Let You Down

Палец на ощупь нашёл курок. Я люблю тебя. И пускаю пулю себе в висок.

Дом на окраине Киото, который они теперь называли своим убежищем, казался одновременно и спасением, и клеткой. Неловкое молчание, повисшее между ними, было гуще, чем пыль, осевшая на старых вещах. Чуя чувствовал, как внутри него бушует буря, попытки унять которую были тщетны. Каждое воспоминание о произошедшем накатывало новой волной, сбивая с ног, оставляя лишь дрожь и пустоту. Мори, как всегда, был спокоен, но его слова несли в себе тяжесть неопределенности. Ещё неделя в Киото. Неделя ожидания, пока он "все перепроверит". Чуя понимал, что это ради их безопасности, но ожидание было мучительным. Мысль о том, что свобода может быть так близка, одновременно вдохновляла и пугала. Вдохновляла возможностью наконец-то выдохнуть, а пугала тем, что эта возможность может оказаться иллюзией. Все шло так гладко, так правильно, пока не всплыло это "но". Это проклятое "но", которое всегда находило способ испортить любую идиллию. И это "но" было не внешним врагом, не предательством, а чем-то куда более коварным и личным. Чуя смотрел на свои руки, сжимающиеся в кулаки. Они дрожали. Не от холода, не от страха перед внешним миром, а от того, что происходило внутри него. Это было нечто, что он пытался игнорировать, подавлять, но что теперь, после всего пережитого, вырывалось наружу с новой силой. Его собственные мысли, его собственные реакции, которые он не мог контролировать. Он чувствовал, как мир вокруг него начинает искажаться, как привычные очертания расплываются. Это было похоже на то, как если бы кто-то медленно, но верно, подменял реальность на нечто более пугающее, более хаотичное. И самое страшное было то, что он знал, откуда исходит эта угроза. Она исходила из него самого. Его психические расстройства. Это было не просто "но", это была черная дыра, готовая поглотить все, что они построили. И сейчас, когда они были так близки к цели, эта дыра казалась особенно опасной. Как можно строить новую жизнь, когда фундамент под ногами постоянно неизбежно рушится? Как можно доверять себе, когда собственный разум становится врагом? Чуя глубоко вздохнул, стараясь прогнать навязчивые мысли, но они, как тени, не оставляли его в покое. Он знал, что должен быть сильным, что должен поддерживать Осаму, но в этот момент он чувствовал себя таким беспомощным, как никогда. Внутри него разгоралась борьба, и он не знал, как ее остановить. — Чуя, — произнес Осаму, его голос был тихим, но уверенным. — Ты не один. Мы вместе, и это важно. Чуя не ответил. Он не мог найти слов, чтобы выразить то, что чувствовал. Вместо этого он просто кивнул, хотя внутри него все еще бушевала буря. Он знал, что Осаму искренен, но в его сердце затаилась тень сомнения. Как можно быть вместе, когда один из них постоянно разрушается изнутри? — Я понимаю, что тебе тяжело, — продолжал Осаму, его глаза искали понимания в взгляде Чуи. — Но ты должен знать, что я здесь. Я не уйду. Эти слова, казалось, должны были успокоить, но вместо этого они лишь усилили внутреннюю борьбу. Чуя чувствовал, как его сердце сжимается от чувства вины. Он не хотел быть обузой, не хотел, чтобы Осаму страдал из-за него. — Ты не понимаешь, — наконец вырвалось у него. — Я не могу контролировать это. Я не знаю, как справиться с тем, что происходит внутри меня. — Я понимаю больше, чем ты думаешь, — ответил Осаму, его голос стал более настойчивым. — Я тоже переживал трудные времена. Мы все проходим через свои негативные моменты. Но это не значит, что ты должен сражаться в одиночку. Чуя закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на словах Осаму. Он чувствовал, как в груди нарастает комок, который не удавалось проглотить. Слова Осаму звучали как отголоски надежды, но в его сознании они терялись среди хаоса. Чуя знал, что Осаму искренен, но как можно делиться своей болью, когда она кажется такой непереносимой? Как можно открыться, когда каждый раз, когда он пытался, его собственные слова оборачивались против него? Он вспомнил, как в подростковом возрасте, когда его страхи становились невыносимыми, он прятался в своем воображаемом мире, где все было под контролем. Но теперь этот мир рушился, и вместо него оставалась лишь пустота, заполненная тревогой и неуверенностью. Чуя чувствовал, как его разум, подобно диким ветрам, разносит все на своем пути, оставляя лишь обломки. Он не знал, как собрать их обратно, как восстановить то, что было разрушено. — Я не хочу быть слабым, — прошептал он, не в силах сдержать слезы, которые подступили к глазам. — Я не хочу, чтобы ты видел меня таким. Но в ответ на его слова не было осуждения, только понимание. Осаму, казалось, знал, что Чуя не ищет жалости, а искал поддержки. Он просто хотел, чтобы кто-то был рядом, чтобы кто-то понимал, что за его внутренней борьбой стоит нечто большее, чем просто слабость. Это была война, которую он вел с самим собой, и каждый день становился новым сражением, где он не знал, кто выйдет победителем. Слезы, которые он пытался сдержать, теперь катились по щекам, оставляя за собой следы горечи и стыда. Он чувствовал, как его сердце разрывается от противоречий: с одной стороны желание быть сильным, а с другой — осознание своей уязвимости. Он не хотел быть тем, кто тянет Осаму вниз, но в то же время не мог игнорировать свою боль. Это было как стоять на краю пропасти, где каждый шаг мог стать последним, и он не знал, как вернуться назад. Как можно просить о помощи, когда ты сам не понимаешь, что с тобой происходит? Как можно открыться, когда страх перед осуждением и непониманием сковывает каждую клеточку твоего тела? Он чувствовал себя как в ловушке, где стены сжимались, и воздух становился все более разреженным. Каждый вдох давался с трудом, как будто в легких не хватало кислорода, а в голове — ясности.

***

Чуи ворочался на диване, словно раненый зверь в клетке. Бессонница вцепилась в него мертвой хваткой, не давая ни на секунду забыться в спасительном сне. Каждая минута тянулась, как вечность, наполненная лишь нарастающей тревогой и шепотом галлюцинаций. В голове роились обрывки воспоминаний, превращаясь в кошмарные карикатуры. Лица погибших друзей, искаженные гримасой упрека, шептали ему слова, полные вины и отчаяния. В темноте комнаты мерещились тени, которые, казалось, тянулись к нему, готовые поглотить в пучине безумия. Он пытался заглушить этот внутренний хаос, считая овец, повторяя мантры, но все было тщетно. Тревога, словно ядовитый газ, проникала в каждую клетку его тела, сковывая движения и лишая сил. Сердце бешено колотилось, а дыхание становилось прерывистым и поверхностным. Галлюцинации становились все более яркими и навязчивыми. Он слышал голоса, которые звали его по имени, видел странные фигуры, танцующие в углу комнаты. Иногда ему казалось, что он падает в бездну, где нет ни верха, ни низа, ни надежды на спасение. Чуя чувствовал себя сломленным и беспомощным. Эта внутренняя борьба оказалась для него непосильной. Бессонница, тревога и галлюцинации медленно, но, верно, разрушали его изнутри, превращая в тень самого себя. Он отчаянно нуждался в помощи, в ком-то, кто мог бы вытащить его из этого кошмара, но страх и стыд сковывали его, не позволяя обратиться за поддержкой. Он был один на один со своими демонами, и эта битва казалась бесконечной. Чуи с силой зажмурил глаза, пытаясь отмахнуться от наваждения. Он знал, что это всего лишь игра его измученного разума, но знание не облегчало страдания. Галлюцинации были настолько реальными, что он чувствовал их прикосновение, слышал их дыхание. Ему казалось, что он сходит с ума, теряет связь с реальностью. Он попытался встать с кровати, надеясь, что физическая активность поможет ему отвлечься, но ноги подкосились и он рухнул на пол. Тело было ватным, словно набитым опилками. Он чувствовал себя измотанным, хотя и не спал уже несколько суток. Пол был холодным, и это немного привело его в чувство. Он с трудом поднялся и поплелся к окну. Лунный свет заливал комнату, отбрасывая причудливые тени. В этих тенях он снова увидел их – лица погибших друзей, искаженные карикатурой. Они смотрели на него с укором, напоминая о его неудачах, о его вине. Чуя закричал, но крик застрял в горле, превратившись в хриплый стон. Он закрыл лицо руками, пытаясь заглушить голоса, но они становились только громче. Он чувствовал, как его разум распадается на части, как его личность растворяется в этом кошмаре. Он знал, что так больше не может продолжаться. Он должен что-то сделать, чтобы остановить это безумие. Но что? Он был в ловушке, в клетке, созданной его собственным разумом. И ключ от этой клетки, казалось, был потерян навсегда. В отчаянии он схватился за голову, пытаясь хоть как-то унять боль. Он чувствовал, как в висках пульсирует кровь, как его мозг горит огнем. Он был на грани, на самой черте, за которой начиналось полное безумие. И вдруг, в этом хаосе, в этом мраке, он услышал тихий шепот. Шепот, который пробился сквозь голоса галлюцинаций, шепот, который звучал как надежда. Шепот, который звал его по имени, но не с укором, а с сочувствием. Он поднял голову, пытаясь понять, откуда исходит этот звук. И тогда он увидел ее. В углу комнаты, в тени, стояла фигура. Фигура, которую он не мог разглядеть в деталях, но которая излучала тепло и спокойствие. Фигура протянула к нему руку. И Чуя, не раздумывая, схватил ее. Прикосновение было неожиданно теплым, почти обжигающим, словно от костра в лютую стужу. Чуя почувствовал, как волна облегчения прокатилась по телу, смывая часть тревоги и страха. Голоса в голове притихли, словно испугавшись этого тепла. Фигура потянула его за собой, выводя из тени. Постепенно, зрение стало проясняться, и он смог разглядеть лицо. Это была женщина. Незнакомая. Ее глаза, полные сострадания и понимания, смотрели прямо в его душу. В них не было ни упрека, ни осуждения, только тихая поддержка. – Кто ты? - прошептал Чуя, голос дрожал от слабости. Женщина не ответила. Она лишь улыбнулась и эта улыбка была такой светлой и искренней, что Чуя почувствовал, как в его сердце зарождается крошечная искорка надежды. Она взяла его за руку и повела к окну. Лунный свет заливал комнату, но теперь тени не казались такими зловещими. Лица погибших друзей исчезли, словно их никогда и не было. Чуи смотрел на луну, и в ее холодном свете он увидел отражение самого себя. Измученного, сломленного, но все еще живого. – Ты должен помнить, кто ты есть, - прозвучал в его голове голос женщины. Он был тихим, но отчетливым, словно эхо его собственных мыслей. – Ты не виноват в том, что произошло. Ты сделал все, что мог. Женщина отпустила его руку и отступила в тень. "Ты сильный, Чуя," - прошептала она. "Ты справишься." И она исчезла. Растворилась в темноте, словно мираж. Чуи остался один, стоя у окна, под лунным светом. Бессонница, тревога и галлюцинации все еще были рядом, но они больше не казались такими всепоглощающими. Он знал, что это будет долгий и трудный путь. Он сделал глубокий вдох и выдохнул. Впервые за долгое время он почувствовал себя немного спокойнее. Он вернулся в свою койку и лег. Закрыл глаза. Он попытался расслабиться, отпустить напряжение, сковавшее его мышцы. Вспомнил слова женщины, ее теплый взгляд, ее уверенный голос. "Ты сильный, Чуя. Ты справишься." Эти слова стали его мантрой, его якорем, удерживающим его на плаву в бушующем океане безумия. Он представил себе море. Бескрайнее, глубокое, могучее. Он всегда любил море, его запах, его шум, его свободу. Море было для него символом надежды, символом перемен. Он представил себя стоящим на берегу, под лунным светом, вдыхающим свежий морской воздух. Он чувствовал, как ветер треплет его волосы, как волны омывают его ноги. Он чувствовал себя живым. Он не знал, что это было – видение, сон, галлюцинация или просто плод его измученного воображения. Он понимал, что это только начало. Что ему предстоит долгий и трудный путь. Что бессонница, тревога и галлюцинации могут вернуться в любой момент. Но теперь он знал, что не одинок. Он закрыл глаза и попытался заснуть. На этот раз, ему это удалось. Сон был неглубоким, прерывистым, но все же – сном. Он видел море, лунный свет, лицо женщины. Он чувствовал тепло, спокойствие, надежду. Когда рассвело, Чуя проснулся. Он чувствовал себя разбитым и уставшим, но в то же время – немного лучше. Он встал с кровати и подошел к окну. Солнце только начинало подниматься над горизонтом, окрашивая небо в нежные розовые и золотые тона вперемешку с хмурыми тучами. Через пару дней созвон с Френсисом был ударом под дых Чуе и Дазаю. У Чуи, судя по выводам Френсиса, возможно, как один из вариантов, было ПТСР, которое заставило его вариться в жутком рецидиве. Решить проблему на данный момент было невозможно, им нужно было оставаться в Киото как минимум еще неделю, чтобы всё утихло и они смогли вернуться домой. К себе домой, в уютную кровать, в уютную квартиру, которую постоянно пронизывал холод, обдающий всё пространство льдом из открытого окна. Хотелось забыться и наконец выдохнуть, но новая проблема лишь накаляла случившеюся ситуацию. Чуя медленно ускользнул из дома, подойдя к краю берега моря, устало садясь на влажный песок. Телефонный звонок от Френсиса оставил после себя ощущение выбитого воздуха. Чуя, с его предполагаемым ПТСР, застрял в порочном круге, и выхода пока не предвиделось. Ещё неделя в Киото. Ещё целая неделя вдали от дома, от привычного уклада жизни, от той хрупкой стабильности, которую они с Дазаем так долго выстраивали. Дом… Мысль о нем вызывала одновременно тоску и раздражение. Уютная квартира, да. Но уют этот всегда был с привкусом холода, проникающего сквозь неплотно закрытое окно. Хотелось просто лечь в кровать, укрыться одеялом и забыть обо всем. Но вместо этого на горизонте маячила новая проблема, словно зловещая тень, готовая поглотить остатки спокойствия. Чуя, не сказав ни слова Дазаю, вышел из дома. Ему нужно было пространство, тишина, хоть какая-то возможность собраться с мыслями. Он брел по узким улочкам, пока не оказался на берегу моря. Волны лениво накатывали на берег, оставляя после себя мокрый песок. Чуя опустился на него, чувствуя, как влага проникает сквозь ткань брюк. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые и оранжевые тона. Красиво, конечно, но даже эта красота не могла пробиться сквозь густую пелену тревоги, окутавшую его. Он смотрел на горизонт, где море сливалось с небом и чувствовал себя таким же маленьким и незначительным перед лицом надвигающихся проблем. Что теперь делать? Как помочь себе? Как помочь Дазаю, который, наверняка, сейчас сходит с ума от беспокойства? Чуя не знал. Он чувствовал себя сломанным, изношенным, как старая игрушка, которую забыли на дне ящика. Вдруг он почувствовал легкое прикосновение к плечу. Не оборачиваясь, он уже знал, кто это. – Не стоило уходить, не сказав ни слова, - прозвучал тихий голос Дазая. В нем не было упрека, только легкая тревога. Чуя молчал, не в силах поднять глаза. Дазай опустился рядом с ним на песок, не обращая внимания на влагу. Он сидел молча, просто рядом, давая Чуе необходимое ему сейчас пространство. – Френсис прав, - наконец проговорил Чуя, голос его был хриплым и тихим. – Со мной что-то не так. Дазай ничего не ответил. Он просто взял руку Чуи в свою, крепко сжав ее. Чуя сидит на берегу моря, чувствуя прохладный ночной ветер, заставляющий покрываться кожу мурашками. Солнце медленно опускается над горизонтом, давая понять, что до утра осталось ещё долго. Глаза поникшие, совсем пустые и безразличные, будто вся искра в них потухла. На лице усталость от бессонницы, которая начала подкрадываться ещё ближе, заставляя биться чуть ли не в истерики от невозможности уснуть хотя бы дольше, чем на пару часов. И даже это мгновение не помогает сосредоточиться, заставить себя вынырнуть из этой депрессивной, слишком затянувшейся ноты. Больше всего внутри всё сжималось за Дазая, который не понимает, как помочь, не понимает, что можно ещё сделать. Таблетки словно перестали действовать и хоть каплю помогать, да и желания пить их больше не было. Ни в чем не было больше смысла. Внутри холодно и до одури колко, будто со всех сторон поставляли иглы. Накахаре становится ещё хуже от понимания, что из-за него страдает Осаму, который не понимает, что сейчас можно предпринять, он ни черта не понимает, лишь с горечью наблюдает за бледным лицом, губами, телом, что покрылось синими венами, заставляя содрогаться в страхе. Страхе, что Чуя вот-вот умрет от истощения или же просто попытается покончить с собой. Осаму больно, Осаму плохо, потому что он бессилен перед этим. Он не видит и не слышит того, что ощущает Чуя, поэтому всякая помощь сейчас была бесполезна. Всё, что тот может предпринять — слежка. Следить, чтобы сидеть рядом и успокаивать, но черт, даже это приносило огромную боль, когда Накахара с криками просил проваливать Дазая нахер из комнаты и больше не появляться рядом. Неприятно, больно, противно, но.. Осаму не такой, он не выйдет, будет сидеть до последнего, пока сердце Чуи не успокоится. Будет целовать руку по местам неровных шрамов, чтобы тот не нанес себе новые. Будет терпеть крики, которые так яро выдавливает из себя Чуя. Рыдания, что он больше не может это слышать. Дазай будет сидеть до последнего, чтобы ослабить эту цепкую боль, которая вгрызлась в самую глотку. И когда тот успокаивается, тихо благодарит шатена, прося прощения, буквально утыкаясь ему в плечо с хлипкими рыданиям, что ему очень жаль. И Осаму простит, потому что чертовски любит его, просто до одури любит. И сейчас, выйдя абсолютно сонный из дома, дошедший до берега, усаживаясь на влажный песок рядом со своей любовью жизни, смотрит в бледное усталое лицо, что излучало лишь темноту и холод. В глазах не осталось ничего, кроме бездны, которая поглощала своим количеством боли. Опять больно смотреть на измученную и растерзанную плоть от постоянных мучений. Солнце едва пробивалось сквозь серую пелену облаков, окрашивая горизонт в приглушенные пастельные тона. Дазай молча наблюдал за Чуей, сидящим рядом, таким отстраненным и хрупким, словно его можно было сломать одним неверным прикосновением. Он помнил, как вчера вечером, после очередного приступа, Чуя уткнулся ему в плечо, дрожащий и опустошенный. Осаму не спал, боясь пропустить момент, когда тому снова станет плохо. Он просто гладил его рыжие волосы, шепча бессвязные утешения, которые, как он знал, не имели никакого значения. Чуя смотрел на море не моргая, словно пытаясь найти в его бесконечности ответ на мучивший его вопрос: зачем? Зачем он все еще здесь? Зачем терпит эту нескончаемую боль, которая разрывает его изнутри? Он чувствовал себя сломанной игрушкой, выброшенной на берег, никому не нужной и бесполезной. Дазай сильнее сжал его ладонь в своей. Кожа Чуи была ледяной. Он сжал ее чуть сильнее, пытаясь передать хоть немного тепла, хоть немного надежды. — Ты хотя бы немного спал ночью? Отрицательный кивок, который уже, судя по всему, ожидал увидеть Дазай. Он знал и понимал, что на вряд ли тот спал, потому что не мог. Точно не сейчас. — Ты всё ещё слышишь его? — Нет, он замолчал с вечера, больше ничего не говорил. — Но? — Но мне страшно, что он вновь начнёт просить меня сделать ужасные вещи, появляться среди комнаты и смотреть на меня часами. - тяжелый вздох и прикрытые глаза. Шум моря успокаивает. — Но мне стало спокойнее. Спасибо, тут мне… действительно легче, чем там. Если бы не ты, то я точно сломался бы по частям, словно хрупкая Фарфоровая кукла. И Дазай готов поклясться, что если бы не его образ сильного человека, то он бы разрыдался, эхом разнося свой вопль по берегу, но не сейчас, не тогда, когда Накахара впервые спокойно сидит и разговаривает, не впадая в истерическое состояние. Слезы стали скапливаться в глазах, заставляя поднять голову наверх, чувствуя невыносимый ком в глотке. Теплая рука коснулась пальцев Осаму, начиная слабо их сжимать. Дазай сидел на берегу, его мысли метались, как волны, разбивающиеся о камни. Он чувствовал, как холодный ветер пронизывает его до костей, но это было ничто по сравнению с тем, что происходило внутри. Он смотрел на Чую, который, казалось, стал частью этого мрачного пейзажа — бледный, изможденный, с глазами, полными бездны. Каждый вздох его любимого был как удар молота по сердцу Дазая. — Мне жаль, что я так мучаю тебя. — Нет, не смей извиняться, пожалуйста. Я хочу быть с тобой, хочу помочь и прекратить все эти терзания. Я люблю тебя, понимаешь? — голос Дазая стал переходить на крик. — Чёрт, я люблю тебя, Чуя! Люблю тебя, люблю, до боли в легких люблю. И сейчас Накахара улыбнулся. Впервые за последнюю неделю улыбнулся, озаряя своей улыбкой, которая прошлась ножом по сердцу Дазая, заставляя того задыхаться от счастья. Он сможет, Чуя сильный, Чуя сможет выйти в ремиссию, потому что сейчас им все горы по колено, все воды по грудь. Они выберутся из этого нещадного Ада. — Чуя, послушай меня внимательно, прошу тебя, посмотри на меня. Дазай обхватил ладонями лицо Накахары, обращая его внимание на себя и нервно исследуя бегающим взглядом каждую бледную и напуганную частичку своего «уже больше, чем друга». — В жизни случается много дерьма и потерь, но боже, прошу тебя, не сдавайся. Слышишь? Не нужно, не опускай руки, мы справимся верно? Смотрит на Чую с надеждой, такой, что впору было бы застрелиться от сожаления. — Зайчонок, все можно пережить и исправить, кроме собственной смерти, понимаешь? Так давай же научимся жить вместе? Протяни мне свою руку, пожалуйста. Я приму ее, как твое согласие не сдаваться. Глаза в глаза, каждый мечется из крайности в крайность. Для Накахары всегда было тяжело давать обещания, он их никогда не выполнял. Просьба принимать таблетки по расписанию — провалено. Не полосовать свое тело — провалено. Каждое его слово нарушалось, но сейчас хотелось искренне верить в то, что у него получится в этот раз. Хотелось, чтобы сегодня и всегда он держал это слово только для него, Дазая, который пытается успокоить, прижать к себе и заставить почувствовать, что Чуя любим, взаправду любим и обожаем. Накахара поднял свои глаза, до жути страшные, потому что самая темная бездна начала смотреть в тебя, пронзая словно осколками, но этот же самый взгляд был таким, который обещает, что он постарается, правда будет пытаться. — Давай научимся жить вместе. У Дазай внутри расцвел сад от этого короткого предложения. Цветы заполнили всю грудную клетку, заставляя улыбнуться и прижать к себе теснее, давая понять, что они сейчас вдвоем. Вдвоем против целого мира. Так думал Осаму до тех пор, пока не обнаружил Чую в 10 часов утра спящим на диване укутанным в плед. Раз толчок и поцелуй в щеку. — Такой холодный… Чуя, просыпайся. Дотронулся губами до лба. Абсолютный холод, словно это было замерзший кубик льда. — Эй, ты замерз? Просыпайся, Чуя. Внутри быстро забилось сердце, пропуская неисчислимое количество ударов в самую глотку. Паника глухо осела внутри и схватив за край пледа, раскутал Накахару, застывая тотчас на месте. Бледное холодное тело лежало на диване, пропитанным кровью. Лежало бледное холодное тело с вспоротым запястьем и ножом рядом в чуть сжатой ладони. И это было уже мёртвое тело, которое перестало дышать ещё ночью. Тело, которое билось в глухой истерике в ночи, пытаясь спастись от того, что видело. Тело, которое беспощадно распороло себя, начиная содрогаться от холода и в попытках спрятаться от «него». Тело, которое уснуло, в надежде утром проснуться и рыдая, попросить прощения, что не смогло даже и крикнуть о том, что нужна помощь. Только это тело, принадлежащее Накахаре Чуе, больше не сможет ничего не сказать и попросить прощение за свою ошибку. Потому что сердце Накахары Чуи остановилось в 5:12 утра. В 10:27 Дазай Осаму остановил свое сердце, но продолжая дышать, крича от боли в том места, где завяли последние цветы, оставляя после себя сухие стебли с шипами. Кричал, держа кровавую руку и целуя заледеневшую кожу, где больше не бился пульс. И никогда больше уже не будет биться. Дазай застыл, не в силах отвести взгляд от этой жуткой картины. Мир вокруг словно замер, оставив его один на один с этим кошмаром. Кровь. Холод. Тишина. Три слова, которые теперь навсегда врезались в его память, отравляя каждый вдох. Он опустился на колени рядом с диваном, не отрывая взгляда от лица Чуи. Бледное, безжизненное, оно казалось таким чужим, таким далеким от того озорного, вечно спорящего лица, которое он знал. Дазай осторожно коснулся щеки Чуи и его пальцы обожгло ледяным холодом. – Нет... нет, нет, нет! - шептал он, словно молитву, словно пытаясь отменить случившееся. Он схватил руку Чуи, пытаясь снова нащупать пульс, но под его пальцами была лишь мертвая тишина. Внутри Дазая разверзлась бездна. Боль, такая острая и всепоглощающая, что казалось, она разорвет его на части. Он не мог дышать, не мог думать, не мог поверить. Чуя... мертв? Невозможно. Это какая-то ужасная ошибка, кошмарный сон, от которого он сейчас проснется. Но сон не заканчивался. Холодное тело Чуи оставалось неподвижным, кровь продолжала темнеть на диване, а тишина давила на него, словно могильная плита. Дазай прижал лицо к холодной руке Чуи и из его глаз хлынули слезы. Он плакал беззвучно, сотрясаясь всем телом от горя. Он не знал, сколько времени прошло, прежде чем он смог заставить себя подняться. Он должен что-то сделать. Сообщить в полицию? Позвонить Акутагаве? Но что он скажет? Как объяснить, что Чуя... что Чуи больше нет? Дазай оглядел комнату, словно ища ответ. Его взгляд упал на нож, лежащий рядом с рукой Чуи. Он поднял его и лезвие блеснуло в тусклом утреннем свете. В голове Дазая промелькнула мысль. Безумная, отчаянная, но такая заманчивая. Если он... если он сделает это, то сможет быть с Чуей. Навсегда. Он поднес нож к своему запястью, но в последний момент остановился. Нет. Он не может. Не может оставить все так. Чуя не хотел бы этого. С трудом подавив рыдания, Дазай отбросил нож. Он должен быть сильным. Ради Чуи. Собрав остатки сил, Дазай выпрямился и посмотрел на мертвое тело Чуи и, словно в замедленной съемке, осознал, что его жизнь больше никогда не будет прежней. Вокруг него все казалось неуместным: свет, проникающий через окно, звуки улицы, даже его собственное дыхание. Он чувствовал, как мир продолжает вращаться, несмотря на то, что в его сердце образовалась пустота, которую ничто не сможет заполнить. Дазай встал, его ноги дрожали, но он заставил себя подойти к столу, где лежал телефон. Он должен был позвонить, сообщить о случившемся, но его рука дрожала, и он не мог набрать номер. Вместо этого он снова посмотрел на Чую. На его лицо, которое когда-то светилось радостью и смехом, теперь нависала тень вечности. Чуи больше нет. Жизни больше нет. Ничего больше нет.