Let You Down

Снова твои глаза. Я в аду уже год. Я почти привык. Временами подводят нервы. Заглушаю крик. Круг первый.

Осаму закуривает сигарету, делая долгую затяжку и морщась от горечи табака, выдыхая клуб дыма. Наспех готовит американо с корицей без сахара и кидает лёд в стакан, делая пару глотков. Холодный напиток обжигает горло, но это лишь усиливает ощущение реальности, которое так легко ускользало в последнее время. Год. Целый год с тех пор, как его мир раскололся на осколки, оставив лишь этот бесконечный, мучительный цикл. Он смотрит на свои руки. Они дрожат, но не так сильно, как раньше. Привычка, да. Привычка к боли, к отчаянию, к этому вечному возвращению к началу. Каждый раз, когда он думает, что вот-вот вырвется, что нашел выход, что сможет наконец-то дышать полной грудью, все начинается заново. Его глаза. Всегда его глаза, смотрящие на него с той же невыносимой смесью боли и упрека. Он отпивает еще кофе. Горький, как и всё в его жизни сейчас. Корица – единственное, что еще напоминает о чем-то другом, о временах, когда утро могло быть добрым, а кофе – просто кофе, а не лекарство от наступающего безумия. Но даже этот слабый намек на прошлое теперь кажется насмешкой. Осаму закрывает глаза, пытаясь унять дрожь в теле. Он знает, что это бесполезно. Этот ад не дает покоя. Он проникает в каждую клетку, в каждую мысль. Он чувствует, как внутри него что-то надламывается, как тонкая нить самоконтроля вот-вот порвется. Он слышит тихий, едва различимый звук – звук, который он научился распознавать даже в самой оглушительной тишине. Это звук приближающегося возвращения. Он снова открывает глаза. Перед ним – знакомая комната, знакомый свет, знакомое ощущение холода, пробирающего до костей. И в центре всего этого – его глаза. Они смотрят на него, и в них нет ничего, кроме той самой вечной боли. Осаму отбрасывает пустую сигаретную пачку. Она падает на пол с глухим стуком, который кажется неестественно громким в этой тишине. Он чувствует, как по спине стекает капля пота, хотя в комнате прохладно. Это не пот. Это страх, который всегда приходит первым, предвестник неизбежного. Он знает, что сейчас произойдет. Он всегда знает. Он встает, ноги кажутся ватными, но он заставляет себя двигаться. Каждый шаг – это борьба с самим собой, с желанием упасть, свернуться клубком и исчезнуть. Но исчезнуть нельзя. Его держат здесь, в этом замкнутом пространстве, в этом бесконечном повторении. Он подходит к окну, за которым, как он знает, нет ничего, кроме серой пустоты. Но он все равно смотрит. Вдруг что-то изменится? Вдруг сегодня будет иначе? Нет. Всегда одно и то же. Его глаза. Они не просто смотрят. Они проникают сквозь него, обнажая все его слабости, все его ошибки, всю его вину. Он видит в них отражение себя, искаженное, сломленное, но все еще узнаваемое. И это самое страшное. Узнавать себя в этом аду. Он касается стекла. Холодное. Реальное. Но реальность – это лишь декорация. Настоящая реальность – это то, что происходит внутри. Это то, что он пытается заглушить кофе, сигаретами, любым способом, лишь бы не слышать этот шепот, который начинается где-то на периферии сознания. Шепот, который обещает, что все будет так же. Всегда. Осаму отворачивается от окна. Он знает, что нужно делать. Нужно подготовиться. Нужно попытаться найти в себе силы, чтобы встретить это снова. Он идет к зеркалу, которое висит на стене. Его отражение смотрит на него. Усталое, бледное лицо, темные круги под глазами, щетина. Он пытается улыбнуться, но получается лишь кривая гримаса. – Ты справишься, – говорит он себе, но голос звучит чужим, слабым. Он знает, что это ложь. Он не справляется. Он просто существует. Он просто переживает этот день, снова и снова. И каждый раз, когда он думает, что вот-вот сломается, что больше не сможет, он находит в себе силы, чтобы сделать еще один шаг. Еще одну затяжку. Еще один глоток. Он закрывает глаза. В темноте перед ним снова возникают они. Его глаза. И он знает, что это начало. Снова. Осаму одним махом допивает кофе, кидая пластиковый стакан в мусорку. Он настраивает камеру на штативе, проверяя, что она работает и запись началась. Садится за стол, где на фоне открытое окно с видом на море. То самое море, тот самый дом недалеко от Киото. Тот самый диван, который был полностью вычищен от крови, но с тем же самым пледом, подушкой. Они были не стираны уже как год. В них остался его запах. Такой близкий и родной, с ощущением, будто он всё ещё рядом с ним, просто отошёл куда-то. Это самоуспокоение доводило до крайности, но боже, как же ему хотелось ощущать хотя бы частичку Чуи. – Сегодня 12 апреля 2023 года. В Киото всё ещё холодно, если честно. Ветер северный и потепление передают только к следующей недели. – Осаму замолкает и глотает ком в горле, сжимая челюсть. Тяжело. Больно. – Я временно основался тут, в Киото. Тут более-менее тихо и спокойно. Периодически езжу в Йокогаму, чтобы получить рецепт на антидепрессанты. Представляешь, мне выписали такую жуть, но сказали, что должно помочь. Там всякое разное! Даже снотворное прописали, но как-то оно не шибко помогает, всё равно мучаюсь и по долгу не сплю. Это что-то в духе хронической бессонницы, как мне объяснили. Но… мне будто бы ничего больше не помогает. Я не чувствую себя лучше. С каждым днём мне всё только хуже, тревожность окутывает всё тело, тошнота подкатывает к горлу. Депрессия, тревожность, психогенная рвота… Всё это преследует меня последний год, от чего хочется уже на стенку залезть и выть. Я не хочу находиться тут один в пустой комнате. Я хочу находиться там с тобой. С тобой всяко лучше, чем одному без тебя. Моя рана слишком глубокая, чтобы пережить эту боль и отпустить. Помню про момент, когда ты хотел играть мне серенады, а я был только за. – Снова замолкает, глотая тяжелый ком в глотке, что встает каждую секунду и не дает нормально говорить. Но даже так он продолжает. – Внутри просто ебейшая тяжесть. Я вроде хочу и забыть тебя, но не могу остановиться записывать для тебя видео. Ведь если не запишу, становится только хуже. Я очень сильно по тебе скучаю. И мне очень тяжело без твоего «доброе утро». Без «люблю тебя». Мне очень трудно справиться с этим. Я люблю тебя. Мне опять очень больно. Я чувствую себя так, будто из меня сердце вырвали. Искалечили, растоптали, разрезали и вернули на место. Невыносимо больно. Боль снова окутала моё тело. В какой-то момент меня начинает отпускать, а потом вновь накатывает ужасающее чувство пустоты. Боль впивается своими когтями и не хочет отпускать. Лишь иногда ослабляет свою хватку. А потом вновь впивается и всё тело кровит от боли. Я даже начал ходить в такой холод без куртки, лишь бы почувствовать что-то, кроме боли... Надеюсь, что тебе там всяко лучше, чем тут. Я не могу смириться с произошедшим. Я вроде и осознаю, что случилось, но эта боль так глубоко засела. Я надеюсь, что ты знал, как сильно я люблю тебя, Чуя. Я всегда буду говорить о том, как люблю тебя. Я жалею, что не смог тебя остановить. Я не… я не знаю, смогу ли я смириться с этим, смогу ли выжить с этим. Но если всё-таки не выживу, то не ругай меня сильно, хорошо? Пойми меня, что мне очень тяжело без тебя. Если у меня будет возможность оказаться там, рядом с тобой, я ухвачусь за эту возможность, вцеплюсь и не отпущу, лишь бы с тобой, но не без тебя. Дазай закрывает глаза и делает глубокий вдох. Говорить дальше становится труднее. Он чувствует, как по щекам начинают скатываться предательские слезы, обжигая кожу холодом. Он быстро смахивает их тыльной стороной ладони, словно пытаясь стереть и саму причину этих слез. – Черт, - шепчет он, его голос дрожит. Он открывает глаза и смотрит в камеру, его взгляд пуст и потерян. – Я обещал себе не плакать. Обещал, что буду сильным. Но... это все так сложно. Он отворачивается от камеры, его плечи вздрагивают. Он пытается взять себя в руки, но боль слишком сильна. Она душит его, не давая дышать. Он чувствует, как его сердце разрывается на части, каждая из которых носит имя Чуи. – Я сгорел. Меня все конкретно так заебало, я так устал. Я не хочу жить, я не хочу умирать. Я хочу просто перестать быть. Во мне столько тебя, что я даже не уверен, принадлежу ли я все ещё себе. Ты ушёл, забрав часть меня, не вернулся. Ты ушел, разбив меня вдребезги, я стоял над твоим холодным и неживым телом, молился, чтобы перестало быть больно. Ты разбил мое сердце, разбил его безвозвратно, без возможности склеить назад, оно негодно и просто так его уже не заштопать, остаётся лишь наблюдать за тем, как оно иссыхает и периодически кровит от воспоминаний. Я прогорел. Я продолжаю быть ярким, но изнутри я выжжен полностью и окончательно. Ты стал примером, что я больше ни в ком не нуждаюсь. Мне никто не нужен. Даже я сам себе. Я больше не буду хвататься за жизнь, за любую возможность стать лучше и добиться чего-то. Я добился того, что я стал льдом. И пожар за этой толщей льда больше не горит. Если раньше разгорался огромный пожар, который почти топил лёд, то сейчас внутри у меня только айсберг, который и не намерен таять. Ты заморозил меня… зайчонок… я так без тебя устал… Засыпать и просыпаться без тебя сложно. Да, именно сложно. Когда хотелось не выходило, когда нужно было работать, то так и вырубало. Это сложно, сидеть тут одному, без тебя и будто без себя, а ведь я знал, что так будет, но продолжал надеется, только на что? На возвращение, на пробуждение или на вечный сон... за это время мы сильно сблизились, ты казался мне интересным, иногда милым, а самое приятное, что с тобой я мог отдохнуть и физически, и морально, из-за этого я, сам того не замечая, привязался к тебе. Ты - мое искусство, а без музы творец несчастен и не может уснуть. Сам погубил свои шедевры. Звучит глупо.  Страшно не от мысли о смерти, а от того, что больше не увижу тебя... ни глаз, ни рук на своем теле больше не будет. Это страшно, точно страшнее смерти. Дазай делает глубокий вдох, не желая открывать глаза. Слишком больно. Потому что знает, что, когда он их откроет, его снова не будет. Вместо него будет камера. Холодая и бесчувственная. Делает ещё пару глубоких вдохов, открыв глаза, снова чувствуя ком в горле и пелену слез. Но он должен. — Чуя.. Как же хочется рассказать тебе о волнах океана, что сейчас бьют сильным потоком о скалы. Рассказать тебе о последних путешествиях за этот год. И о дальних поездах, где мчалось мое полумертвое тело по железным путям в поисках нового места, где ещё не бывала моя нога. Рассказать о холодной погоде на Аляске, и о снежных бурях. Рассказать о своем самочувствие и планах, и целях. Но я не смогу. Потому что нас больше нет. Тебя больше нет, Чуя. Дазай заканчивает запись, садясь обратно на скрипучий стул, скользя взглядом и рукой к пистолету, хватаясь за холодный металл. Дуло у виска. 1. 2. 3. Палец на ощупь нашёл курок. Я люблю тебя. И пускаю пулю себе в висок. Круг первый.