Лондон - Париж

***

— Сегодня никак не получится. — В очередной раз заседая дома у Нино, начал отказываться от вечерних видеоигр Адриан. — Тётя Амели приезжает уже сегодня вечером. И Феликс тоже. Мне нужно быть дома. — Ты, кажется, больше не хотел присутствовать ни на одном семейном вечере, а здесь снова дойдёшь заднюю, — скептически высказался Нино, недовольный такой слабостью характера друга, которая, впрочем, проявляется далеко не впервые. Порой хотелось дать другу хорошего подзатыльника или хорошенько потрясти за плечи, наорать до звона в ушах и голове, чтобы до него, наконец, дошло, что пора бы проявить характер и стать тем самым парнем, который так давно прячется внутри и боится показать себя настоящего, который на самом деле далёк от того излишне сострадательного, жертвенного, порой инфантильного и нерешительного паренька, готового в любой момент дать заднюю и пустить всё на самотёк, только бы не принимать важных решений. — Я буду присутствовать, и не потому что так попросил отец. — Начал возмущаться Адриан, прекрасно понимая, к чему ведёт Нино. — Это моё желание. Я давно не видел тётю и кузена. Мне есть о чём с ними поговорить. — Уверен? — Встряла Алья, видя замешательно и неуверенность в каждом неловком жесте друга. — Может, тебе опять стоит отсидеться? — Мне очень нужно с ними поговорить. — Взгляд опустился, губы поджались, пальцы сжались, голос стал более тихим. — Это касается мамы.       Упоминание мадам Агрест заставило Маринетт вздрогнуть. Как же сильно в лице менялся Адриан, когда говорил о матери. Случившееся с ней, конечно, ужасно. Никто не знал и не мог предположить, где же она сейчас, что с ней, всё ли в порядке, цела ли она, здорова. Так и просилось сказать что-то ободряющее, способное хоть немного поднять настроение друга, позволить ему улыбнуться, хотя бы на мгновение забыть о происходящем и отвлечься. Захотелось встать, подойти ближе, ободряюще потрепать за плечо, улыбнуться и пообещать, что всё будет хорошо, что всё наладится, что его мама обязательно найдётся и с ней всё будет в порядке, что она сама, Маринетт, рядом с ним, здесь и сейчас, и всегда будет готова ему помочь. И как бы ему тяжело не было, как бы и что бы сильно его не смущало, он всегда может к ней обратиться. Что они могут поговорить о чём угодно или просто посидеть в тишине и помолчать, прогуляться по ночному городу, вспоминая всякие забавные мелочи или тихонько посидеть в ночном парке, вслушиваясь в музыку, которую сотворяли местные обитатели.       Но всё, что могла сделать Маринетт — это молча уставиться на парня, которого она так давно и так безответно любила, теряться в собственных мыслях и словах, боясь даже пошевелиться, чтобы не нарушить его и так хрупкое душевное равновесие. Слёзы неосознанно подступили к глазам, скатились по щекам, капнули на блузку, растворяясь. Осознание собственных бесхарактерности и беспомощности сдавливали все внутренности, мешая дышать, говорить, думать, двигаться и жить. Почему она такая? Почему она просто не может быть для Адриана хорошим другом, настоящим, искренним, готовым в любой момент действительно что-то сделать или сказать, а не беспомощно хлопать глазами и бестолково ловить ртом воздух? Почему она настолько слабая? И как бы ей измениться, если даже такое сильное чувство, как любовь, не способно ничего изменить?       Резко встав, Маринетт выбежала из комнаты. И нашлась Альей спустя несколько минут, стоявшая на болкончике, шумно вдыхающая воздух и прикрывающая лицо. Подобные истерики были не новыми, но у них всегда была одна и та же причина, с которой Алья, увы, не могла ничего сделать. Она прекрасно знала, что Адриан на самом деле чувствует к её подруге. Маринетт никогда его не привлекала, он всегда считал её милой и неуклюжей девушкой, с которой порой можно приятно пообщаться, если она не заикается и не путает буквы в словах. Да только смелости сказать это в лицо у Адриана не было. Собственно, как и у Маринетт признаться в своих чувствах. Один простой разговор этих двоих смог бы расставить все точки над «и». Смог бы дать им обоим, наконец, облегчённо выдохнуть и позволить себе жить дальше без недосказанностей. Разумеется, Маринетт придётся долго собирать себя по кускам после этого отказа. Адриан будет чувствовать себя виноватым, потому что ему пришлось причинить ей боль. Но это необходимо, чтобы позволить себе открыться, встать настоящими, уверенными в себе и свободными от внутренних противоречий. Как бы только подвести этих двоих к этому важному разговору? — Ты в порядке? — Обеспокоено спросила Алья, подходя к подруге. — Это просто ужасно, — начала сокрушаться Маринетт, вытирая слёзы. — Я ничего не могу сделать, чтобы помочь ему. — Как и мы. — Дюпен-Чен удивлённо уставилась на подругу. — Мы можем только посоветовать. Поддержать дежурными фразами и просто побыть рядом, когда это нужно. Но дальше он будет разбираться сам. — Я даже этого не могу. — Руки Сезер легли на дрожащие плечи подруги, желая поддержать и ободрить. — Я просто сижу с вами, как мебель. Какой я друг, если всё, на что я способна — это расплакаться и выбежать из комнаты, как глупая истеричка? — Но это не так, — переубедить Маринетт было сложно, пусть и доля правды в её словах, всё же, была. — Пусть я и глупая, но не слепая. — Перехватывая ладони подруги, хотелось посмотреть ей в глаза и не увидеть в них жалости. — И ты знаешь, что я права. — Нет, не права.       Неожиданно позади раздался голос Адриана, заставивший Дюпен-Чен остолбенеть и окончательно потерять дар речи. Алья, словив на себе грустный, но, кажется, серьёзно настроенный взгляд друга, а после — нервный кивок, осторожно отступила от подруги, шепнув ей на ухо слова поддержки, и, пожелав им удачи, покинула их, искренне надеясь, что так давно просившееся разговор между этими двумя состоится, и она будет готова выдержать все слёзы, боль и обиды, которые обрушатся на неё после. А Нино, перехватив свою излишне любопытные девушку, тут же увёл её подальше, дабы ничего не смогло прервать это уединение.       Адриан встал рядышком с Маринетт, тяжело вздохнул, резко выдохнул и осмелился посмотреть на неё, всё ещё застывшую в явно неудобной позе, устремившую взгляд куда-то далеко отсюда, который не был готов ни при каких обстоятельствах повернуться к собеседнику, потому что даже со стороны в них ощущался неимоверный страх. Её тело, такое напряжённое, будто каменное, не шевелилось. Тонкие пальцы вцепились в собственные бледные руки. Волосы еле ощутимо колыхал ветер. Адриан соврал бы, если бы сказал, что не считает свою подругу красивой. Но и также соврал бы, если бы сказал, что признание её красоты является признаком искренней симпатии к ней, как к девушке.       При всей своей зажатости, вечной смущённости и неуверенности, она действительно была очень добрым, открытым и честным человеком. Но была всего лишь милой и неуклюжей одноклассницей, которую он правда считал своей подругой. Но больше всего на свете он боялся потерять даже эту, немного странную, порой даже отстранённую дружбу, ведь то, что он собирался ей сказать, точнее в чём хотел ей признаться, разрушит всё. Но с другой стороны, это может быть очень важным шагом для них обоих, для их дружбы в том числе. Ведь, наконец, избавившись от этих неловкостей и недосказанностей, они смогут укрепить эту дружбу, сделать её ещё более замечательной и искренней.       Только бы это действительно было так. Адриану хотелось верить, что это не конец. И хотя бы здесь, сейчас, с ней всё будет по-другому. Но с чего бы ему в это верить? Он прекрасно знал, как сильно Маринетт была в него влюблена и как сильно на ней скажется его отказ от её чувствах. Как долго она не сможет смотреть ему в глаза, не сможет находиться рядом с ним и как ей будет тяжело только от одной мысли, что придётся ходить в лицей и каждый день видеть там человека, который причинил ей боль? И в этой боли будет только его вина, даже если это не так. Насильно мил не будешь, и куда лучше горькая до судорог правда, чем вся жизнь в сладкой и прекрасной лжи. Уж он мог точно это знать. — Мне жаль, — не дожидаясь слов друга, Маринетт, впервые за долгое время, решилась сама начать говорить обо всём, что её гложило в их взаимоотношениях, только не признавая готовность говорить о самом главном. — Я не хотела, чтобы ты переживал из-за меня. — Ногти пронзили кожу, заставили её покраснеть. Лицо горело от пристального взгляда, которого она не видела, но чётко ощущала. — Я очень переживаю за тебя и не понимаю, как могу помочь тебе. Все мои слова больше похожи на детский лепет, а действия настолько неуклюжи, что мне стыдно за себя, за свою беспомощность, за неспособность быть твоим другом, настоящим другом, а не просто молчаливой статуей или несмешным клоуном. — Ты слишком строга к себе, Маринетт, — начал Адриан, голосом мягким, снисходительным, вызывающим ещё больше убеждений в его настоящем отношении. — Поверь, мне не нужен ещё один друг, который будет наперебой лезть со своими советами или вечными предложениями. — Краем глаза Дюпен-Чен попыталась посмотреть на него, чтобы доказать себе, что он просто пытается быть вежливым. — Порой я просто хочу выговориться и посидеть в тишине, а не слушать о том, что мне стоило делать, а что нет. Мне просто нужно побыть с кем-то, кто не станет меня учить или менять, а кто примет меня таким, какой я есть. И ты с этим справляешься лучше кого бы то ни было.       Улыбка буквально расцвела на её лице, лёгкий нервный смешок сорвался с губ, а её взгляд, такой неверящий, но всей душой желавший, чтобы сказанное было правдой, заставил неловко отвернуться. И не от того, что сказанное было ложью, а от собственной слабости и трусости, ведь это совсем не то, что он хотел ей сказать. Но её глаза говорили за неё — Маринетт хотела это услышать и понять, что она для него самый настоящий друг, а не всего лишь жалкая тень, статуя или мебель. Что она — человек, который так же важен для него, как и Нино с Альей. — Спасибо, Адриан, — тихо произнесла Дюпен-Чен и, сперва попытавшись его обнять, передумала, неловко потрепав за плечо. — Надеюсь, что сегодня вечером ты сможешь узнать то, что так важно для тебя. — Надеюсь, — одарив подругу лёгкой улыбкой, он проводил её взглядом с балкона, в очередной раз думая, каким же надо быть ужасным человеком, чтобы такую прекрасную девушку столько водить за нос.       В отличие от деспотичного и съехавшего с катушек отца, Адриана не тронула звёздная болезнь. Он по-прежнему оставался тем самым добрым и открытым парнем, отзывчивым и понимающим, неспособным на откровенную ложь и подлость. Да, бывало его неуместные шутки считали за попытку флирта, называли бабником из-за этого. Но ему было плевать. Все прекрасно знали, что это всего лишь неудачный юмор, глупые каламбуры и неуместные высказывания, но никак не попытка закадрить как можно больше девчонок, запудрить им мозги своим красивым личиком, своими известностью и богатствами. Он просто не умел правильно вести себя с девушками. Достойного советника так и не нашлось. С мамой было как-то неловко обсуждать такие моменты. А отец никогда не казался тем человеком, с которым можно было бы такое обсуждать. Первым проводником в мир нормального социального взаимодействия с противоположным полом стал Нино. Затем подключилась Алья, которая позволила взглянуть на его поведение с другой стороны и осознать насколько действительно глупо он выглядел.       После такого незамысловатого экскурса в мир флирта и обольщения, который зачастую только вгонял в краску и заставлял стыдиться любого своего слова и движения, Адриан искренне думал, что Маринетт считает его простым бабником, поэтому и не разговаривает с ним, избегает его, постоянно молчит, потому что ей нечего сказать такому человеку. Лишь немногим позже он понял, что она влюблена в него по уши. Сперва такая новость вызвала раздражение и неправильное впечатление составило о девушке. Но стоило чуть ближе пообщаться с Маринетт, как стало ясно, что она его полюбила именно таким, каким он был всегда. Адриан не понимал, как эта девушка смогла разглядеть его настоящего всего за пару встреч и разговоров. Но поистине восхитился её чуткостью, талантами и добротой. Она была не похожа ни на кого. Такая странная, неуклюжая, робкая, но такая милая, всегда вежливая и отзывчивая.       Всё это могло стать отличным началом для них обоих, как для пары. Но никаких пресловутых бабочек в животе, красных щёк от смущения, скованностей или трепетных нежных чувств не возникло. Он смотрел на неё и видел друга, которого ему так не хватало. Но так и не смог разглядеть в ней девушку, в которую смог бы влюбиться. Вряд ли Адриан в принципе понимал, каково это на самом деле влюбиться. Все те недоотношения, которые у него были, в том числе и отношения с Кагами, ничего для него не значили, он ничего не чувствовал, кроме своей обязанности просто быть в этих отношениях. Но Кагами стала первой девушкой, ради которой он по-настоящему захотел задуматься о своих чувствах. Она заслуживала искренней чистой любви, о которой всегда так мечтала, и именно с ним. Ответить на такие явные проявления симпатии было трудно, точнее невозможно, потому что парень не знал, что же он чувствует к ней.       Возможно, однажды, Адриан поймёт, каково это. Но точно не сейчас. Отношения не так важны, как те семейные тайны, которые ему предстояло раскрыть сегодняшним вечером. Во всяком случае, он надеялся, что завеса тайны хотя бы приоткроется и многое станет понятнее. Казалось, что Феликс, в отличие от него, осведомлён обо всём, и даже большем. На всех семейных встречах он загадочно молчал, в некоторых моментах обсуждения кривил лицо и отворачивался, а в других — еле сдерживал саркастичный смех. А сам Адриан непонимающе хлопал глазами, озирался на всех присутствующих и терял любую нить того подтекста, которую закладывали его родственники. Тётя и кузен явно что-то знали о его матери или даже были причастны к её исчезновению. И он бы не удивился, если бы узнал, что эти двое сейчас делают всё возможное, чтобы уберечь сначала его мать, а затем и его самого от главы семейства Агрест. Что всё это — хорошо спланированное мероприятие, где ему лучше оставаться в неведении. Но приехали бы они тогда в Париж так скоро после предыдущего визита, так открыто и так навязчиво, раз этим фактом сумели разозлить отца и привести его в бешенство? Нет, их приезд сюда преследовал совершенно другие цели, ещё более далёкие от понимания. И это ещё больше подчёркивало значимость сегодняшнего вечера и присутствия на нём.       Но гадать можно до бесконечности. Двери поместья уже открылись перед ним, являя только личную помощницу отца и немногочисленную прислугу. Судя по громким голосам, доносящимся из-за двери отцовского кабинета, тётя и кузен уже здесь. И семейная встреча вряд ли оказалась тёплой и радушной. Звучали странные придирки и оскорбления, будто бы не несущие особо никакого смысла. Но он определённо был, просто Адриан его не понимал. Оставалось только преодолеть нахлынувшую тревогу и странную дрожь в коленях, коснуться ручки двери и открыть её, привлекая к себе внимание и нарушая разгоревшиеся баталии. Всего пара незамысловатых действий, таких простых, важных и нужных, чтобы перестать оставаться в тени и неведении и позволить себе приобрести уверенность в своей значимости, в своём месте в этой семье. Если, конечно, от этой семьи ещё хоть что-то осталось. Но рука так и осталась замершей над металлическим изделием, отделявшим его от происходящего. Перед глазами встал образ плачущей матери, которая, громко цокая каблуками, выходила из кабинета отца и, натянув фальшивую улыбку, смотря на сына, убеждала его, что всё будет хорошо, и они обязательно справятся. Что они всегда вместе, что они вдвоём всё преодолеют.       В горле пересохло, а верхние пуговицы на рубашке слишком сильно давила на горло. Расстегнув несколько из них, Адриан потряс головой, скинув с себя нахлынувшие образы из прошлого. В чём-то Нино и Алья были правы, когда говорили, что ему жизненно необходимо перестать чувствовать страх перед своим отцом и показать себя, как истинно характерного человека, с которым обязаны считаться и чьё мнение обязаны уважать. Можно ещё долго пытаться усидеть на двух стульях, искренне веря, что отца ещё можно спасти, а также надеясь раз и навсегда сбежать, оставляя этот проклятый дом и всё то плохое, что было в нём, в далёком и ужасном прошлом, которое больше не имело права на повторение. Но нужно было что-то решать, именно сейчас, не откладывая это, не боясь этого. Потому что дальше так продолжаться не могло. Либо он навсегда распишется в своей бесхарактерности, оставшись с отцом, либо покажет себя, заявит о себе и своих желаниях и проститься с поместьем и жизнью в нём.       Шумно вздохнув и резко выдохнув, Адриан одним уверенным движением дёрнул ручку двери, открывая её. За центральным столом в кабинете отца уже сидела тетя Амели, мрачный и явно скучающий кузен Феликс, а также безмерно недовольный отец, который изо всех сил пытался не показывать, как он не рад визиту родственников. Все их взоры обратились на него, только что вошедшего и уже успевшего растерять всю с трудом набранную уверенность. Снова эта проклятая дрожь в коленях, не отпускающая нутро тревога и неимоверный страх перед суровым взглядом отца. Попытка снова взять себя в руки точно не увенчалась бы успехом, если бы не тётя Амели, резко вставшая со стула и, широко улыбаясь, направившаяся к своему любимому племяннику, заключив того в любящие тёплые объятия. — Рада тебя видеть, дорогой. Ты так вырос с прошлого нашего визита, — ненавязчивый запах её парфюма успокаивал, а тёплые складки её костюма грели сильнее любого самого яркого солнца. Как же сильно она напоминала маму. И как же сильно порой они были не похожи друг на друга. Но в своих добродушии, искренности и всеобъемлющей любви были абсолютно неразделимы. Только сейчас Адриан понял, что именно ему не хватало и как сильно он скучает по тем дням, которые проводил в Лондоне. — Нас не было всего месяц, а наш малыш Адриан вырос аж на один миллиметр, — прыснув смешком, отозвался Феликс, вольготно устроившись на предоставленном ему стуле и всем своим видом показывающий, насколько в данной ситуации он чувствует себя уверенно.       Несмотря на все холодность, отстранённость и прямолинейность, граничащую с грубостью, Адриан завидовал кузену — ему не нужно было несколько минут набираться смелости, чтобы просто зайти в помещение, не нужно было днями напролёт обдумывать слова, чтобы не обидеть дорогого человека, и не нужно было притворяться, что ему что-то нравится, тогда это было совсем не так. Он не боялся показывать всем своим видом, как его раздражали те или иные вещи. Ничего и никого не стеснялся, ставя свои желания и приоритеты выше всего прочего. Возможно, это всё нельзя назвать самыми лучшими человеческими чертами, но частью из них Адриан с радостью бы обзавёлся, знать бы только как. — Мне казалось, вы приехали сюда поговорить о чём-то важном, а не тратить время на обмен любезностями? — Подал свой властный голос Габриэль, явно неодобряющий действий родственницы. Ему никогда не нравилась сестра жены, как и её муж и сын. Об истинной причине их давнего конфликта знали единицы. Но его основная причина была ясна и видна невооруженным глазом. Феликс как раз и был одним из тех немногих, кто знал истинную причину неприязни этих двоих.       Это всё произошло ещё задолго до того, как Габриэлю снесло крышу от нахлынувшей известности. Старший Агрест всегда был крайне самолюбивым и заносчивым, лицемерным и двуличным, но старался в открытую не показывать всё своё гнилое нутро, тем самым поразил тётю Эмили своими лучшими качествами, тщательно скрывая остальные. Только Амели уже с первой встречи смогла разглядеть в нём эту червоточину и заявить о ней влюблённой по уши сестре, но Эмили не поверила, посчитав, что сестра просто завидует её счастью. Но спустя время стало ясно, кто оказался прав. К сожалению для обеих. — В жизни есть куда более важные вещи, чем расхаживания по кабинету с важным лицом, проведение дурацких деловых переговоров и сидение за кучей надоевших бумаг, — ответила Амели, разрывая объятия. — Но вы уже давно о них забыли, к сожалению. — Она медленно, словно нарочно, прошла к своему месту и, присев, пригласила Адриана приземлиться на ближний к ней стул. И только после того, как племянник потупился, но, всё же, присел рядом, она продолжила: — И исчезновение моей сестры тому прямое подтверждение. — Вы снова сюда приехали ради того, чтобы сыпать голословными обвинениями? — Было видно, что Габриэль не воспринимает всерьёз взбалмошную эмоциональную родственницу, которая в очередной раз пожаловала, чтобы обвинить его во всех смертных грехах. Но Феликс чётко мог различить напускную самоуверенность и неумело прикрытое опасение. Обычно дядя сидит в куда более раскованной позе, а не напряжённо складывает руки, чтобы опустить на них острый подбородок.       Сам Феликс всё ещё не понимал, зачем они здесь. Какой смысл разговаривать с человеком, который тебя ни во что не ставит и, тем более, никогда не скажет тебе правды? Если слова мамы правдивы, а не простой блеф, и она собиралась привлечь к поискам друзей Эмили, то зачем осведомлять об этом человека, который может быть причастен к исчезновению? Это можно было бы назвать крайней степенью недальновидности, но можно было бы и разглядеть определённый план, благодаря которому реакция Габриэля на сказанное поможет узнать многое. Тогда становится понятно, почему Амели взяла его с собой в Париж — считывать эмоции довольно просто, особенно когда оппонент думает, что хороший актёр и умеет притворяться. Было видно, что старший Агрест считал себя именно таковым, хоть и напрасно. Его напряжённость, крайне несвойственная ему в ситуациях, когда он действительно уверен в себе и своих действиях, бросалась в глаза. И такие простые провокационные фразы матери, обычно не имеющие подобного эффекта, выворачивали его нутро, обнажая его явную причастность к исчезновению собственной жены. — Я уже сказала всё, что думаю. — Достав из сумочки зеркальце и поправляя непослушные пряди у лица, Амели держалась высокомерно, прекрасно замечая недвусмысленные взгляды сына. — С радостью бы повторила каждое слово, сказанное мною ранее, но не считаю нужным тратить на это время. Было бы на кого. — И зачем вы здесь? — Посмотрев на настенные часы, Габриэль раздражённо фыркнул. — Тратить моё время? Или, наконец, одумались и готовы подписать бумаги? — Вчера у меня состоялся интересный разговор с небезызвестным вам мэром Парижа, — зеркальце было убрано, руки сложены на столе, а взгляд устремлён на оппонента, которого данный факт ничуть не тронул. — И каково же было моё удивление, когда он мне сообщил, что вы отказались от его помощи в поисках жены. — Это правда, отец? — Неожиданно для всех в разговор вмешался Адриан, озадаченно и расстроенно уставившись на отца. — Почему ты отказался? — Это не твоё дело. — Грубо отозвался Габриэль, заставив своим суровым взглядом мгновенно стушеваться сына. — И ты сейчас должен быть не здесь и думать совсем о другом. — Не вам решать, что ему делать. — Встала на защиту племянника Амели, грозно нависая над столом, прикрывая парня собой. — И тем более разговаривать с ним таким тоном. Эмили бы никогда себе такого не позволила. — К вашему сожалению, решать его судьбу буду я, как его отец. И не вам меня учить, как и с кем разговаривать. Тем более в моём доме, — с той же грубостью отвечал старший Агрест. — Поэтому прямо сейчас Адриан покинет нас, ведь через 10 минут у него занятия на фортепиано. И сегодня вечером за ужином я бы хотел услышать безупречную игру, а не то безобразное беспорядочное клацанье, что я слышал на прошлой неделе. Ты меня понял? Или мне стоит повторить? — Так и будешь всё это глотать или покажешь, что у тебя тоже есть яйца? — Не стесняясь в выражениях, громко заявил Феликс, обратив свой взор на съёжившегося кузена, которого будто физически избивали прямо в эти секунды, не позволяя выбраться из этой заварушки. У него был выбор, было право слова и своего мнения, но кузен предпочитал отмалчиваться, быть покорным и послушным, жалким и бесхарактерным подобием мужчины. — Довольно, — заявил Габриэль, вставая из-за стола. — Я не намерен больше тратить время на бесполезные разговоры. Вас не касаются мои взаимоотношения с мэром. Расследованием занимается полиция, а также частный детектив, которого я нанял в первые дни исчезновения Эмили. Связи мэра мне ни к чему. Они не помогут. Случившееся и так получило широкую общественную огласку. И если бы кто-то, где-то, когда-то увидел бы мою жену, то она давно бы уже была дома. — Выговорившись, старший Агрест шумно выдохнул, снял очки, потёр переносицу и продолжил сперва куда более спокойно, а после — с явной издёвкой: — Не вам обвинять меня в бездействии. Лучше займитесь воспитанием своего сына. Может, с этим у вас будет больше успехов, чем с бесполезным колыханием воздуха в моём доме. — Я выведу тебя на чистую воду, чёртов ты мужлан. — Злобно прошипела Амели, резко встав из-за стола и засобиравшись. — Будь готов попрощаться со всем, что ты имеешь. — Перед выходом из кабинета женщина развернулась на каблуках и без стеснения указала пальцем на мужчину. — Как только я докажу, что в исчезновении моей сестры виноват ты, у тебя больше ничего не останется. — Всего доброго. — Небрежно бросил Габриэль, отворачиваясь от непрошенных гостей. — Адриан, почему ты ещё здесь? — раздражённо добавив, мужчина вполоборота посмотрел на своего сына, который так и не смог сказать ни слова или сделать хоть что-то. — Мне снова нужно посадить тебя под домашний арест, чтобы ты снова начал хорошо меня слышать с первого раза? — Нет, отец. — Поникше отозвался младший Агрест, вставая из-за стола. — Я уже иду. — Насколько же ты бесхребетное существо. — Бросил вслед кузену Феликс. — Даже человеком тебя назвать язык не поворачивается. Жалкое зрелище. — Моей помощнице стоит напомнить, где здесь выход? — Не удосужив парня взглядом, Габриэль прошипел вопрос сквозь зубы. — У вас хороший камин, дядя. — Как ни в чём ни бывало, сказал Феликс, кончиками пальцев побеспокоив лежавшие на столе бумаги, которые уже давно должны были быть подписаны его матерью, но никогда не будут. — Должно быть, нужно много дров, чтобы жара хватало. — С ухмылкой на лице продолжив, парень вслед за матерью неспешно покидал кабинет. — Уверен, эти бумаги будут отлично в нём гореть. — Вон, — донеслось до ушей на самом выходе, вызывая только смешок.