Let You Down

Ухожу через чёрный ход. Снова чую неладное, но считаю, что скоро пройдёт.

Чуя вылетает с института. Бежит домой. Делает задания. Работает. Полночи лежит, курит. Пару часов спит и по новой бегает со своим распорядком дня, который не меняется из недели в неделю. Он терзал себя сомнениями и мыслями по поводу того злосчастного дня в «Энджой». Правильно ли он поступил, что даже не выслушал его? Может, стоило хотя бы дать шанс? Но после снова появляется злость на ситуацию. Как он мог так поступить? Какого чёрта? Почему он открылся ему, выложил себя как на ладони, а эта свалка с бинтами нагло обманула его? Что он такое? Кто он вообще? Чуя прокручивал все рассказанные моменты его жизни в голове, понимая, что кажется, всё, что он слышал, было ложью. И он попался на своей лжи в такой наитупейший момент. Чёрт, за что? Что это было мучало неистово, что хотелось вскрыть свой череп, как консервную банку и почистить жесткий диск в свой голове, дабы забыть всё то, что произошло. Стереть этого человека напрочь из своей жизни и памяти. Но сердце кровью обливалось и умоляло разобраться в ситуации, в то время как ум боролся за здравый смысл, пытаясь заглушить дикий вопль сердца. На пятнадцатый день беготни мозг плавился, заставляя шестерёнки в голове затрещать. Конец февраля одарил холодным зноем Йокогаму, заставляя съежиться в постели и неистовым трудом разлепить. Не хотелось абсолютно ничего. Жить, работать, учиться. Каждая частичка этой жизни стала в тягость. Проснулся утром, пошёл варить в турке кофе, перед этим тщательно измельчив кофейные зёрна. И в этот момент накрывает точная и простая истина. Ему ничего больше не нужно. Ни этот кофе, ни эта кухня, ни этот город. Абсолютно и точно ему было не нужно ничего. Отчаяние накрывало с головой, заставляя тонуть в пучине неизвестности, холода и предательства. Бороться с ним словно казалось бессмысленным. Он находился на краю пропасти, слепо доверяя, что наступивший северный ветер не подтолкнет его к краю ближе, заставляя упасть и погрузиться в извечную темноту, промозглость. К горлу подкатывает ком. Горечь кофе обжигает горло, толкая этот самый ком в желудок, смешиваясь с горячительным напитком. Только он и согревал закаменевшее во льду сердце, душу. Хотя, если быть честным, даже он не давал столь нужное тепло. Ледник внутри всё тушил, словно пожарные в самом трудном пожаре. Ничего не выходило путного. Вообще ничего. Вечером до одури стало тоскливо. Дичайшая тоска врезалась, как тиски. Новая кофейня, на улице дождливо. Всё выглядело чужим и неправильным. Будто бы не его это место было. Но ведь и вправду. Нет надоедливого баритона с хрипотцой над ухом. Нет ощущения шершавых ладоней и бинтов, что ощущались практически до костей. Это стало из рода своего пыткой: не ощущать каждой частичкой тела чужое тело. Он прикипел к этому идиоту. Дазай закусывает сигарету меж зубов и щурится, когда уличный фонарь долбит в глаза. Пробирается через свалку и выходит с другой стороны здания, буквально сбежав через чёрный ход. С главного входа желания выходить тёмной ночью особо не было. Чуйка внутри буквально кричала ему: «беги да не оглядывайся!». – Ты вообще уверен в этом? Мне кажется, ты просто загоняешься. – Мори скептически оглядывает Дазая, так же закуривая и поднимая голову кверху, выдыхая табачный дым. – Нет, в этот раз всё иначе. Я прямо всеми фибрами души ощущаю, что за мной следят. Я до дома теперь людными местами хожу. Мори, это точно они. Они меня нашли. Другого ответа быть и не может. – Если бы нашли, уже бы свернули шею, не думаешь? – Скорее всего, это какая-то слабая ищейка, нижнее звено, поэтому и жив ещё. Хотят выследить, разузнать… – Даже если так, что делать планируешь? Менять документы и бежать? – Нет, навряд ли сейчас это спасёт меня. Да плевать на меня. Я просто… – Чуя. – Чуя. Если всё так, как я предполагаю, то его тоже уже выследили и могут начать давить на него, чтобы найти меня. Ты знаешь, эта шайка осторожная настолько, что любые правоохранительные органы бессильны. Да какие органы, другие банды просто ничто. – Однако, твои родители справились с этим. – Ценой чего только? Свободы? А меня спихнули тебе а итог, а? Меня по всей Японии ищут из-за этих ублюдков родителей. Только причём тут я, Мори? Прошли не одни десятки лет, но им всё равно что-то нужно. И это уже из принципа. А ты знаешь их. Принципы важнее чести. Мори лишь молчит. Да, всё было чертовски верно. Но в ответ лишь похлопывает по плечу и скрывается среди улиц. Морось. Дазай стоит с зонтом, неуютно сжимаясь от северного ветра, поглядывая в экран телефона. Чуя… Такой удивительный парень. Пару месяцев назад, сидя на работе, он видел, как он шел до института. Тогда его кончики губ не сильно поднимались вверх. В кофейне он часто видел его, он приходил и весёлый и такой печальный, до ужаса окутанный своим мраком внутри. Он мог видеть его почти любым, что почему-то вызывало у него некую радость. Иногда, когда было не много заказов, они могли поговорить, он иногда делился своей биографией, но больше слушал именно Чую. Он мог понять, что это за человек и одновременно не понимать его абсолютно, но то, что он немного иной, было вполне ясно Осаму. Потом шатен и вовсе обосновался у того дома, каждый вечер нежась под боком Чуи. Чуя был до ужаса тёплый. Практически кипяток, несмотря на ужасную промозглость дома, от которой Осаму вечно мёрз. Осаму и сейчас замерзает в своей постели у себя дома. И больше его не согревали в тёплых пленяющих объятиях. Было тоскливо. Уныло. Противно. Ему было чуждо быть одному. Но он сам виноват. Это была его чёртова вина за обман, который он сам и породил. Сейчас, даже на расстояние, у него автоматически вспыхнуло тело жарким пламенем, лишь увидев его лучшее воспоминание за жизнь. – А где твой зонт? – Осаму взглянул на парня, чьи рыжие волосы обливал моросящий холодный дождь. – Я забыл, видимо. – Можно зайти? – Чуя поджимает обветренные, кровоточащие губы, обдумывая это в своей голове. Он явно не готов к обратному вторжению на свою территорию. Нужно что-то более нейтральное. – Тут есть бар рядом. Отношения между Дазаем и Чуей – это клубок противоречий, сотканный буквально из взаимного притяжения и отталкивания, доверия и предательства, восхищения и ненависти. Их связь, начавшаяся в мрачной холодной Йокогаме, была с самого начала обречена на болезненность, фундамент которой заложил сам Дазай. Дазай, мастер манипуляций и лжи, предстал перед Чуей в образе загадочного и привлекательного человека, в котором таилось бог знает что. Он скрывал свою истинную сущность, обманывал о своем возрасте и, что самое главное, о своих намерениях. Чуя, вспыльчивый и прямолинейный, был очарован интеллектом и хитростью шатена, его способностью предвидеть и контролировать ситуацию, даже когда всё шло прахом. Он видел в нем равного, партнера, на которого можно положиться. С ним было то самое чувство контроля над ситуацией, над собой. Однако эта иллюзия контроля рухнула, обрушилась, как снежный ком на голову, когда Чуя узнал правду. Предательство Дазая, его ложь о себе стала ударом под дых, заставляя задыхаться, срываясь на раздирающий горло вопль. Чуя почувствовал себя использованным, обманутым, его доверие было растоптано. Он осознал, что все их совместные дни, вечера, да все моменты кажущейся близости были построены на песке лжи. На чёртовом обмане. Эта правда оставила глубокую рану в душе татуированного. Он испытывал гнев, ярость, желание отомстить. Дазай с другой стороны, оказался в ловушке своих собственных страхов. Его тёмная сторона, которую он так старательно скрывал, теперь вырвалась наружу, и он не знал, как с ней справиться. Он понимал, что его манипуляции причинили Чуе боль, но в то же время не мог отказаться от привычки использовать свою ложь для попытки обезопасить других. В этом замкнутом круге страха и желания быть любимым он терял себя и каждый день становился всё более изолированным. Чуя, осознав, что его чувства были использованы как оружие, начал искать выход из этой эмоциональной тюрьмы. Он стал задавать себе вопросы, на которые не знал ответов: как можно было так легко довериться человеку, который оказался всего лишь иллюзией? Почему он не заметил знаков, указывающих на обман? Эти размышления терзали его, как острые лезвия, оставляя глубокие раны в его душе. Каждый проведенный день становился испытанием. Чуя пытался найти в себе силы, чтобы не поддаваться искушению вновь открыть сердце тому, кто его предал. Он понимал, что любовь не должна быть связана с болью, но в то же время не мог избавиться от чувства, что Дазай — это часть его самого, часть, которую он не мог просто выбросить из своей жизни. Эта борьба между желанием сохранить связь и необходимостью защитить себя становилась всё более невыносимой. Он начал осознавать, что его привязанность к Дазаю была не только результатом любви, но и стремлением к пониманию, к тому, чтобы быть увиденным и принятым. Он искал в Дазае не только партнера, но и спасителя, способного вытащить его из одиночества. Теперь же, когда маска Дазая упала, Чуя оказался лицом к лицу с реальностью, которая была гораздо более сложной и болезненной, чем он мог себе представить. Он понимал, что его чувства к Дазаю были не просто романтическими: это была глубокая потребность в связи, в понимании, в том, чтобы кто-то увидел его настоящим. Теперь, когда эта иллюзия рухнула окончательно, он чувствовал себя обнажённым, как будто все его внутренние стены были разрушены, оставив его уязвимым и одиноким. Каждый раз, когда он вспоминал Дазая, его охватывало смешанное чувство любви и ненависти. Он не мог отрицать, что в его сердце всё ещё оставалось место для Дазая, но это место было пропитано горечью и предательством. Чуя пытался найти в себе силы, чтобы отпустить эту связь, но каждый раз, когда он думал, что готов сделать шаг вперёд, воспоминания о счастливых моментах, проведённых вместе, возвращали его обратно в тёмный лабиринт их отношений. Каждая чёртова мысль о Дазае вызывала в нем смешанные чувства любви и ненависти, и он не знал, как отпустить эту глубокую связь между ними. Внутренняя борьба между желанием сохранить отношения и необходимостью защитить себя становилась невыносимой. Чуя понимал, что, возможно, единственным выходом будет научиться жить с этой болью и начать заново. Дазай и Чуя – это два полюса одной магнитной силы, обреченные на вечное столкновение и притяжение. Их болезненные отношения – это лишь ещё напоминание о том, что ложь и предательство могут оставить неизгладимый след, но и о том, что даже в самых темных уголках человеческой души может таиться что-то большее, чем просто ненависть. Сейчас Чуя больше всего на свете мечтает о том, чтобы всё остановилось. Остановилось и никогда больше не продолжалось. Чуя сидит за столом в баре, скрестив руки на груди, периодически хватая бокал и делая крупные глотки, пытаясь заглушить не унимающееся сердце. Дазай сидит напротив, нервно дергая ногой, смотря на огни города через мрачное окно бара. – Знаешь, Дазай, я долго думал. Думал о том, что ты сделал. –  чёрт, его голос полон горечи, заставляя сжать челюсть и отвести глаза хоть куда, лишь бы не смотреть в эти голубые слезливые глаза. – Чуя, ты все еще злишься? Я думал, ты уже давно пережевал эту детскую обиду внутри себя, если честно. – Обиду, серьезно блять? Это не обида, Дазай! Это предательство! Мы были партнерами. Мы были… – Чуя замолкает, подбирая слова. Действительно. Кем они были? – Чем-то большим, чем просто знакомые, друзья, приятели. Ты просто ушел. Без объяснений. Оставил меня разбираться со всем этим дерьмом в одиночку. Ты хоть представляешь, что мне пришлось пережить все эти недели, а? Что я… вообще чувствовал! Ты даже не пытался меня найти и объясниться! – Конечно, представляю. Ты стал сильнее благодаря этому опыту, не так ли? – Это все, что ты можешь сказать? "Ты стал сильнее"? Ты бросил меня, Дазай! Ты предал меня! Я, чёрт возьми, хотел быть счастливым, а не сильнее! – Предательство – это всего лишь смена стороны, Чуя. Я выбрал другую сторону. Сторону, где есть шанс на искупление, спасение. Хоть какой-то шанс выжить мне в этом ёбаном мире. – Искупление? Ты, Дазай? Ты серьезно? Ты думаешь, ты можешь просто смыть кровь с рук, перейдя в какую-то другую сторону? Что ты вообще несёшь!? – Дазай, очевидно, понял, какая кровь. Не требовалось каких-то разъяснений, уточнений. Они оба всё поняли. Но лучше бы Дазай не понял, честно слово. Он смотрит Чуе прямо в глаза, в его взгляде мелькает что-то, похожее на грусть. – Я не думаю, что могу смыть кровь. Но я могу попытаться сделать так, чтобы ее стало меньше. – Ты всегда был хорош в оправданиях, насколько я понял за наши месяца знакомства. Но я не верю тебе, Дазай. Я никогда тебе не поверю. Что бы ты не пытался сказать, это всё пиздёж чисто воды. – Это твоё право, Чуя. Но знай, что даже сейчас, даже после всего, что произошло я все еще ценю время, проведенное с тобой. – смешок. – Ценишь? Тогда почему ты оказался пропитан ложью с ног до головы? Почему ты не остался и не попытался изменить всё? Почему ты просто бросил всё это? Почему ты бросил меня одного? Почему, Дазай? Почему оставил меня в недосказанности и решил объявиться спустя почти ёбаный месяц? – Потому что я знал, что... я не смогу. Моя жизнь – это болото, Чуя. Оно затягивает, губит, уничтожает изнутри. Я видел, как хорошие люди тонут в ней, теряют себя, свою жизнь. Я не хотел, чтобы это случилось с кем-то. И, честно говоря, я не хотел, чтобы это случилось с тобой. Ты слишком чист для моего мира, Чуя. Слишком предан. Я бы сломал тебя, твою жизнь. – И ты думаешь, что без меня в твоей жизни все по-другому? Ты думаешь, там нет грязи, нет лжи, нет предательства? Что проблемы будут вариться только вокруг тебя, но не других, с кем ты рядом? – Конечно, есть. Но там есть и надежда. Надежда, что хотя бы ты будешь подальше от этого дерьма. – И ты веришь в это? – Я пытаюсь. Наступает тишина. Слышен только смех, музыку и звон бокалов. – Знаешь, Чуя, я никогда не просил тебя понять меня. Я просто хотел, чтобы ты знал, что я не жалею о нашем времени вместе. Даже несмотря на то, что все закончилось так, как закончилось. Хотя… наверное, если я всё таки пришёл, то не хотелось бы, чтобы это становилось нашим с тобой концом. Но я просто боюсь. Чёрт, да, вероятно мне страшно вовлекать тебя в это дерьмо, но… просто хочу, чтобы ты знал меня. Знал настоящего меня. Чуя остается сидеть на месте, глядя на винный бокал. В его глазах смесь гнева, непонимания и чего-то похожего на тоску. Дазай говорит о надежде. Но Чуя видел слишком много грязи и лжи и раньше. Но, несмотря на все это, он не может отрицать, что Дазай какой-то другой. В его глазах больше нет той холодной, расчетливой пустоты, которая пугала его, нотки сумасшествия, какого-то наигранного безумия. Там появилась какая-то... грусть. Какое-то сожаление. Чуя не знает, что думать. Он не знает, верить ли Дазаю, выслушать ли его бредни, оправдания. В полумраке бара, пропахшего табаком и дешевым виски, повисла тяжелая тишина. Чуя, осушив свой бокал, с глухим стуком поставил его на стол. Лед звякнул, словно разбивая хрупкое молчание. Дазай сидел напротив с непроницаемым выражением лица, но даже в полумраке Чуя видел, как блестят его глаза. Не от выпивки. Разговор закончился. Точнее выдохся. Чуя выплеснул все, что копилось: боль, гнев, непонимание. Он кричал о предательстве, о том, как Дазай вырвал кусок их общей жизни, оставив зияющую рану. Он говорил о том, как доверял, как верил, как ненавидел его за это. – И что теперь? – наконец, хрипло спросил Чуя, глядя Дазаю прямо в глаза. В них плескалась какая-то странная смесь вины и... сожаления? Чуя не мог понять. Он никогда не мог понять Дазая. Дазай пожал плечами, этот жест был до боли знакомым. – Теперь? Теперь все как обычно было до всего случившегося, Чуя. Мы никто. Или... вместе. Как решишь. – Как обычно? - Чуя усмехнулся, горько и зло. – После всего, что было? Чуя отвернулся, глядя в окно на мерцающие огни Йокогамы. – Ещё. – маякнул Чуя, отворачиваясь. Он не хотел видеть эту пустоту. Она пугала его больше, чем любой гнев. Бармен, не задавая вопросов, налил ему еще один бокал, принося его к столу и теперь оставляя бутылку с вином. Чуя залпом выпил его, чувствуя, как обжигающий алкоголь растекается по венам. Он не знал, что будет дальше. Но он знал, что эта ночь, как и вся их совместная жизнь, оставит на нем неизгладимый след. След предательства и... чего-то еще. Чего-то, что он никак не мог назвать. Чуя снова уставился в окно, на этот раз пытаясь разглядеть в хаотичном переплетении огней хоть какой-то смысл. Йокогама жила своей жизнью, не зная, не чувствуя той бури и боли, что разыгрывалась в его душе. Город, который они когда-то делили пополам вместе, теперь казался чужим, отстраненным. Он чувствовал его взгляд, прожигающий насквозь, но не поворачивался. Боялся увидеть в этих глазах что-то более страшное – безразличие. Безразличие к нему, к их прошлому, ко всему, что когда-то связывало их. Алкоголь притуплял боль, но не заглушал её. Она пульсировала где-то глубоко внутри, напоминая о себе каждым ударом сердца. Предательство – это как яд, медленно разъедающий изнутри. И Дазай, как искусный отравитель, влил его в него месяцами, капля за каплей, пока не стало слишком поздно. Чуя вдруг вспомнил их первую встречу. Они были двумя сторонами одной медали, двумя противоположностями, притягивающимися друг к другу с неумолимой силой. Они дополняли друг друга, уравновешивали, делали сильнее. Они были всем. Именно это воспоминание обожгло его сильнее всего. Всем. Слово, которое теперь звучало как насмешка. Дазай предал не только его, он предал их общее настоящее, будущее, их мечты, их веру. Ему хотелось забыться, исчезнуть, провалиться сквозь землю. Но он знал, что это невозможно. Он всегда будет помнить Дазая. Всегда будет помнить их совместное прошлое. Всегда будет помнить эту боль. Теперь они сидели каждый в своем коконе молчания. Чуя чувствовал себя опустошенным, словно выплеснул из себя всю злость, но легче не стало. Дазай по-прежнему оставался загадкой, человеком, которого он никогда не сможет понять до конца. Он украдкой взглянул на Дазая. Тот смотрел в никуда с легкой полуулыбкой на губах, которую Чуя не мог расшифровать. Что он сейчас думает? Жалеет ли о чем-нибудь? Или просто ждет, когда Чуя снова сорвется? Чуя отпил глоток вина, обжигающего горло. Он не знал, что будет дальше. Смогут ли они когда-нибудь снова быть вместе? Смогут ли они вообще когда-нибудь снова разговаривать? Но одно он знал точно: эта тишина была хуже любой ссоры. Она была как пропасть, разделяющая их, и Чуя не знал, как ее преодолеть. Чуя поставил бокал на стол с тихим стуком, который, казалось, эхом разнесся по всему бару. Он почувствовал, как вино ударило в голову. Он снова посмотрел на Дазая. В полумраке его лицо казалось еще более бледным, а бинты на руках – белее. Чуя вдруг осознал, что никогда не видел Дазая таким уязвимым. Даже когда они лежали плечом в одной постели, Дазай всегда излучал уверенность, граничащую с наглостью. Сейчас же в его позе сквозила какая-то усталость, словно он нес на себе непомерный груз. Эта мысль кольнула Чуе сердце. Он никогда не задумывался о том, что могло заставить его принять такое решение. Что он пережил, что увидел, что почувствовал, когда решился на такую громкую ложь. Казалось, Чуя всегда был слишком занят своей собственной болью, чтобы увидеть боль Дазая. Чуя вздохнул. Он не может больше выносить эту тишину. Она давила на него, душила, заставляла чувствовать себя еще более одиноким. Он хотел спросить его, почему. Почему он пропал? Почему не объяснил? Почему оставил его одного? Какая причина всей этой лжи? Но слова застревали в горле, словно ком. Он боялся услышать ответ, боялся, что он окажется еще более болезненным, чем молчание. Вместо этого он просто отвернулся, уставившись в мутное отражение в окне бара. Он видел там свое собственное лицо, искаженное полумраком и алкоголем. Он видел там боль, гнев, разочарование. И он видел там надежду? Надежду на то, что когда-нибудь они смогут найти прежнюю нежность, надежду на то, что их прошлое не разрушит их будущее окончательно. Он снова отпил вина, пытаясь заглушить эту робкую надежду. Но, несмотря на все это, он не мог отпустить его. Он не мог просто вычеркнуть его из своей жизни. Он чувствовал, как Дазай смотрит на него. Он не видел его лица, но чувствовал его взгляд. Чуя продолжал смотреть в окно, стараясь не встречаться взглядом с Дазаем. Он чувствовал себя пойманным в ловушку, словно зверь, загнанный в угол. С одной стороны, он жаждал услышать объяснения, узнать правду, какой бы горькой она ни была. С другой – он боялся, что эта правда разрушит все, что у них осталось, даже эту хрупкую натянутую нить, связывающую их. Дазай – это хаос, разрушение, игра на грани. Чуя снова украдкой взглянул на Дазая в отражении. Тот по-прежнему смотрел на него, не отрываясь. Чуя почувствовал укол совести. Он всегда считал себя более зрелым и рассудительным, но сейчас он понимал, что был не прав. Он был слеп, эгоистичен. Он позволил своей гордости и обиде заслонить ему глаза. – Чуя, – его голос был тихим, почти неслышным в гуле бара, но Чуя услышал каждое слово. – Я знаю, что ты зол. И ты имеешь на это полное право. Чуя молчал, ожидая продолжения. – Я не буду оправдываться, – продолжил Дазай. – Я не буду говорить, что у меня не было выбора. Я сделал то, что сделал, и я готов нести за это ответственность. Он замолчал, словно подбирая слова. Чуя видел, как напряжены его плечи, как дрожат его пальцы, сжимающие стакан с вином. Он вдруг осознал, что Дазай тоже испытывает боль, что ему тоже тяжело говорить об этом. – Я знаю, что я причинил тебе боль, – сказал Дазай, поднимая взгляд. – Я знаю, что я предал тебя. И я прошу прощения. Я не знаю, сможешь ли ты меня когда-нибудь простить. Но я надеюсь, что ты хотя бы поймешь. Чуя молчал. Он не знал, что сказать. Он был переполнен эмоциями. Гнев, обида, разочарование – все это смешалось в его душе с удивлением, сочувствием и даже... жалостью? Он смотрел на Дазая, на его бледное, измученное лицо, на его дрожащие руки, на его почти заплаканные глаза. И он вдруг понял, что Дазай - тоже жертва. Жертва обстоятельств. Жертва своего прошлого, жертва своей собственной тьмы. Он понял, что Дазай не просто бросил его. Он спас себя. И, возможно, спас и его тоже. Он протянул руку и накрыл ладонь Дазая своей. Дазай вздрогнул, но не отдернул ее. В этом прикосновении было больше, чем просто прощение. Это было признание общей боли, общей судьбы. Чуя сжал его руку крепче. "Я понимаю," - прошептал он, и в этом шепоте было обещание. Обещание попытаться построить что-то новое, что-то лучшее вместе. Тишина в баре больше не давила, а казалась предвестником чего-то важного, чего-то, что только начиналось.

***

– Всё началось ещё до моего рождения. Моя мать связалась с каким-то уёбком наркоманом. Он был музыкантом со своей группой, ну и соответственно моя мать повелась на это, сбежала из дома и стала колесить с ними по всей стране, попутно барыжа с ними наркотой и сама при этом принимая всякую дурь. Наверное важный момент, в те времена преступность в Японии зашкаливала и естественно было много «мафии» грубо говоря. Было кучу разных банд и моя мать, отец состояли в одной. Там была какая-то непонятная битва за территории, наркоту… много всего. Суть в том, что банда родителей очень насолила другой, какой-то очень крупной. Там чуть ли не война была, но в итоге их предводителя убили, а оставшиеся члены не особого ума решили как-то отомстить. В итоге нахер разворовали их на очень круглую сумму денег. Там буквально миллиарды крутились. Думаю итог ты понимаешь. Они как-то скрывались со мной пару лет, но я был для них как ненужный выродок и меня передали Мори, когда ему еще было лет 28, а мне 8. Меня перевезли в Йокогаму и с тех пор я ничего не знал о своих родителях, как и они обо мне. Я рос на полном обеспечении Мори и не понимал почему со мной такое получилось. Хотя, один раз мы виделись. Мне тогда было 16 и я вернулся в Сендай. Жил с матерью около недели. Тогда она надавала мне кучу разных советов и всё. С тех пор мы не виделись ни разу. Важный факт, моя мать стала конченной шизофреничкой из-за наркоты, любила употреблять, пока я был в её утробе. Благодаря этому проблем с головой навалом. Спасибо мамаша. А, о чём это я… в общем, мать умерла три года назад. Отец я понятий не имею где, может, нашли и прикончили уже. Вся шобла ёбла тех бандюг теперь ищет меня. Поймали кого-то из нашей банды и разузнали всё, что только можно, в том числе и обо мне. Я итак всю жизнь жил по разным поддельным документам, а сейчас это кажется чем-то бессмысленным. Меня ищут с момента смерти матери и пропаже отца. Узнал я это от другого члена банды, он и рассказал, что схватили нашего. Зачем им я и что они хотят от меня, просто не ебу. Понятное дело, отомстить, хоть это и не возместит им это ущерба, но, кажется, они за столько лет ищут уже просто какого-то внутреннего удовлетворения, чтобы уничтожить каждого из нашего рода. Убивают они буквально всё на своем пути, даже не причастных. И я просто… Чуя, мне страшно. Не за себя. За тебя. Чуя, я опасен. Я не нужен тебе. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось из-за меня. Чуя. Чуя замолкает окончательно, сидя и крутя в руках зажигалку, уставившись своими огромными голубыми глазами на Дазая. Если бы Дазай мог, он бы прямо сейчас провалился под землю и не вылезал оттуда никогда. Было страшно. Его взгляд всегда его пугал. Сейчас было не лучше. Даже хуже. Чуя молчал и не моргая, всматривался в лицо Дазая. У него явно крутились шестерёнки в голове и прокручивались тысячу мыслей, пытаясь хоть как-то переварить в голове услышанное. Тишина повисла в воздухе, густая и давящая. Дазай чувствовал, как под пристальным взглядом Чуи по спине пробегают мурашки. Он только что вывалил на него груз прошлого, грязную историю, пропитанную наркотиками, предательством и кровью. Он ждал крика, упреков, может даже удара. Но Чуя молчал, и это молчание было страшнее любых слов. В его голубых глазах плескалось море эмоций: непонимание, гнев, сочувствие и что-то еще, что Дазай не мог прочитать. Он видел, как в голове Чуи лихорадочно работают шестеренки, перемалывая услышанное, пытаясь найти хоть какой-то смысл в этом хаосе. Дазай знал, что его слова – это бомба замедленного действия. Он пытался защитить Чую, оттолкнуть его, но в глубине души надеялся, что тот не отступит. Он боялся быть один, боялся, что его прошлое настигнет его и погубит всех, кто ему дорог. Но еще больше он боялся потерять Чую. Дазай затаил дыхание, ожидая приговора. Он видел, как напряжены плечи Чуи, как побелели костяшки пальцев, сжимающих зажигалку. Он знал, что сейчас решается все. Не только их отношения, но и, возможно, его жизнь. Он чувствовал себя обнаженным, уязвимым, словно вывернутым наизнанку. Он отдал Чуе самое ценное, что у него было – свою правду, свою боль, свой страх. И теперь он ждал, что тот с этим сделает. Растопчет? Отвернется? Или примет? В голове мелькали обрывки воспоминаний: холодные стены квартиры, равнодушный взгляд Мори, короткая встреча с матерью, пропитанная запахом дешевых сигарет и безумия. Все это его прошлое, его проклятие. И он боялся, что это проклятие перекинется на Чую. Он видел, как в глазах Чуи промелькнула искра ярости. Дазай не удивился бы, если бы тот сейчас сорвался, начал кричать, обвинять его во лжи, в манипуляциях. Он заслужил это. Он заслужил все самое худшее. Но Чуя молчал. Он продолжал смотреть на Дазая, словно пытаясь заглянуть ему в самую душу, увидеть там не только тьму и отчаяние, но и что-то еще. Что-то, за что можно было бы зацепиться. Дазай чувствовал, как его сердце бешено колотится в груди. Он знал, что сейчас он должен быть сильным, должен выдержать этот взгляд, должен доказать Чуе, что он не монстр, что он достоин любви, несмотря на все свое прошлое. Но он не мог. Он был сломлен, разбит, изранен. Он был всего лишь мальчиком, который потерялся в этом жестоком мире и отчаянно пытался найти хоть какой-то смысл в своем существовании. И сейчас, глядя в глаза Чуи, он понимал, что этот смысл здесь. В этом маленьком, вспыльчивом, но таком сильном человеке, который, несмотря ни на что, остался рядом с ним. Дазай закрыл глаза, не в силах больше выносить этот взгляд. Он ждал. Ждал удара, ждал отторжения, ждал конца. Но вместо этого он почувствовал, как чья-то рука осторожно коснулась его щеки. Он открыл глаза и увидел, что Чуя смотрит на него с нежностью и сочувствием. В его глазах больше не было гнева, только боль и понимание. Дазай не понимал. Он не заслуживал этого. Он не заслуживал такой доброты. Он был слишком сломан, слишком испорчен, чтобы быть любимым. Но Чуя, казалось, думал иначе. Он продолжал смотреть на Дазая, и в его взгляде читалось обещание. Обещание быть рядом, несмотря ни на что. Обещание защитить его от всего мира. Обещание любить его, даже если он этого не заслуживает. И в этот момент Дазай понял, что он не один. Что у него есть Чуя. И что вместе они смогут преодолеть все. Даже самое страшное прошлое. Даже самую темную тьму.

***

Чуя мечется по квартире в разные стороны, подбирая вещи и заталкивая их в стиральную машинку, зажимая сигарету меж зубов и затягивая, стряхивая пепел в раковину и возвращаясь на кухню, всё ещё прокручивая вечерний разговор в своей голове. Это не до конца укладывалось внутри черепной коробки, но постепенно приходило осознание и захватывала нехилая тревожность, заставляя вздрагивать и ёжиться от мыслей. Вся темнота мира Дазая обрушилась на него, как водопад или снежная лавина, заставляя прогибаться под всю это тьму. Неприятное, отторгающее чувство. – Что в итоге делать будешь? – Дазай сильнее кутается в плед и морщится от этого вопроса. – Не делай такое лицо. Это как-то придется решать в итоге, ты понимаешь? Я… блять, как это всё стремно. А родители твои ебланы конченные. – Без тебя знаю. – Так. На время уедем в пригород, окей? Мори пусть пытается как-то разобраться с этим дерьмом. Он же сможет? – Что он сможет, а? Чуя, подумай головой. – Блять, Осаму, – Дазай мурлыкнул при упоминании своего имени. Это всегда было так сексуально из уст Чуи. Чёрт, о чем он думает… – просто пусть разведает обстановку. Посмотрит, чего и как. Ты говорил, что за тобой следят. Ну так вот и проверим это. Если это будет так, то мы явно это заметим. – Чуя, я хочу тебя. – Ну ты и ебланище, мудозвон ебаный, о чём вообще думаешь!? МЫ ТУТ НА ГРАНИ ЖИЗНИ И СМЕРТИ,  А ТЫ– – Я тоже тебя люблю, Чуя. Мы справимся. Чуя в ответ фыркает, слушая звуки стирающей машинки и наблюдая за тем, как Дазай целует свежие шрамы на его руках. Ох и наглотается он дерьма с этим Дазаем.