Потерянный рай

Она не с пониманием всё ещё рассеяно шла по улице. Ситуация выглядела буквально как плохой сон, как плохой сюжетный поворот из бездарной жёлтой книжки, как нелепая отмазка. Но, к сожалению, жизнь сама по себе довольно несмешная шутка и в ней далеко от красивых поворотов, а порой и счастливых концовок. Особенно для кого-то, вроде неё. Энн выгнали из её банды за «мутацию». «Вы же… Приветствовали это?!..» — в панике говорила она, ощущая, как от страха она невольно сжималась обратно в антропоморфную форму, не в силах стать вновь «сильной» и разозлиться — «Что значит «теперь бесполезная»?». «Если делать живые бомбы мутации, то они должны «рвануть» внезапно и, желательно, не пережить эту миссию» — холодно заметил «император» — «Ты же в своей мутации теперь бесконтрольна. Неизвестно, когда снова «станешь чудовищем». «Но я же говорю с вами!!!.. Я не кидаюсь на вас и не пытаюсь убить!!!.. ПОЖАЛУЙСТА!». «Может, у тебя есть шанс сохранить рассудок, учитывая что только ты смогла пережить задание, в отличие от двух твоих сокомандниц, но… есть ли смысл нам так рисковать и укрывать у себя мутантку, которая в приступе безумия может сама нас убить?» Энн на это лишь криво усмехнулась на его слова. Какой «император»? Максимум — император помойного ведра. И в принципе у неё всегда, на автомате, шло обесценивание, если на неё начинали напирать. Но всё же главарь небольшой, но банды из Невады это не высушенная бытом и вырвиглазными требованиями учительница из приюта, которая, может и крайне жестока, сама является жертвой системы. Он — сам любил и был способен причинить вред, не смотря на такой же нелепый внешний вид, что и у подчинённых, от которых он отличался скорее более качественной курткой. Энн, однако, может и старалась максимально казаться «безучастной», всё равно дрожала от страха, гнева и негодования, перед будущим. Она уже чувствовала себя, словно бездомная псина, которую может чуть-чуть и прикормили, но, походу, лакомство было с отравой и теперь её ждет быстрая и мучительная смерть на улице. «Если хочешь уйти целой, то лучше уходи. Может, тебе повезёт и тебя подберут работники приюта, накачав необходимыми лекарствами, чтобы замедлить грех. Дома в нашем убежище тебе больше не будет. Ты теперь мутантка. В начальной фазе. Нам такая обуза не нужна.» Девочка-подросток мучительно посмотрела на «жрицу технологий», как на последний шанс тут остаться. Глупое и нелепое предположение, тем более эта семнадцатилетняя девушка сама тут чуть ли не в самом низу иерархии, но она надеялась… хотя бы на взгляд сочувствия. Но она не удостоила и даже этого. «Если бы вы достаточно преданы нашей банде, то скорее бы убили себя, чем стали мутантками не по команде,» — холодно заметила она. Она понимала, что в принципе её новое место довольно ненадёжное, даже по сравнению с приютом, но идти Энн всё равно было некуда. А теперь — нет места даже и здесь. Девочка-подросток, может и хотела зарыдать от страха и злости, но, из-за чувства гордости сдержала слёзы, а после стремительно развернувшись, ушла прочь от них, стремительно перейдя на бег. Они, сопроводив взглядом новую «поехавшую», убежавшую вглубь кривых и грязных улочек «зимы», лишь отпустили её — всё равно девчонка даже частично не знала их планов, так что даже если её поймают и допросят, это будет бесполезно. Как же глупо. Но Энн, пускай и ощущала некое чувство пустоты, всё же чувствовала странное и извращённое удовлетворение. Она знала, что обречена, ещё когда лишилась своей опекунши, Мэри Джонс, в десять лет. Ох, тётя Мэри… она ведь совсем про неё не вспоминала всё это время, потеряв её лет в десять, от «естественной» смерти, коей тут в Парадайзе называют «смерть по причине, что тебе исполнилось тридцать лет». И, идя под льющим дождём, порой спотыкаясь и падая из-за скользких камней, она понимала, что, возможно, единственное убежище у Энн остался только её дом. Дом бывшей опекунши Мэри Джонс. Чуть подумав и постояв у стены, та резко развернулась и, одними известными путями стремительно туда пошла. В место, которое считала «единственно безопасным». И плевать, что хотя бы за последний год он мог бы быть хотя бы снесён или его давно продали, да по нескольку раз. Когда идти некуда, остаётся идти туда, где когда-то тебе было хорошо. И плевать, насколько это «потенциально опасно». Энн, особенно после активной фазы мутации, было не до размышления, хотя бы минимального и она на аффекте побежала туда, где было «спокойнее всего». К дому своей покойной приёмной матери.

***

Мэри Джонс — обычная, рядовая грантка, с тёмно-русыми волосами и серо-голубыми глазами. С виду, небольшая и хрупкая, возможно Энн, если бы она осталась живой, даже её переросла на полголовы. Работавшая сначала в бухгалтерии, потом уборщицей, а затем беря частные заказы на дом, в виде переводов книг со «старых языков», ибо после «грехопадения» практически все нации пропали и вымерла большая часть человечества, став новой нацией с новом языком. А откуда тётя Мэри это знала? Сказывались попытки «закончить колледж», что не произошло из-за проблем с деньгами и даже кредиты не помогли, а наоборот, усугубили ситуацию. Ей было от силы двадцать пять лет, когда та взяла пятилетнюю «трудную и агрессивную девочку» из приюта, забрав к себе в небольшой дом. Соседи шипели на одинокую соседку, что «она просто хочет использовать девчонку, чтобы сдавать педофилам и получить, наконец деньги, покрыв свой кредит», другие, менее радикальные, наговаривали на то, что «она желает получит льготы на жилье», а третьи «совсем у приютов из «зимы» нет стандартов, раз дают детей кому попало и почти без проверки», но… она реально хотела детей. Тем более являясь фактически бедной и с домом в кредит, с серьёзными кредитными долгами, её, опасаясь, что по закону долги перекинут и на супруга, её обходили десятой дорогой мужчины, хоть для многих, особенно из нищих районов, Мэри была лакомым кусочком для тирании и эксплуатации в хозяйстве и быту. Одна грустная и одинокая девочка из приюта «зимы», которой не получилось, как у большинства женщин в Парадайзе, сделать карьеру, хотела хотя бы подарить немного тепла и уюта детям, особенно девочкам, которых часто, по умолчани, считали «сумасшедшими» от природы и более «подверженных греху». Она даже хотела бы переучиться на курсах при монастырях на няню (которой порой подрабатывала без лицензии) или даже учительницу, но… её связи в колледже с диссидентами и даже небольшая отсидка в тюрьме из-за этого на несколько месяцев, дало от ворот поворот для получения официальной лицензии. её не подпускали к детям, с её «неправильными» взглядами даже чаще, чем какому-нибудь жестокому, порой садисткому, преподавателю. Тётя Мэри — была странной. Она мало взаимодействовала с мужчинами, фактически не пускала в свою пускай маленькую, но комнатушку. В этот одинокий домик при свалке, который раньше был десятком домов при попытке провести «социальную реформу в бедных районах, постоив доступное жильё», но, по разным причинам, этот небольшой посёлок городского типа, со временем пропал, оставив лишь развалины и один кривой, косой, но одинокий домик, который был отдан фактически за бесценок одной одинокой девушке, которая, переехав в двадцать три года из Осеннего района на границу с Зимним, стала тут жить и пытаться работать. Сама же Мэри взяла Энн из приюта после того, как помогала в «Снежных моржах» сначала уборщицей, а на полставки и няней, заботясь о детях, особенно маленьких. Энн была одной из этих детей, о которых особо никто не заботился, особенно… из-за того, что она была девочкой. Почему? Многие маленькие дети могли стать мутантами при недосмотре взрослых и если мальчиков ещё можно было спасти, то девочки при мутациях — были обречены. Тогда Энн, с её злым и беспокойным нравом, когда она всех кусала и порой дралась, пророчили стать такой, но тётя Мэри её спасла, на что девушка была благодарной. Эти пять лет, до десяти, были одними из самых спокойных лет, которые были у Энн. Тогда она хоть и доставляла кучу хлопот своей приёмной маме, но та была невероятно терпелива: к её истерикам, гневу, порой припадкам бешенства. Порой Энн могла наброситься на неё, да с канцелярским ножом или циркулем, но у этой скромной молодой женщины были огромное терпение… тем более Энн до этого привыкла к тому, что её, чтобы «она слушалась», регулярно били. Тётя Мэри, не смотря на довольно жуткие выходки одичавшей маленькой девочки, довольно спокойно к ней относилась и… воспитывала. Имея не храним, потерявши плачем. Энн в принципе до встречи с тётей Мэри опасалась взрослых, потому что именно они делали ей больно. С ней же? Она была в полной безопасности. Та её даже не била, а могла с ней… договариваться. Тогда Энн постепенно к ней привыкла и думала, что так продлится если не до её совершеннолетия, то хотя бы лет до пятнадцати, но закон «Потерянного Рая», Лост Парадайза был неотвратим: женщина после тридцати «обязательно станет мутанткой» и поэтому «должна быть умерщвлена через эвтаназию». Девочка пыталась её как-то защитить: бросалась на людей, что хотели её у неё забрать, сбегала из приюта, чтобы найти в месте, где та готовилась к смерти, пыталась её убедить, что «готова прятать её в домике, лишь бы она выжила», но тётя Мэри лишь сказала: «Некоторые вещи не изменить. Я пыталась, будучи студенткой, протестовать против порядков Парадайза. Куда меня это привело? К одинокой старости, потери профессии и любимого человека. Пожалуйста, прошу. Мир кажется тебе несправедливым, но ты должна вытерпеть его и пытаться приносить надежду, не смотря на все трудности, что у тебя будут.» «Мне плевать на этот мир, если в нём не будет тебя!!!» — яростно рявкнула тогда девочка и едва не мутировала, но её вовремя оттащили, вколов успокоительное. Так, как ей казалось, будто «кошмарным и нелепым сном», она лишилась единственного человека, который её понимает и готова была защищать от других, не смотря на «крайне дурной характер». А если ты лишаешься последней надежды, то после этого… «приходит безумие». Энн пряталась в развалинах бывшего дома несколько дней. Куталась в рваное одеяло и не знала, куда ей больше идти. Когда она крепко спала, в дом зашли несколько людей и крикнув что-то про «вот она», скрутили её раньше, чем она что-то предприняла и вколола успокоительное.

***

Энн, когда выдворила её банда, позднее на улицах, по описанию работников приюта и расклеенных плакатов, поймала местная полиция. Её скрутили, отвезя в изолятор при приюте, чтобы позднее перевести в психушку. Обследовавшие врачи девочку-подростка отмечали её «высокий уровень греха», а при одном из приступов этой «сжигающей душу ярости», та набросилась на одного из санитаров, чуть не отгрызя тому ухо, а также прокусив руку, желая сбежать. Она дожидалась в этой унылой каморке-изоляторе своего конца. Конца свободы. Конца того, что в п р и н ц и п е ей найдётся где-то место. Конца того, что она отныне полная изгойка и даже если к ей «камере» робко подходила Сью, бывшая подруга, тихо спрашивая «как ты себя чувствуешь» (но Энн на это лишь раздражённо молчала), то сейчас она слышала лишь свист ветра. Ей было мутно и противно. Невероятно плохо даже не от успокоительного, у которого были побочки в виде заторможенности, когда та постепенно отходила, но и того, что при каждом побеге её били всё сильнее и накачивали также. Она даже слышала что-то про «лоботомию», от чего нервно хихикала: всё же если в «осени» хотя бы соблюдались минимальные правила приличия в психлечебницах (то, что она слышала от других), в «зиме» не брезговали идти на любые ухищрения, чтобы контролировать «потенциальных мутантов». Даже используя те методы, которые якобы «были из-за негуманности и неэффективности отменены». «Интересно, меня попытаются просто свести с ума, стерев память и уничтожив часть мозга или просто умертвят, чтобы распотрошить?» — апатично подумала Энн. Мысль об этом её может и пугала до сих пор, но она настолько устала, что даже не боялась. Хотя бы не так сильно, как хотели те, кто её тут удерживал. Всё же, накачивая в течении недели успокоительным и угрожая тем, что «запрут её в психушке до конца жизни», ожидали получить от неё добровольное согласие на «лечение заблудшей овцы от греха». Но… Энн была слишком зла на окружающий мир, чтобы им поддаваться. Зла за свою мать-проститутку Лизу, которую может она и ненавидела за то что родила её, но что сама не имела выбора, оставлять ребёнка или нет, а позднее и вовсе убита, но большинству было плевать. За свою мачеху тётю Мэри, которая погибла из-за дурацкого закона «контроля мутантов» среди населения лостов в Парадайзе. Зла за промытые мозги своей бывшей подруги Сью, которая даже не захотела рискнуть, чтобы пытаться хоть как-то противостоять местным порядкам и не жить как овца на закланье в ожидании «тридцатилетия». Зла за свою испорченную жизнь в «зиме», а именно поэтому по максимум портила другим жизнь сама. Зла, зла, зла… …на своего ублюдка-отца, вонючего бандита, который после убийства её матери, периодически приходил в приют, говоря, что «заберёт её к себе работать проституткой». Энн тогда злилась и протестовала, за что была регулярно битой и даже планировала украденным пистолетом подстрелить своего вонючего папашу, но… …что она с е й ч а с сделает? Энн лишь беспомощно лежала в каморке-изоляторе, смотря на неверный луч лунного света. Злилась. Плакала от бессилия и ярости. Неужели это тот конец, который её ожидает? Или она закончит свою жизнь в дурке, или сраный папаша даст работникам приюта в очередной раз на лапу и заберёт её к себе «отрабатывать долги твоей суки-мамаши, которая сдохла раньше времени и передала свой кредит тебе».

***

Однако… кое-что изменилось. Ярость. Страх. Гнев. Недовольство. Всё это смешалось в ней. Билось под кожей чередой мурашек. Того, что горело в ней жутким пламенем, желая вырваться. Г р е х. Мутация, что произошло с ней, усиливалась с каждым днём. Не спасали даже лекарства. Энн хоть активно и притворялась «послушной», чтобы не накачали ещё сильнее, постепенно накапливала силу. Нет. Даже не для побега. Усиление от мутации она получила от чувства ярости и гнева. От того, что она услышала, что директор приюта всё же «решил вернуть её в семью». К сраному папаше-бандиту, который как раз разговаривал с ним за дверью о её дальнейшей судьбе. А значит…

«…ты будешь отрабатывать долги своей матери-шлюхи».

Но Энн — этого чертовски не хотела. Всё её тело изгибалось. Билось в странной судороге от нарастающей мутации и просто протеста. Она всё больше ловила не только кошмаров, но и галлюцинаций на виду из-за греха.

Видеть путь в Неваду. Видеть эту алую, р в а н у ю рану. Бредить о том, что «не хотела быть девочкой», но, сжимая потом зубы, говоря «но я испорчу вам жизнь всеми возможностями за то, что вы делаете со мной, потому что я — девочка». За то — что ей прицельно мыли мозг на «замужество», а если она откажется, то принудительно отвести к психиатру. Проверить на «начало мутации». За то — что плевали на её страдания, когда её лапали в приюте и даже пытались насиловать более старшие подростки. За то — что расплачивались «некоторыми долгами приюта» девичьими телами, некоторым что не было даже десяти лет и телом Энн в том числе. За то — что захотели отдать вновь отцу, который не стеснялся ощупывать её как товар и замечать, что «может пизда и разработаная, но тугая» и заставляя попытаться впиться ему за это хотя бы зубами в другую руку и плевать, что в ответ дадут так, что потеряешь сознание, а очнёшься от того, что он будет бормотать «что ж, тебе явно придётся пройти обучение проститутки, чтоб на клиентов не кидалась».

…когда настал день, что Энн «заберут обратно в семью», она выглядела довольно послушно. Работники приюта ещё явно не сталкивались с таким уровнем мутации, когда даже транквилизаторы уже «было недостаточно, чтобы эту ярость подавить». Девочка-подросток, поздно ночью, послушно семенила к машине с отцом, который молча тащил её за собой. Девочка-подросток периодически вспотыкалась, выглядела бледнее обычного и крест, как символ греха, не смотря на довольно «человеческое тело»… явно отпечатался на её лице. — Думаю, тебя надо просто держать на лекарствах, а с лица снять лишние повреждённые слои, — холодно заметил он, дотрагиваясь до лица. От этого Энн невольно, но упала. Ей снова становилось плохо. Но если окружающие думали, что это скорее из-за «изоляции и лекарств», то девчонка чувствовала себя, будто сжатая пружина. Страх и гнев, ненависть и ужас сплелись в ней. Сила и слабость, последнюю которую она проявляла рядом с отцом, потому что именно ему удавалось сдерживать девчонку лучше всего, сжались в ней в единую точку, чтобы приготовится к своему последнему побегу. Отец тогда просто отошёл подальше, отвечая на очередной звонок, кинув толстому подельнику «довести её до машины», но ему достаточно было потерять бдительность на несколько минут, чтобы Энн, как злое и загнанное в угол животное, бросилась на его подельника и, впившись в лицо зубами, отгрызть под воздействием греха нос. Тот дико закричал, от неожиданности и боли, зажав лицо руками, пока девчонка, ощущая нарастающую ярость, выхватила из кобуры пистолет, вслепую выстрелила, попав в жирную тушу. Яростно заорав, тот ударил её по голове, как когда ещё Джаспер на складе, но это только усилило силу греха, от чего девчонка, держа оружие в руках, всадила почти все пули в его тушу, дико закричав. Отец попытался поначалу её поймать, но она, направив на него ствол, чуть дрожащими руками, остановила его. — …могу поговорить серьёзно, — тихо прошептала Энн, щёлкнув пистолетом. — Ты реально пошла в свою мамашу-шлюху, — едко сказал он, вися на прицеле — Она также, с самого рождения протестовала против того, что должна делать. В итоге умерла при попытке сбежать от меня, едва не став мутанткой. — А я ею стану, — яростно прорычала сквозь зубы Энн, а её руки заметно дрожали от смеси страха и бешенства — И разорву твоё блядское ебало!.. Но, походу, он только забалтывал дочь, потому что к девчонке подкрался сзади уже другой помощник отца и скрутил её, вывернув руку девочки-подростка до опасного хруста. Однако, она уже от шёпотов в голове, галлюцинаций, что были кривыми воспоминаниями, что искажали её картину мира, может и отпустила оружие, но ловко перехватив её другой рукой, которую держали не очень крепко и что она вывернула, чтобы после, трясясь от бешенства, вывернуться и выстрелить сначала своему пленителю в ногу, а затем, когда он от боли её отпустил, вывернуться и выстрелить прямо в лицо. Тот рухнул на сухую и пожухлую траву, что была такой уже минимум года три, пока сама же Энн в ярости не выстрелила в отца. …услышав лишь глухой щелчок от того, что закончились патроны. Это было мгновение. Но это было достаточно, чтобы он подбежал к ней, повалив на землю, вколов сильную дозу транквилизатора, что, может и не парализовал её, но сбил весь боевой раз мутации, уступив месту страху. Она затаилась уже не как дикий зверь, но напуганная маленькая девочка, пока лицо со шрамами, и грязно-рыжими волосами, склонилось над ней. — …и была также поймана, как и твоя сраная мамаша. Живо в машину! — рявкнул он. Тяжело сопротивляться, когда тебя крепко держат за горло. Тяжело видеть, как он, уже тянется к наручникам, чтобы её скрутить, желая утащить обратно, откуда её мать когда-то анонимно вместе с братом отдала в приют и которую потом опять же он — очень быстро нашёл. Однако, скребущейся грех под её кожей, который требовал выхода, избавлял её от паралича. Она, судорожно дёргаясь, нащупала на траве выпавший из кармана одного из помощников нож-бабочку, чтобы резко ударить своего отца по лицо, целясь в глаз. Попав, он на секунду ослабил хватку и Энн, используя последние огрызки собственных сил, подкреплённых грехом, вырвалась из-под массивной туши, побежав по шоссе.

…б е ж а т ь прочь. Ты не сможешь изменить свою судьбу. …убегать в никуда. Ты не способна быть кем-то иным, кроме проституткой. …чуять, как грех и эффект от него, как от адреналина, продлится недолго. Твои ноги уже путаются и подкашиваются, а отец, не смотря на окровавленное лицо, стремительно встает и бежит за тобой. …краем глаза оценивать, что бежать, по сути некуда. Ты ощущаешь сила ветра и как тебя едва не сбивает машина. …Энн смеётся. Впервые искренне и радостно за всё это время. Ты просто резко разворачиваешься в противоположную сторону и прежде, чем отец сообразил, куда, ты спрыгиваешь с этой дороги на дорогу, ведущую в самые злачные районы «зимы». …в Н е в а д у.

Г р е х.

Он ведёт тебя. Энн безумно смеётся, несясь навстречу к месту, куда мечтала попасть, даже если её пристрелят там в первую минуту. Условная, но свобода. Свобода смерти, а не затхлой жизни. Свобода от оков, который преследовали её. Отец, может и мог её догнать, потому что да, спрыгнув на дорогу ниже, ещё и прихрамывала, но у Энн были свои планы. …она резко прыгнула под колеса грузовика, что нёсся прямо туда, оставив от неё лишь кровавое пятно с ошмётками руки и ноги, размазав её кишки на тридцать метров по всей дороге. Пускай и не так, но она смогла сбежать в Неваду.

Её отцу, когда он добежал, оставалось лишь смотреть на её кровавые останки. Она победила.

***

…или нет? Стефано Тасса, бандит, который увидев, как его дочь Анастейша кинулась под грузовик и став одним кровавым пятном, молча собирал, что осталось. — Ты думаешь, что так просто сбежишь от меня? На его лице явственно проявился крест. Символ греха. То, что он давно пользуется своей мутацией, чтобы иметь преимущество в силе. — Нет. Смерть тебя не спасёт от отработки долгов твоей сраной мамаши. К нему подошли другие его пару помощников, которые были чуток удивлены слишком сильной борзости девчонки, но молча помогали забирать то, что осталось. В контейнер со льдом и пивом кинулись останки от Энн, пока её папаша лишь нахмурился. — Что ж. Думаю, её можно будет воскресить с таким набором ДНК. Тем более… мозг сохранился по большей части. Три фигуры, собрав останки от неё и захлопнув контейнер, молча, в сумерках, пошли прочь, к машине глава. Здесь всё было кончено, оставив лишь кровавое пятно в Неваду, пока остатки крови медленно стекала с асфальта на серую и жухлую траву, питая её. Смерть рождает жизнь. А останки Анастейши Фишер, пытающуюся спасти от судьбы стать проституткой, позднее послужат для создания новых клонок девушек. Ведь в «Парадайзе», в отличие от Невады, есть женщины. И их судьба незавидна.