Дубина

Лиза, едва не сорвавшись на бег, пролетела по коридору. После допроса её неслабо колотило. Да, она понимала, что её ни в чём не обвиняют. Понимала, что вопросы, что ей задавали, не содержали скрытого подвоха. Всё понимала. Но от чего, чёрт подери, было так страшно? Лиза остановилась и прислонилась спиной к стене. Нужно было отдышаться. Кто бы мог подумать, что визит в полицейское отделение принесёт ей столько острых ощущений? Ведь и повеселее вещи случались. Бегала ночью на речку плавать, лазила по крышам, курила за школой - ничего, кроме прилива адреналина, который приятно будоражил кровь. Переезд в другой город, поступление, практика, эта страшная "анатомичка", которой всех пугали с первого же учебного дня - всё это было значимо, вызывало эмоции, возможно, что чересчур сильные. Но такого вот иррационального ужаса Лиза не испытывала. Она не могла понять, что с ней происходит. Ничего страшного, наверное, не случилось. Но может случиться. А ещё девушка наврала Грому. Это действие она никак не могла объяснить. Странные травмы - важная деталь, о которой майору следовало бы рассказать. Хотя, менты, наверное заинтересуются делами (или, лучше сказать, телами?), с которыми работал Чалганян не за долго до смерти. Наверное… Надо бы вернуться и всё рассказать. Гром отнёсся бы с пониманием. Лиза, при всей её не любви к стражам правопорядка (Дима не в счёт), почему-то верила этому не особо улыбчивому суровому человеку. Если бы он улыбался много, это раздражало бы: слишком фальшиво. Но всё же Лиза, не понятно, для чего, решила повременить с этим. Как бы совесть не мучила. Какая же дура. Возвращаться на работу в одиночестве не хотелось. Лучше занять полчаса болтовнёй с Игнатом, чем доводить себя собственными мыслями. Санитара вряд ли продержат дольше чем её. Просто нужно немного подождать. Лиза прошла по коридору чуть дальше и увидела что-то вроде зала ожидания на вокзале, только меньше. Людей было не много: какая-то женщина, совершенно вымотанная и потому спящая; бодрого вида дедулька весело треплющийся с амбалом, смахивающим чем-то на гориллу. Четверо таджиков, тихо переговаривающихся на своём языке, устроились в углу. А на скамейке у противоположной стены сидел Иван Адамыч и что-то читал. А чего он не ушёл? -Товарищ Рейн, а что ж вы на работу не вернулись? Мужчина оторвался от книги, поднял взгляд на Лизу, глубоко вздохнул и… ничего не сказал. Да как так-то!? Девушке было жизненно необходимо с кем-нибудь пособачиться. А до этого джентльмена наконец дошло, что именно игнорирования Лиза не выносит. Понимая, что приглашения присесть она не получит, каким бы воспитанным Иван Адамович ни был, Лиза невозмутимо устроилась на той же скамейке, но решила держать дистанцию метра в два. Почему-то стало стыдно за своё поведение. Нафиг Лиза его вообще допекает? Интересно, сколько выдержат стальные нервы хирурга? Некоторая зависть выдержке и невозмутимости? Обычно Дубина добивалась того, чтобы на неё орали. Благим матом или просто матом - всё равно. Очень весело. Если это, конечно, не Ирина Витальевна, не прочее начальство, не пациенты. И не Дима. Диму Лиза любила, поэтому в его присутствии старалась угомониться. Получалось не всегда. Крики коллег Лиза воспринимала как должное. Конечно, первые минут десять бывает очень обидно. Иногда по-дольше. Самое долгое - два дня. Это случилось после того, как ЛОР Валера устроил Лизе разнос за распространившийся по больнице слух об якобы не совсем традиционной ориентации врача. Единственный вклад, внесённый девушкой в эту историю, состоял в том, что она пару раз назвала Валеру "пидором" за то, что он сдал её после очередного опоздания Левашовой. Остальное - не Лизиных рук дело. Валера сам является творцом своей репутации, и если кто-то поднял эту тему для сплетен - это проблемы исключительно Валерины. Но нет, если какая-то не очень умная особь разинула рот и сказала чёрт знает что, то это совершенно точно Лиза Дубина. Не, ну а кто ещё? Ивана Адамовича довести никак не получалось. Нет, он реагировал, иногда вступал с Лизой в спор, язвительно отвечал на все её подколы. И огромное ему за это спасибо, ведь один непробиваемый хирург заменяет пятерых санитаров или десяток практикантов. А сейчас он просто сидел и игнорировал девушку. Н-да. Молчание правда убивает. Лиза выдержала где-то минут десять. Потом её организм яро запротестовал против отсутствия какой-либо деятельности, выразив это неприятным покалыванием в ладонях. Нуже, Игнат, ты где? -Читали что-нибудь из Шоу, Лиза? - спросил наконец Иван Адамович. Лиза несказанно обрадовалась вопросу. -Нет. Не читала, - ответила девушка улыбаясь, - А стоит? Всё-таки хороший он человек, хоть и немного заносчивый. -Конечно, стоит. Каждый культурный человек должен быть знаком с его творчеством, - ответил Рейн с такой важностью в голосе, что Лиза решила, что поторопилась с выводами. Иван, заметив перемену в лице девушки, чуть смягчил тон: -А что вы вообще любите читать? - Вы не одобрите, - ответила Лиза. -Не замечал, чтобы вы искали моего одобрения, - усмехнулся Рейн, закрыв книгу, - И всё же. Вот же… Подколол так подколол. Вот же хитрый какой! -Фантастику по большей части. Ну, Лукьяненко, Стругацкие, Толкин, Пелевин, Роулинг, Бардуго, Уэллс, Желязны, Буркин, Толстой, который Алексей, - пальцы на руках закончились, Лиза вздохнула, собралась продолжить, но Иван Адамович перебил её: - Внушительный список. А из классики? - Это тоже своего рода классика. - Скажем так, кроме фантастики что читаете? - Гоголя люблю. Лермонтова, стихи в основном. Пьесы нравятся, но не у Островского. Лиза вдруг замолчала, прищурилась и спросила: -А вам зачем это знать? Сомневались, что читать я умею? Лиза в самом деле не была похожа на интеллектуалку: на работе или учёбе она выкладывалась, на сколько это возможно, зубрила, доводила до автоматизма разные навыки. Но "блистать умом" ей не доводилось. Даже дома она оставалась наименее одарённым членом семьи. Мама - заслуженный учитель, папа - юрист, специалист по земельному праву, словарный запас которого мало уступал запасу какого-нибудь профессора. Ещё были Дима, отличник, с упоением учившийся и горящий своей мечтой, и Верочка, умница и красавица, образец женственности, скромности, человек "с тонкой душевной организацией", как выражалась мама. Лизу никто не упрекал, за то, что училась она "хорошо", а не "отлично". Её не тыкали носом в то, что за ней не водилось особых талантов, как за братом или сестрой. Хотя нет, несколько талантов имелись, но мама и папа их не особо оценили: выносить людям мозг, трещать без умолку и загоняться. На это много ума не нужно. -Что же вы так сурово, Лиза, нет, конечно, - успокоил девушку Иван, - Просто… просто мне нравится понимать, что из себя представляют окружающие меня люди. - Чего тут понимать, - буркнула она,- Со мной всё просто. Лиза немного помолчала, потом поинтересовалась: -У Вовчика с Игнатом тоже спрашивали? -Да. -И что ответили? -Вам дословно повторить? Лиза хихикнула. Она и так отлично представляла, чего могли наговорить санитары, недолюбливавшие Ивана Адамовича и вряд ли обрадованные такими расспросами. -Не надо, я догадываюсь. Вы на них не обижайтесь, они хорошие, просто… -Просто комплексуют в моём присутствии, я полагаю. Лизе захотелось чем-нибудь ударить хирурга, начавшего казаться ей не такой уж заносчивой задницей, но как раз в этот момент в зал ожидания вошёл Игнат. Вид у него был подавленный. -Пиздец, товарищи, - констатировал он, плюхнувшись на лавку рядом с Лизой. -Мы догадались, - сказала девушка, оценивая состояние коллеги. Видимо "Петя" особой чуткостью не отличался, и потому в красках и подробностях описывал санитару последние мгновения жизни наставника. Игнат Быстрицкий, обаятельный и жизнерадостный приколист, признанный душа компании, выглядел так, словно по нему проехался каток. На гладко выбритом лице застыло растерянное выражение. Он побледнел и слегка осунулся. Иван Адамович, тоже отметивший изменения в состоянии парня, открыл портфель,выудил из него маленькую бутылку воды и протянул её Игнату. Тот поморщился, но бутылку взял и даже пробурчал что-то вроде "спасибо". Отпив несколько глотков, Игнат бутылку закрыл, достал из кармана пачку дешёвых сигарет, хотел закурить, потом вспомнил, где находится, пачку убрал, прислонился спиной к стене, уставился в потолок и сказал: -Убили его. -Это мы тоже поняли. -Не просто арматурой в подворотне тюкнули! Не гопники обокрали! Его подкараулили, били очень точно, с расчётом. - Всмысле? -Всмысле все три удара нанесены филигранно. Перерезали трахею, потом пырнули в печень. Дальше контрольный в сердце. Игнат замолчал и закрыл лицо руками. У Лизы были ещё вопросы, но с ними она решила повременить: санитару реально хреново. Он не ничего дельного не скажет, разозлится, поэтому смысла пытать Игната дальше нет. Втроём они молча сидели до тех пор, пока хирург не напомнил, что работу никто не отменял. Без особой радости медики вышли из отделения, в скорбном молчании преодолели путь до метро. Таким же образом добрались до работы. … Следующие две недели тянулись очень медленно. Вам знакомо это чувство, когда, убегая от неприятных мыслей, вы переключаетесь на одно дело, с него на другое, с другого на третье и в этих метаниях возвращаетесь к тому, с чего начали? Время будто превращается в густую соплеобразную субстанцию, по которой нельзя плыть, но в которой вполне реально утонуть. В такой среде существовала и Лиза. На следующий день после допроса состоялись похороны Тимура Эммануилыча. На них собрались добрые три четверти персонала больницы, пара-тройка соседей, его ровесников и приятелей, несколько Чалганяновских коллег из Москвы, Калуги, Мурманска и (тут все были чуточку в шоке) Биробиджана. Организационными вопросами занимался единственный сын Эммануилыча, приехавший из столицы. Находиться на этом "Празднике жизни" было невыносимо. Сначала почти все приглашённые, не сговариваясь, притащили по охапке белых и жёлтых вонючих хризантем. Откуда в питерских цветочных магазинах зимой взялось столько этих цветов, оставалось загадкой. Лиза, пришедшая с двумя красными гвоздиками, чувствовала себя панком. Вовчик, Игнат и какой-то чувак, которого звали Лёха, на троих купившие средних размеров искусственный венок, с поразительной стойкостью, держались под презрительными взглядами остальных "скорбящих".В зале прощаний всем пришлось около получаса слушать полувсхрюки-полувслипы в микрофон, которые издавали пытавшиеся толкнуть прощальную речь люди. Наблюдая за очередной женщиной, которая в рыданиях сотрясалась всем своим грузным телом и высоким голосом завывала: "Тимурчик! Родненький…", Лиза невольно позавидовала Эммануилычу, который помер и посему эту жесть не видел. А ведь как странно получилось: все эти люди собрались здесь, мучают себя и друг друга ради человека, которому вроде уже всё равно! Покидая кладбище, люди разделились на две части: более суровую, состоявшую преимущественно из парней-медиков, и истеричную, которая являла собой фанклуб усопшего патологоанатома - группа практикантов обоих полов и женщин " далеко за шестьдесят". Первые прошествовали в сторону гаражей, где тихо и скромно собирались помянуть коллегу. Вторые или шли домой, или на традиционное нудное застолье, которое проходило в квартире одной из сердобольных соседок Чалганяна. Лиза оказалась среди тех немногих, кто решил не искушать судьбу и ушёл домой. Дома, в тишине и одиночестве, глядя на часы в ожидании дежурящего в ночь брата, Лиза поймала себя на мысли, что ей совершенно не хочется напиваться. Это её немного удивило и, как бы глупо не звучало, разлило. Лиза способна впасть в запой и истерику из-за бытовой мелочи. А здесь смерть человека не вызывала практически никаких эмоций. На смену шоку и ступору пришло пугающее равнодушие. На похоронах Лиза ощущала себя неправильно. Среди всех скорбящих, соболезнующих и сочувствующих она просто стояла, находилась. Осознавала, что произошедшее ужасно, что смерть Чалганяна большая утрата. Но вот, в общем-то, и всё. Эмоциональная палитра уменьшилась до габаритов кварка. Но зато Лизино спокойное восприятие одобрила Левашова. Властная дама тоже быстро утёрла слёзы и стала решать вопросы, не терпящие отлагательств. Начала Ирина Витальевна с того, что откопала где-то нового патологоанатома - худого лысенького парня, который был чуть младше Ивана Адамовича. Больше Лизе узнать не удалось, так как добрая Левашова, знавшая, кто больше других общался с Чалганяном, сдала Лизу, Вовчика и Игната в рабство фельдшерам, поэтому следующий месяц они гоняли на выезды, которые высушивали организм настолько, что жизнь превратилась в чередование работы, пятичасового сна и традиционного кофе со вкусом земли, разбавленной водой из-под крана. Лиза, сомневавшаяся, что доживёт до конца зимы, предложение коллег "пойти просветиться" восприняла очень вяло. Тут до дома доползти - уже победа. А здесь в выходной нужно чесать куда-то, смотреть на что-то и, вероятно, этим чем-то восхищаться. Не-не. Спасибо. Однако товарищи были непреклонны. Пришлось Лизе повиноваться воле толпы. Уже два часа она ходила по залам кунсткамеры и ей, что удивительно, нравилось. Столько всего неживого в одном помещении - это действительно поражало. Минут десять девушка залипала на стойку с заспиртованной жабой. Лиза смотрела на неё, а жаба мёртвыми своими глазами на Лизу. Было в этом что-то завораживающее. Оторвавшись наконец от несчастной земноводной, Лиза заметила входящую в зал стайку детишек. Как она поняла, это то ли детдомовские, то ли иногородние. Ходили они в основной массе тихо и спокойно, но, конечно попадались уникумы с шилом в одном месте. Девушка поспешно удалилась из зала, решив не слушать шушуканья и ойканья удивлённого "малого народца". Ещё спустя час она уже стояла на крыльце, вглядываясь с спокойную водную гладь Невы. Рядом скакала какая-то девочка, которую слишком впечатлили экспонаты, и потому сопровождающие вывели её подышать воздухом. Только самих сопровождающих видно не было. Лиза ждала рабочий коллектив. Погода была на удивление хорошая. Небо было ясное, в воздухе повис этот загадочный дух отступающей зимы. Это в самом деле необычная пора: на улице всё ещё пробирающий до костей мороз, ветер не становится милосердным, дороги всё ещё покрыты льдом. Но человеческая душа упорно твердит, что всё - весна пришла. Всё уже ощущалось по весеннему. И календарь ощущениям не помеха. Из размышлений Лизу вырвал дикий рёв двигателя, жуткий грохот, с которым крошились тротуарные плиты. Девушка дёрнулась. В воздухе стояла пыль. Лиза, плюнув на размышления ломанулась прямо в самую её гущу. То, что в ней скрывалось, ужасало не хуже циклопа в банке. Раздолбанная в хлам тачка. Сокрушённые порожки музея. И девочка.