дальше заниматься далёкими и возвышенными активистскими делами. Пытаясь вспомнить фамилию Курапики, а потом ещё и застряв в других посторонних мыслях, Золдик пропускает чей-то режущий спину и уже явно не такой милый взгляд. Что послужило поводом — в очередной раз неизвестно. На пути к кабинету классной руководительницы Киллуа встречает парня, которого раньше нигде не видел. Довериться предположению уж точно можно — память на лица у него была хорошая. У этого парня была определённо странная причёска (но Киллуа ли это подмечать): темные волосы как будто стояли дыбом. Она показалась довольно забавной и, будь Киллуа чуть-чуть менее сдержанным, улыбнулся бы. А вот остротой зрения Киллуа не сильно отличался, поэтому черты лица издалека разглядеть не получилось. Лишь подойдя ближе, не постеснявшись открыто просверлить незнакомца взглядом, получил такой же взор в ответ. Тогда и удалось увидеть лицо поближе. Совершенно обычная внешность. В круглых болотно-карих глазах четко светилось недоумение. Не хотелось это признавать, но Золдик частенько избегал зрительного контакта. Поэтому оставалось отвернуться. Лишь боковым зрением он заметил, что этот странный тип не последовал примеру, провожая аж до двери. —Здравствуйте, — уже на автомате продекламировал Киллуа, не сильно желая получать ответ и следующие за ним бонусы в виде вопросов о его делах. Какие тут могут быть дела, а... Классная руководительница всем своим видом показала, что ждала его прихода. — Здравствуй, Киллуа... Как дела? — ей опять что-то нужно? —Нормально. —Ты видел того мальчика в коридоре? — Ей действительно что-то нужно. —Видел, — ну явно не просто так. — Да. Он теперь учится в этом классе. —твёрдо и категорично заявила учительница, будто кто-либо собирался оспаривать этот факт. — М-м, понятно, —с привычной ему сухостью ответил Киллуа, надеясь поскорее сделать ноги. — И ты совсем не хочешь с ним познакомиться поближе? Вам учиться вместе. Киллуа, ну что мне с тобой делать? Её брови были выжидающе приподняты, но ответ донельзя очевиден, и кому, как не ей, понимать это. —Ну... —Хорошо, тогда я хочу, чтобы ты это сделал. Поможешь ему, расскажешь обо всём, заодно подружитесь. Не притворяйся, что не можешь, все мы люди, — Её интонация, выражение лица, вообще всё в ней, говорило о том, что она вполне предугадала отказ и ожидала только лишь его. — Хорошо. Ну пиздец. И что я ему скажу? Какого чёрта она выбрала меня? Я если не заплачу и не убегу, уже хорошо будет —с этими мыслями Киллуа недовольно повесил куртку на крючок и неспеша вышел из класса, опустив глаза, будто идёт прямиком на эшафот. Так оно и было. Затем одарил своим самым бесцеремонным взглядом нового знакомого, стоящего возле окна, и встал прямо напротив него. Киллуа открыл рот, но всё никак не мог заговорить. Благо, собеседник опередил: — Ты что-то хотел? Выражение лица Киллуа невозмутимо, но, признаться, он ощутил облегчение, что первое слово не осталось за ним. — Меня попросили...э.... показать тебе всё тут. Помочь освоится, наверн...ое... — да, давай, покажи ему, какой ты фрик. —Ладно... А как тебя зовут? Я — Гон... Фрикс... Раньше учился и жил в другом районе, но потом мы с семьёй переехали... И теперь я здесь, вот! — тут уже заметно, что так называемый Фрикс не из робкого десятка. Готов в первые же секунды рассказать о себе всё, от любимого цвета, до сорта чая, который пил утром неделю назад. Преувеличиваю — у него не такая хорошая память. Но Гон вовремя остановился, учтиво выжидая ответа. Говорить только о себе — дурной тон. —Киллуа, — держался так, будто ни в коем случае нельзя давать Гону расслабиться. И ни в коем случае не подпустить к себе хоть немного ближе. — И больше ничего о себе не скажешь? — А что ещё нужно? — разговорить Киллуа невероятно сложно, почти невозможно. Он действительно не представлял, что о себе можно рассказать. Или был слишком стыдлив. Неясно, что хуже. — Эээ... — скривился Гон, обличая свои привычки с первых минут. Золдик промолчал, искренне не зная, как на это ответить. Всё, что приходит на ум, может прозвучать грубо. — Ладно. Не хочешь — не говори. Какой первый урок? —наконец сдался. — История. Всемирная. — О-ой, какой кошмар.. Я ничего не знаю! Будет какой-нибудь опрос? Или контрольная? Мне тоже нужно будет её писать, ты не знаешь? — не то чтобы он был настолько дальновиден и обеспокоен оценками... Но чрезвычайно желал заполнить чем-то некоторые пробелы в их диалоге... — Ничего такого не должно быть. Но преподша придирчивая, скорее всего, захочет проверить тебя. — И че делать... — Я могу тебе помочь... — поражаясь собственной доброте, начал Киллуа. —Правда? А как? Место рядом с тобой свободно? —Да, всегда свободно. На что я подписался... —А почему? У тебя нет друзей в классе? Слишком прямолинейно и слишком точно... да и не только в классе... Киллуа промолчал. Не очень хотелось распространятся о таких неприятных вещах, тем более, скоро его новый товарищ и сам всё увидит. — Ужас... А я, если что, могу предложить свою кандидатуру... Будем друзьями? Ты, конечно, эээ... но мы найдем общий язык, поверь мне, — в глазах Киллуа что-то блеснуло. Возникло странное чувство дежавю. — А, ладно... — Если честно, он совершенно никаким образом не мог себе этого представить, но попробовать стоило. Киллуа же совсем не был злым, даже, наверное, наоборот..И не чувствовал ненависти или отвращения к новенькому, более того, его характер даже приятен. Но как же это всё непривычно... Наверное, придётся выходить из зоны комфорта. Погрузившись в свои мысли, Киллуа и не заметил, как к ним приблизился один из одноклассников, Эдвард. Последний одарил мальчиков удивлённым взглядом. Его удивило не столько незнакомое лицо поблизости, сколько то, что Киллуа стоит с этим лицом рядом и, по всей видимости, ведёт диалог. К тому же, на бледном лице даже мелькают тени эмоций. На пару секунд он остановился, чтобы как следует разглядеть и свысока оценить новенького, а потом, оставшись вполне довольным его внешним видом (по каким ещё параметрам можно формировать отношение к людям?), подошёл к нему и протянул руку: —Здорова, пацан, ты кто? Я тебя здесь раньше не видел. — своим извечно странным быдловатым говором начинает Эдвард. —Я теперь учусь с вами. Меня зовут Гон, — Гон с удовольствием ответил на рукопожатие и расплылся в дружелюбной улыбке. Он улыбался очень много и довольно искренне, что для Киллуа было невероятно. —А, понял. Мы можем отойти на минуту? —предварительно посмотрев в голубые глаза Киллуа, предложил Эдвард. Гон с непонятными эмоциями очень неопределённо глянул на Киллуа, как бы пытаясь выяснить, что здесь происходит. Киллуа же совершенно не отреагировал на это, просто продолжил наблюдать. — Да, конечно, — ну а почему бы, в принципе, и нет. Подвоха он не чуял. Когда парни отошли, Киллуа, положив руки в карманы, смотрел на обоих пустым и немного злым взглядом. Он же наизусть знал каждое слово, которое его старый знакомый сейчас скажет Гону. Можно было читать по губам, не затрудняясь. Почему-то они считают своим долгом настраивать всех против Киллуа. В один момент, Эдвард, кажется, закончил свою важную речь. «Ну нет.. Я, всё же, пока что с ним пойду» —Киллуа едва смог разобрать эту фразу. Она не вызвала никаких эмоций. Пусть идёт куда и с кем хочет, его никто возле себя держать не будет. —Да, давай, скоро уроки начнутся! — помахал ему вслед Гон, возвращаясь к Золдику. На долю секунды они встретились взглядами, а потом недолго молчали, как будто пытаясь предугадать будущее, и надеясь не ошибиться и не разочароваться друг в друге. —Пойдём в кабинет истории? —Фрикс явно уже понял, что его новый одноклассник не особо разговорчив и общителен, поэтому не стоит ждать от него проявления инициативы. Киллуа всё ещё не сказал ни слова. Слишком по-человечески было показывать свой интерес к содержанию диалога, поэтому он быстро отказался от этой идеи. Лишь просто пошёл вперед, проводя Гона через все сомнительные повороты, помытый пол, дверные косяки, свежий запах краски и взгляды своих нехороших знакомых. Протиснувшись сквозь толпу, которая буквально несла с собой кого угодно, Фрикс наконец догнал его. «Знаешь, если ты хочешь дружить с нашими одноклассниками, не советую ошиваться рядом со мной.» —Интересно, звучало ли это как излюбленное бездарными манипуляторами: «Выбирай: либо они, либо я» —эта мысль показалась Золдику довольно интересной, но бесполезной. Впрочем, это уже не имело значения. Гон начинал складывать в голове пазл. Перед его глазами потихоньку всплывала пока ещё слишком абстрактная картина социального положения Киллуа, его отношений с людьми и прочих связанных с этим моментов. Эта картина ему как-то не очень нравилась. Хладнокровно думающий человек вряд-ли хотел бы демонстрировать себя новому классу как потенциального друга социопата, но Фрикс всегда позволял себе идти на поводу у интуиции. А зачем думать,слушай своё сердце!!!! Так случилось и в этот раз. Но кто же, мать его, такой Киллуа Золдик? Такой уж он мрачный? Стоит ли налаживать с ним контакт? Хоть бы потом об не пожалеть о своем решении. Новоиспечённые друзья стояли чуть поотдаль друг от друга. У Киллуа настроение было совершенно испорчено сначала с самого пробуждения, а потом и школьными обстоятельствами. Он чувствовал сильное напряжение , которое беспощадно давило на голову, словно пресс. Как ни странно, для него это было куда более ощутимо, чем для Фрикса, который вообще везде чувствует себя в своей тарелке. Эх, брать бы с него пример, правда? И всё же, Золдик устал. Ему знатно поднадоел сегодняшний день, поэтому хотелось лечь в кровать и уснуть. Желательно до каникул. Желательно навсегда. И всё равно ведь не выспится. Его жизнерадостные мысли были тотчас же подкреплены режущим всякий не совсем ещё безнадёжный слух, звонком. Пятиклассники, до этого бегающие по коридорам в догонялки, поспешили в кабинет. А одиннадцатиклассники, не видя причин куда-либо торопиться, только пытались вспомнить, какой сейчас урок. Любимый девятый «в» повылазили из туалетов, попрятали в сумки электронные сигареты и вяло поплелись на историю, получать двойки. Ну зачем им нужен этот предмет, какой кошмар! Не даётся и всё. У всех разная предрасположенность к разным предметам. И разный уровень безделья. Добрая половина собирается уходить с девятого, кое-как сдав самые лёгкие дисциплины. А на непрофильную историю с её бесконечной зубрёжкой можно и наплевать. Но учительница так, естественно, не считала. Каждый педагог преувеличивает значение своего предмета. Учащиеся, не блистая энтузиазмом, направились на свои места, ибо «девятый вэ» должен сидеть по рассадке. Гон без всяких раздумий сел рядом с Киллуа. На вторую парту первого ряда. Но повода для радости и удивления тут не было — все остальные места были заняты. И кто знает, как бы обернулась ситуация в другом случае. Спустя почти три минуты, под недовольные возгласы учительницы: «быстрее, урок не резиновый», ученики недовольно изъяли из сумок содержимое и встали возле парт. Женщина оглядела подопечных суровым взглядом, пытаясь понять, что не так. Наконец она заметила Гона. —Мальчик, ты новенький? —услышав утвердительный ответ, ей оставалось только возмутиться, — а почему меня не предупредили? Гон пожал плечами. — По какому учебнику ты занимался в прошлой школе? «Скажи, что не помнишь, но точно не по этому» — шепнул Киллуа, прогнав в голове некоторые причинно-следственные связи. В этом помощь и заключалась. — Я не помню авторов, но точно не по такому. — выдал Гон, немного помедлив, а затем указав на «Историю» — Ладно, повезло тебе. Садись. Начнем урок. Тема: век демократизации. Кто мне скажет, что такое демократия?

***

День прошёл обыденно тупо, со исключением того, что Гон периодически тыкал Киллуа пальцем в плечо и рассказывал ему всякие странные вещи. Золдик внимательно слушал, кивая головой, а в промежутках даже бросая что-то вроде: «ого», «ничего себе», «вау». При этом постоянно думая, как бы случайно его не обидеть. Он очень старался. Выходило или нет — ну... Зависит от взгляда Гона. За целый день он так и не начал разговор первым, просто молчал, слушал и пытался показать своё небезразличие к попыткам подружиться.