Ничего святого

В неполные двадцать семь жизнь без тормозов и шансов на смену курса катится по наклонной. Катится известным маршрутом, по давно проложенной коллее. Он не надеется дожить до тридцати. Ему не привыкать к отходнякам на заблёванном полу притона. Повезёт, если отрубится на драном диване и никто не спихнёт. Впрочем, диван не многим чище пола, тогда какая разница. Знакомые как собственное отражение рожи осточертели, новые лица вызывают жалость. Так вышло, что человеческие отвращение и сострадание ему не чужды. Хотя самого себя назвать человеком язык уже не поворачивается. Он жалок, но не заслуживает жалости. Ни людской, ни, тем более, своей. Жалость к самому себе, уж до этого уровня он не опустится. Продолжит принимать из исколотых рук соседа переданный по кругу шприц, начнёт гнить заживо, подохнет на дне городской канавы. Такая участь им сполна заслуженна, устраивает как ни одна другая. Порочный круг саморазрушения продолжается. Память по большей части состоит из пустых или залитых чем-то невнятным кадров, редко когда всплывает что-то осознанное. Но... Сегодня на заблёванный пол упал мальчишка. Хлипкий, светловолосый, в пока ещё чистых белых шмотках. На вид совсем ребёнок, лет семнадцати, не больше. Пришёл не сам — приволокли. Стандартная практика. Затаскивают полуживого в притон, от любопытных глаз и добрых сердец подальше, обкалывают едва ли не до комы, измываются как больной душонке угодно. А как наскучит, отдают какому-нибудь богатому уёбку. Гадай потом, был то сутенёр подпольного борделя или поставщик органов на чёрный рынок. При взгляде на мальчишку сердце обливается кровью. Оно, чтоб ему пусто было, всегда по особому болезненно реагировало на страдания детей. Лежащее на полу тело кругом обступили все способные стоять завсегдатаи притона. Смотрят, словно стервятники на падаль, и сложно не заметить эти пожирающие взгляды. Когда один из падальщиков делает шаг к сладкой добыче, он тоже двигается. Перекрывает путь, пока ноги позволяют стоять. — Отъебись, — шипит, а ноги ватные. Ударь — упадёт. Падальщик смеётся и хлопает по плечу. А ноги не гнутся. Упадёт, как есть упадёт. — Развлекайся, у тебя кровь горячая. У меня возраст не тот. По кругу проходится волна противных смешков, но всё же стервятники расходятся, остальное не важно. Он опускается на пол рядом с мальчишкой. Уже успел заиметь себе славу собаки на сене. В первое время даже к драному дивану никого не подпускал. Теперь никого не подпустит к этому мальчишке. И сам не тронет. Наутро мальчишка приходит в себя и в спешке покидает притон. Не проходит ощущение, что с его уходом в этом месте не осталось ничего святого.