Благочестивая дочь десницы

Эймонд похож на него. Иногда это пугает до нервной дрожи в пальцах — потому что Алисента боится, что схожесть может заметить кто-то, кроме нее. Иногда это вселяет горечь, вяжущую язык — потому что она помнит, насколько разрушительным в своей свирепой ярости был Деймон. А иногда, совсем редко, это вызывает в ней черное, глухое удовлетворение — потому что рождение Эймонда было дерзким вызовом тому долгу, которому Алисенту заставляли следовать всю ее пустую, бесцветную жизнь. Ее сын сжигает города, ее сын сжег своего брата, он сеет разруху и смерть, стремясь залечить кровью и пламенем застарелые обиды. Алисента смотрит на Эймонда и видит Деймона в таком знакомом наглом прищуре, в походке — уверенный шаг, плавный, как у хищника, — теперь даже в отношении к ней. Эймонд увольняет ее из Малого совета и советует заниматься домашними делами. Может, он тяготел к ней раньше, как обиженный жизнью ребенок может тяготеть к единственному человеку, относящемуся к нему с лаской и добротой, но это время прошло. Эймонд застывает, как охлажденный воск, отращивает клыки и обагряет их кровью своих обидчиков. Алисента его почти боится, особенно сейчас, когда Эймонд, излучая ощутимые волны свирепой угрозы, приказывает Хелейне оседлать Пламенную Мечту, и она смело возражает, не страшась грозовой безжалостной бури его взгляда, когда сама Алисента встает между ними, призывая сына к благоразумию, которого у Эймонда никогда не было. У него есть только ослепляющий гнев и морозная лютая ненависть. Однажды Эймонда это погубит, если Алисента не попробует все изменить. Она заходит в его покои без стука. Эймонд стоит у камина, но к ней оборачивается мгновенно — напряженная линия плеч, стиснутая до тугих желваков челюсть и слегка прищуренный, пылающий ярким пламенем глаз. За фасадом бессильной ярости скрывается правда. «Он раздавлен», — понимает Алисента. Она делает шаг вперед, позволяя двери позади нее закрыться с глухим хлопком. — Чего тебе, матушка? — грубо спрашивает Эймонд, пристально смотрит, гадая, что она здесь забыла после своей пламенной речи о том, что стоит добиваться победы другим способом. — Я хотела сказать тебе… — Не использовать сестру, — заканчивает за нее Эймонд с издевкой в голосе. Не на нее — сын почти никогда не относился к ней с неуважением. Это Деймон мог. Он так и делал, а Алисента все равно вспоминала время, проведенное с ним, как самое счастливое в ее жизни — короткое и сладкое, подобно весне. — Вхагар не справится с семью драконами, мама, — выдавливает правду через силу Эймонд. Он ненавидит признавать свои слабости, особенно после потери глаза, когда его немощность отразилась уродливым глубоким шрамом на змеиных чертах лица. — Но с Пламенной Мечтой сможет. Алисента шагает на дрожащих ногах к сыну, радуется, что под длинными юбками ее нервной дрожи не видно — страх перед открытием правды мучил ее все эти годы. — Не заставляй Хелейну. Она и так потеряла ребенка, ее разум не выдержит такой жестокости, — Хелейна выглядит настолько хрупкой, что Алисенте иногда кажется, что ее дочь рассыплется от сильного порыва ветра. — Ее долг, как королевы, защищать наше государство. А мой долг, как принца-регента, помочь ей в этом. — Нет, — качает головой Алисента, едва удерживаясь, чтобы не улыбнуться нервно и горько. — Это не твой долг. — А чей тогда? — жестко возражает Эймонд, так крепко поджимает тонкие губы, что они становятся белыми и теряются на его полном резких линий лице. — Я следующий в очереди на престол после Эйгона, и сейчас, когда король… — После Эйгона должен править Дейрон, — выдыхает Алисента. — А не ты. Кажется, что ее окунают в бадью с ледяной водой против воли — становится в противовес ярко пылающему каминному огню холодно. Эймонд замирает. — Твой отец всегда был сложным человеком: импульсивным, опасным и порывистым, — рассказывает Алисента, чувствуя, как камень, все эти годы давящий на ее грудь, исчезает. — Но меня влекло к нему со страшной силой. Казалось, он появлялся в моем поле зрения, и все остальное блекло. Деймон был соткан из тьмы и света в равных долях — то ли чудовище, то ли великий человек. Алисента помнит, как он впервые поцеловал ее — как от этого сокрушительного касания подогнулись колени и как ноздри наполнились его драконьим запахом — и она ответила с необъятной, подобно небу, жадностью. — Даже после замужества я не могла забыть его, говорила себе постоянно, что сделаю это, но так и не смогла, — Алисента качает головой на наивную глупость своих намерений. — На свадьбе Рейниры я встретила его вновь и поддалась своим желаниям. А потом родился ты. Эймонд обжигает ее недоверчивым взглядом — чересчур похожий, как вечное сладко-болезненное напоминание о том, что было. О том, чему она позволила случиться. Может, поэтому Алисента любит его чуточку больше, чем остальных своих детей. Как не любить того, кто был рожден не по воле долга, а во имя первой любви? — И как его зовут? — Ты знаешь, — тихо говорит Алисента. — Твое имя уже ответ, Эймонд. Высвободившаяся правда ощущается легкостью во всем теле — камень, лежащий до этого на ее хрупкой груди и тревожащий ребра, исчезает в зеленом мареве легко разорванной лжи. Алисенте не было так хорошо даже после прогулки по Королевскому лесу, потому что тогда тайна любовно связанной петлей стягивала ее шею. Теперь нет. — Деймон Таргариен, — называет имя своего отца Эймонд. Единственный, кто вызывал в ней настойчивую жадность, заставлял пылать чувственной ненасытностью и истекать сладострастным удовольствием. Опасный, необузданный, способный как убить, так и защитить — и не принадлежащий ей. — Зачем… — сын недоговаривает, и по его бегающему взгляду Алисента понимает, как сильно Эймонд раздавлен открывшейся правдой. — Зачем ты мне это рассказала? — Ты должен знать. — … Чтобы шантажировать? — взвинчено рассуждает Эймонд, не слушая ее. — Теперь ты можешь угрожать, что расскажешь об этом Малому совету, объявишь всем лордам в королевстве, да? Ты… — Эймонд! — повышает голос Алисента, и Эймонд — смятенный, подавленный, будто находящийся в лихорадке, — наконец обращает на нее внимание. — Я рассказала это, чтобы ты разуверился в своей исключительности и перестал искать встречи с Деймоном. Ведь единственный способ спасти сына — это унять его горделивое самолюбие. — Исключительности? — шипит Эймонд. — Я чертов бастард, мама! Бастард! Я оказался тем, кого всегда презирал! Алисента смотрит на беспомощную, полную плохо скрытого панического ужаса ярость сына и чувствует жуткую усталость. Она знала, что Эймонд так отреагирует и что это заставит его задуматься и начать действовать осторожнее — и все равно понимает, что причинила Эймонду боль, невольно, но стала одним из его обидчиков. Но открывшаяся правда может его спасти — и поэтому Алисента не сожалеет. Остается еще одно дело, не менее важное. Или глупое и самонадеянное, Алисента еще не решила. Но она все равно приходит к мейстеру Орвиллу с просьбой. Вскоре из башни вылетает ворон с коротким посланием. Чуть позже Алисента, укравшись голубым плащом, как щитом, выскальзывает из Красного замка с нечетким, расплывчатым планом и неясным томлением в груди. Алисента снимает комнату в одной из таверн неподалеку от столицы, пряча свою заметную благородную рыжину под капюшоном. Ее защитник, переодетый в неприметные одежды, остается стоять снаружи. Алисента ждет. Она срывает парочку заусенцев, наслаждаясь краткими проблесками боли, и задумчиво смотрит на капли крови, засыхающие на ее пальцах грязными пятнами. Физическая боль вытесняет нервное волнение, бушующее лихорадочной горячкой внутри нее. Он мог как проигнорировать письмо, так и исполнить ее просьбу — сейчас только это имеет значение. Наконец, скрипит дверь. Алисента поспешно встает, и капюшон падает с ее головы. — Деймон, — говорит она, разрывая своим голосом загустевшую, как испортившееся молоко, тишину. Деймон молча подходит к ней — расслабленно и вальяжно, потому что знает, что она не сможет причинить ему вред, — пристально рассматривает. Алисента догадывается, что с момента их разлуки — последний семейный ужин, полный невыполненных обещаний, — она осунулась и превратилась в позднюю осень с голыми ветвями и первыми выступившими морозами. Листья ее надежды на скорую победу сгнили прежде, чем их могло что-то спасти. Последние семена веры в лучшее так и не проросли, не прижившись в неплодородной почве. Жалкое зрелище, должно быть. — Зачем ты меня позвала? — спрашивает Деймон. Он почти не изменился — только наполнился странным, противоестественным спокойствием, словно то, что мучило его под ребрами и звенело своей тьмой, нашло умиротворение. — Я должна была тебя увидеть, — признается Алисента. — Зачем? Ей хочется шагнуть вперед, растворить краткое расстояние между ними, посмотреть ему в глаза и погрязнуть в горячности и такой чуждой ей порывистости. Конечно, Алисента это не делает — сцепляет руки в замок и неловко откашливается. Ее рот словно полон песка, и каждая песчинка надсадно царапает горло. — Я рассказала Эймонду правду об его настоящем отце. Деймон усмехается, чуть откидывает голову назад. — И ради этого ты позвала меня сюда? Я летел на Караксесе из Харренхола, оставил своего дракона неподалеку от этой захудалой таверны и шел весь путь, чтобы узнать, что ты сообщила своему бастарду правду о его происхождении? — Нашему бастарду. Деймон качает головой, но ядовитой ухмылки на его лице нет, и это придает Алисенте сил. — Теперь, когда Эймонд знает, все может измениться. — Думаешь, из-за того, что у нас есть общий сын, война закончится? — смеется Деймон. — Я посылал людей его убить, если ты не забыла. — Ты послал крысоловов, прекрасно зная, что они не смогут убить такого умелого фехтовальщика, как Эймонд, — возражает Алисента. Она хваталась за этот аргумент все эти наполненные мраком дни. — Они все равно убили другого хайтауэрского щенка, — безжалостно и равнодушно произносит Деймон. Алисента силой воли не отшатывается, лишь сжимает пальцами узорчатую ткань плаща. Держит лицо. — Столько лет прошло, Алисента, а что-то в тебе так и не поменялось, — Деймон ностальгически вздыхает. Делает шаг к ней, сокращает расстояние до немыслимого. — Ты всегда видела во мне только то, что хотела видеть. — Нет… — И я поступал также, — договаривает Деймон. Его горячие пальцы скользят ей за шею, вызывают рой мурашек, и Алисента рефлекторно откидывает голову назад — плавится податливой беспомощностью в его руках. — Я бы никогда не выбрал тебя, ты же знаешь? — почти ласково шепчет Деймон, острым лезвием своего голоса вспарывая ее грудную клетку. Его горячее дыхание оседает на ее искусанных губах, сердце бьется в горле, в глазах двоится. — Но ты пришел сюда, — возражает Алисента. — Да, — соглашается Деймон, признавая свое поражение. — Пришел. Его губы касаются ее губ, грубо сминают их, не обнаружив сопротивления. Пальцы зарываются в распущенных рыжих волосах. Алисента чувствует жадность, так давно не посещавшую ее нутро, — то, что возникло у нее с Колем, в сравнении кажется едва теплыми углями. Она ненасытно отвечает на поцелуй и вцепляется пальцами в его плащ, потому что хочет этого, желает, мечтает. Деймон отрывается первым и смотрит с самодовольной улыбкой на лице, совсем как в то беззаботное время, когда Алисента терялась в его похоти, как в запутанном лабиринте. — Тебе не все равно, Деймон, — шепчет его имя Алисента, точно самый сокровенный секрет. Деймон ей не возражает. — Теперь, когда Эймонд знает правду, он перестанет искать встречи с тобой. И ты… — Что? Не буду пытаться его убить, если представится случай? — фыркает Деймон. — Разве это не поэтично: отец против сына? Его пальцы касаются ее щек, оглаживают невесомо мягко в противовес жестоким словам. Деймон смотрит пронзительно и остро — жар его тела плавит ее подобно патоке, заставляет предательски подогнуть колени. Он всегда сводил ее с ума. Грязная тайна, скрытый за мутными стеклами секрет, та слабость, которой Алисента осознанно поддавалась раз за разом. Которой хочет поддаться сейчас. — Я ничего не буду обещать, — Деймон делает шаг назад. — Некоторые вещи были предопределены до нашего рождения, а мы лишь подчиняемся судьбе, — Алисента подавляет жалкий импульс разрыдаться от отстраненности его тона. — Я… — Уходи, — твердо говорит он. — Я не скажу Рейнире, что встречался с тобой. Алисента может попытаться произнести отчаянное, полное невысказанной тоски по своей первой любви: «Идем со мной», зная, что Деймон рассмеется над ее словами, откажется от них и издевательски распотрошит все то драгоценное и наивное, что она питает к нему. И потому Алисента молчит. Уголки глаз жжет от выступивших слез. Она проходит мимо него, замирает у порога. Уходить вот так — не зная, встретятся ли они еще, — не хочется, но что еще сказать, Алисента не знает. Внутри все перемешивается в невообразимый ком — наполненная жадностью и несбыточными надеждами первая любовь, злость за убийство внука, горечь из-за того, что все так вышло, благодарность за существование Эймонда. Давным-давно Деймон разрушил ее своей страстью, иссушил своей нелюбовью, и все-таки — все-таки — Алисента не желает, чтобы он был мертв. И знает — если бы у нее была возможность, то она вновь бы ответила на его поцелуй, даже зная, к каким разрушительным последствиям это приведет. Алисента оборачивается, чтобы взглянуть на Деймона в последний раз. Он смотрит на нее в ответ, и Алисенте, жадно выискивающей что-то непонятное даже ей, в его взгляде чудится сожаление. Она скорбно кивает, отворачивается и натягивает на голову капюшон. Выходит, тихо затворив за собой дверь.