На уровне грунта

If you are going to San Francisco

Be sure to wear some flowers in your hair

Был полдень. Солнце светило горячо, как в мае, и делало горячим все, до чего могло дотянуться. Горячей была бочка для отходов, на которой я сидел и ждал Цезаря. Горячими были лесные дороги и деревянные лачуги, среди которых участники готовились к гонке, проверяли моторы, крутили радиостанции и пили теплую газировку, роняя ручейки сладких капель на вытоптанную горячую траву. В воздухе висели запахи выхлопных газов, скошенной травы и каких-то безымянных цветов, растущих в придорожной пыли. В сухом ветерке тонули неторопливые разговоры. От реки тянуло рыбой, а от сарайчиков - подсохшей гнилью и запустением. Я не знал, кому принадлежит эта заброшенная ферма. Возможно, кому-то из участников гонки, а возможно, хозяина вот уже несколько лет как подстерег в этих лесах бигфут. По шоссейному мосту, возле которого располагалась ферма, изредка проезжали фуры, иногда, истошно тарахтя, проползали тракторы. Скука стояла смертная. Вот-вот должна была начаться крутая незаконная гонка, но никто особо не нервничал. Было слишком жарко, чтобы совершить хоть одно лишнее телодвижение. Чистое небо, тяжело дышащий лес, обжигающий асфальт, сочащийся битумом, даже птицы в то утро попрятались. Нечасто в сельских округах бывали такие жаркие дни. Этот засранец Цезарь приехал за пять минут до старта и в ответ на мое возмущение начал мне втирать, что "когда бензин пылающей страстью течет по твоим жилам, ты чувствуешь, когда должна начаться гонка". Я поболтал бы с ним в тот момент. Я собирался рассказать ему о нескольких важных событиях. Но именно тогда моя жизнь прервалась ненадолго. А может быть, навсегда. Для меня почти неощутимо тогда, но была поставлена точка. Точка пересечения осей абсцисс и ординат. Начало нового летоисчисления. Шестой день сотворения мира. День, когда в моей жизни появился он. Он выплыл словно из ниоткуда. Какой я после этого, к черту, гангстер, если заранее не заметил аж четырех подошедших людей? Но они двигались словно кошки. Амурские, мать их, тигры. Один из них был приземистым серьезным китайцем, две другие - миниатюрные брюнетки с раскосыми глазами, одна в строгом костюме и очках, другая - настоящая красотка в коротеньком черном платье-ципао. Именно маленькая мисс Китайская Роза с показной нежностью держала его под руку. Его. А я и не понял тогда. Что он был лучшим, с кем я когда-либо сталкивался. Лучшим, кого я только видел. Во всем этом гребаном штате, во всем этом необъятном мире. К своим двадцати пяти годам я нашел, наконец, ту звезду, за которую теперь всегда будет цепляться взгляд, стоит посмотреть на ночное небо. Он был идеальным. Он был весь такой высокий и стройный, в черном костюме и застегнутой на все, до самой верхней, пуговицы черной рубашке. В тонких темных очках. С бархатной, чуть смугловатой, изыскано-азиатской кожей. От него веяло холодком в этот жаркий день. Иначе почему у меня по рукам побежали мурашки? Мурашки перебрались на взлетную полосу позвоночника, когда я услышал его голос. Голос у него был тоже идеальный, без намека на какой-либо акцент. Его голос был уверенным и осторожным, как идущий по тонкому льду, знающий при этом, что до дна дюйма два, не больше. У него был красивый голос, деликатный, с будто бы изначально вложенной вежливостью, высокий и мелодичный, таким голосом только и рассказывать маленьким девочкам сказки. Или отвечать на телефонные звонки в службе поддержки. Или... Позже у меня было время, чтобы придумать десятки и сотни таких "или". Но в тот жаркий день я не знал, что уже упал в горное озеро. Холодное, голубое и глубокое, беспросветное. - ...Ты еще не был на наших встречах, откуда ты, друг? - он стоял в паре метров и смотрел куда-то мимо меня. Да, он был в темных очках, но я с уверенностью мог сказать, что он не видит нас с Цезарем. И это не то что показалось подозрительным, просто напрягло. Просто его свита осталась чуть позади, а он стоял перед нами, производя впечатление вожака стаи бенгальских кошек. И смущала его вежливость и нарочитая учтивость. Мне показалось тогда, что он издевается, он, такой минималистично шикарный и идеально подогнанный, над нами, уличными преступниками, бандюганами-бездарями, лезущими куда не следует. Поэтому я и ответил ему грубовато. Я ведь всегда грублю, когда чувствую себя не в своей тарелке, верно? - Я из семей Грув Стрит, из Лос-Сантоса. А что? - Расслабься, - он вежливо усмехнулся. Девушка отпустила его руку и отошла назад. А он со слишком уж дружелюбным и мирным видом почесал в затылке. В этом-то и была проблема. Мы с Цезарем никогда не решали так дела. Мы всегда стояли набычившись и сжимая за спиной на всякий случай рукоятку смг. Разговоры велись в резкой форме, и любое неловкое слово грозило вылиться в перестрелку с десятком трупов. Улицы были злы. Как и мы. Никогда не расслаблялись и полны были агрессивной ненависти. К балласам, к вагосам, к полицейским, ко всем подряд и даже к самим себе... Мы были другого уровня. Уровня грунта. В то время как он, стоящий напротив, непробиваемый и открытый, имел уровень на той высоте, где облака начинают обнимать горные вершины. - Мы не на параде. Но знаешь, нам нужно быть осторожными. Ву Тси Му. Но мои друзья зовут меня Вузи. Как поживаешь? - он протянул руку. Это было уж слишком. В наших правилах это было просто неслыханно. У нигеров вообще не принято жать руки друг другу. А уж тем более, незнакомым людям. Пусть это дерьмо остается прерогативой белых парней. Я не собирался с ним здороваться. Это было бы лицемерием с моей стороны. Рядом стоял Цезарь и тоже выглядел озадаченным. Рука Вузи, такая чистая и светлая, не то что наши с Цезарем, измазанные машинным маслом и жиром кудахтающей пищи лапы, зависла на пару секунд в воздухе. Короткие аккуратные ногти и тонкие пальцы и кожа, не несущая ни единого следа от застаревших царапин. - Эмм... СиДжей. Карл Джонсон. Вузи завел руки за спину и чуть наклонился вперед, смотря мне под ноги. Это выглядело тогда чертовски странно. - Слушай, тут у нас проигравший отдает деньги или машину, как сам захочет. Заводи мотор, мы сейчас начнем. Удачи, Карл Джонсон. Как-то по-особому он произнес мое имя. А может, я просто не привык его слышать. Все всегда называли меня СиДжей. Но никак не Карл. И не Карл Джонсон. И не таким голосом. И не с такой интонацией, заставившей меня грузно вздохнуть. Вузи резко развернулся и пошел к машинам. Одна из китайских девчонок тут же уцепилась за его руку, а другая, прежде чем пойти за ним, смерила меня серьезным взглядом. - Эти ребята о-очень странные, - сказал я тогда Цезарю. Он согласно кивнул и нахмурился. "Ты смотри, осторожней, СиДжей" - он всегда так говорил. И никогда не обгонял меня. Я уже рассказывал тебе про эту гонку, верно, холмс? Я, кажется, не упоминал, что было жарко, но тогда это не имело значения. Да и сейчас, в общем-то, не имеет. Я пришел к финишу первым. Пыльные лесные дороги цвета гречневой каши стелились под колесами моей крошки, словно скатерти жаккардового шелка. Пот стекал по вискам, а мне было боязно отпустить руль, чтобы стереть его. Слишком высокой была скорость, слишком сильно заносило на каждом повороте. Но так было даже лучше. Лес, поле, ферма, песчаная отмель, снова лес - все это сливалось в одну полосу и билось в маленьком оторванном сосуде нервно дергающегося глаза. Это Вузи на меня так подействовал, ну конечно. Мне еще никогда так сильно не хотелось показать себя, победить в честной борьбе и размазать соперников по дорожной пыли. Причем именно Вузи и хотелось раскатать больше всего. Хотелось показать ему, что он далеко не самый крутой здесь, что не имеет права считать меня отбросом и говорить со мной как с тупой деревенщиной. Но я не злился, нет. Я был счастлив. Я как никогда прежде обожал Округ Рэд, с его полуденным солнцем, соснами, чушью по радио, брошенными в чаще разбитыми тачками, следами Йети и всем остальным. Я был счастлив. Я выиграл. На финише я был один как перст. Только через несколько минут на лесопилку приехал Вузи на своей розовой "Фортуне". Он и ехал так, как выглядел, аккуратно и деликатно, быстро, но вдумчиво. Будто не в гонке участвовал, а развозил по центру города хрусталь скоростной доставкой. На его тачке не было ни царапины, в то время как на капоте моей машины вполне можно было коптить колбасу. Ну и что? Я выиграл. И кроме нас с Вузи (ну и его девки) никто до финишной черты и вовсе не добрался. На лесопилке мощные, таки и не спиленные сосны закрывали землю от солнца, и было не так жарко. Мы стояли в широком коридоре из штабелей многовековых стволов. Девчонка, больше похожая на школьницу, молча подала мне пачку стодолларовых и снова приклеилась к локтю Вузи, внимательно поглядывая на меня под стеклами очков. А Вузи смотрел на пару метров правее, чем я, и говорил. Я бы слушал его одновременно деловые и нежные речи вечно, но именно тогда ко мне в голову закралась догадка, что он меня действительно не видит. Мысль, что Вузи - слепой, казалось идиотской, как и мысль, что эта очкастая девка так хорошо водит, что выигрывает гонки для своего босса. - Ты ездишь со вкусом, Карл Джонсон. И я никогда не против проиграть парню, который отдает всего себя и не боится ходить по самому краю. Я человек, который отвечает за свои слова и действия. - Ну... Когда копы охотятся за твоей задницей, хочешь-не хочешь научишься ловко удирать, - я осознавал, что нихрена не понимаю смысла его слов. Эти чертовы китайцы вечно закапывают смысл подальше от поверхности. И, чтобы понять значение их слов, необходимо либо быстро соображать, либо пытаться осмысливать всю их речь целиком, не отдельные фразы. Узкоглазые, они такие. Никогда прямо не скажут. Мои слова были как-то некстати. Я ясно почувствовал, что я и впрямь не ровня ему. Он умный. Да, именно умный, плетет кружева из слов и вкладывает в них какое-то значение. А я - тупой нигер, исполнитель с Грув Стрит, понимаю, только когда говорят прямо. А еще лучше понимаю, когда орут и размахивают оружием. И если я и скажу что-то остроумное, то это будет круто звучать только в компании таких же псов, как и я. А вот Вузи, он не такой. Это я, придурок, сначала разозлился, что он говорит со мной как с тупым, а теперь оказываюсь недостаточно умным для разговора с ним. И чувствую себя неловко. - Слушай, нам лучше убраться подальше отсюда, пока не нагрянули копы. Местным блюстителям порядка почему-то не по душе наш благородный спорт. - Да, точно. Так и сделаю. - Ладно. Мне пора... Хм, знаешь, что? Если окажешься в Сан-Фиерро, позвони мне. Может, я помогу тебе организовать какой-нибудь бизнес. Ну и ты мне сможешь помочь, - он вытащил словно из воздуха визитку и протянул мне. Я взял ее, проведя пальцами пару сантиметров по его гладкой коже. - Да, хорошо. Издалека, сначала неразличимые в стрекоте цикад, донеслись сирены. Вузи опасливо оглянулся, окончательно меня запутав. - Оу, кажется, пришло время проснуться. Приятно было познакомиться, - он по-приятельски взмахнул рукой, чуть не попав мне по носу. * А потом он исчез. Вполне закономерно. Ему не место в лесах. Вузи совершенно вылетел у меня из головы, задержавшись там совсем ненадолго. В то время Каталина вовсю выедала мне мозг, Цезарю постоянно было что-то от меня надо, деньги утекали как вода, чтобы подзаработать, я взялся перегонять фуры... А еще я участвовал в гонках, но Вузи на них больше не встречал. Я бездарно посеял его визитку где-то в Паноптиконе, и уже вполне можно было сказать с уверенностью, что Вузи больше никогда не появится в моей жизни. Но я перебрался в Сан-Фиерро. Вместе с Цезарем, Кендл и тут же по приезде куда-то смывшимся Правдой. Ну ты помнишь, холмс, я рассказывал про цветы в волосах, Вудсток, свободную любовь и прочую ерунду? Да, все было именно так. Цезарь, со сбитым дождем оперением, притихший и как никогда преданный, затаился рядом; мы снова в Сосне Ангела, залегли на крошащейся бетонной крыше деревенской забегаловки, я держу фотокамеру и вижу в объективе незнакомых серьезных парней. И Райдера. Ублюдка, которого я считал лучшим другом. А он использовал меня. И потом кинул. И вот, ничего. Ходит теперь точно такой же как раньше, ничуть не изменился. Та же расслабленная походка, ссутуленная спина в старой зеленой ветровке, резковатые движения наркомана-ищейки, когда он оборачивается и осматривается, почувствовав, должно быть, своим песьим чутьем таящуюся опасность. Но он не видит меня. Возможно, был бы без кепки - заметил бы. Но нет. Он такой же, каким я его помню: большие темные очки и здоровенный черный козырек, скрывающий лицо. И тому балласу, что приехал с ним в одной машине, Райдер наверняка по дороге втирал те же самые бредни, которыми когда-то забивал голову мне. Те же обкуренные истории, приправленные павлиньей гордостью, детской обидчивостью и десятками убойных фразочек. Да, он умел очень метко и емко охарактеризовать любую ситуацию, этот Райдер. Он вечно меня подкалывал на счет того, как хреново я вожу и как плохо выгляжу. "Чувак, ты как дитя малое", - я не раз говорил ему эту фразу. И я чувствую ее сейчас, получая уже неоспоримые доказательства его предательства. И мне ужасно обидно и больно от этого. И Сан-Фиерро делает эту боль еще более пронзительной и какой-то по-вечернему безутешной, когда я возвращаюсь в него. Возвращаюсь и падаю в городскую туманную пелену, словно в объятья, еду в его самое сердце. К Кэти. Везу ее на очередное свидание, а потом в первый раз трахаю эту девчонку в ее красивом доме на высоком обрыве Океанских Квартир. А после она, глупая, болтает без умолку, целует меня и шепчет, что давно уже догадалась, что я - преступник. Но также она знает, что я люблю ее, и поэтому ей совершенно не страшно. И она поможет мне, если меня или кого-нибудь из моих друзей изрешетят пулями. Никакой полиции, никаких протоколов. Кэти подлечит и выведет через служебный вход. А я понимаю, что устами Кэти со мной говорит Сан-Фиерро. Я на всякий случай говорю Кэти, чтобы она помалкивала, и ухожу от нее под утро. Улицы встречают меня голубым рассветом и ведут в Доэрти. Я собираюсь встретиться с Цезарем, чтобы решить, что нам теперь делать и как прижать этого крысеныша Райдера. Я приезжаю и вхожу торопливо в гараж, под безжалостный белый свет позвякивающих люминесцентных ламп, я пинаю носками кроссовок комочки невесомой пыли. Слышу, как Цезарь довольно посмеивается в той подсобке, что гордо именуется у нас кабинетом, говорит с кем-то, я уже вижу его в дверном проеме, облокотившегося на стол и улыбающегося. И врываюсь в кабинет, забыв притормозить для вежливости, тут же говорю Цезарю что-то, сразу же стирающееся из памяти... Потому что вижу перед собой Вузи. Он поворачивается в мою сторону, и у меня уже не остается никаких сомнений. Он не видит меня. Он понятия не имеет, как я выгляжу. Он слепой, твою мать. Так какого же черта, а? Как он вычислил нас в этом городе? На окраине, в разваливающемся гараже. И как он попал сюда, и почему они с Цезарем вовсю любезничают... Но не так уж все это было важно. Потому что от звука его голоса у меня все внутри перевернулось. В один момент застыло, затормозило на мгновение, но лишь для того, чтобы рвануться вперед с новой силой. Чтобы взорваться, заляпать стены подсобки темно-красным, окружить Вузи со всех сторон. Сделать все для него, защитить от сотен врагов, перебить для него полгорода. Найти для него иголку, затерянную где-то в пшеничном поле... И это только лишь потому, что он слепой. И потому, что его голос мне нравится просто до одури. И красивый он. Слишком, господи, слишком красивый. Идеальный. Проклятье, что сделал со мной этот инфантильный город? Чертов Сан-Фиерро так губительно на меня повлиял. Это все эти чистые, грустно улыбающиеся улицы, подталкивающие в спину, говорящие тихонько нараспев "All You Need Is Love", эти дожди, сбивающие листву, и запахи спелой пшеницы в ветре. Эти трамваи, едущие так быстро, никогда не останавливающиеся, несущиеся, словно кровь по венам, бьющие пульс ударами стальных колесных пар... Наверное, мне не помешали бы цветы в волосах в те дни. * После дождя над Сан-Фиерро вставала радуга. Листва деревьев блестела, как карамель, и пахла так же. Сан-Фиерро был самым прекрасным городом на земле. И все дороги его, чистые, свободные и ровные, вели только в один район. В Чайна-таун. Вузи дал мне денег, (конечно, не просто так, я решил для него пару проблем) и я купил квартиру в китайском квартале поблизости от его конторы. Я перебрался туда. И хоть дома я бывал не часто, обычно целые дни занимаясь разруливанием разных дел, когда я все-таки добирался туда, я, наверное, понимал, что значит любить по-настоящему. Так же, как меня любила Каталина - по-сумасшедшему, истерично и требовательно. Задыхаясь от непонятно откуда берущейся нежности и умирая от счастья. Вузи иногда приходил ко мне. Но я редко бывал дома, а дождаться его было нереально. А времени у меня всегда не хватало. В смысле, не хватало времени на работу, на контролирование Джиззи, Ти-Боуна и Торено, на игрушки Зеро, на слежку за наркоканалом Смоука, на нескончаемые просьбы Цезаря и проблемы Кендл, которые она то и дело создавала из воздуха. Но времени на Вузи мне хватало всегда. В любой момент я мог заявиться к нему в контору. И, когда он бывал свободен, мы играли с ним в видеоигры. Я все пытался понять, как так получается, что он меня все время побеждает. Он лишь смеялся, словно показывая мне каждый раз один и тот же, для него очевидный, карточный фокус. Он мухлевал, наверное, как-то. Вот только как... Он учил меня есть палочками. Он учил меня играть в мини-гольф. Он учил меня обращаться с катаной. Он прикасался ко мне, а для слепых это, как известно, значит гораздо больше, чем для всех остальных. Он говорил со мной, а мне казалось, что я его люблю. И в такие моменты оставалось только дождаться, пока все его прихвостни и коллеги выметутся, пока он их всех отправит по разным делам, отпустит, попросит уйти. Дождаться, пока мы останемся с ним наедине. И тогда все. Сан-Фиерро, ты любишь меня, верно? Он ответит тихонько "Да" и тряхнет головой, засыпая пол лепестками цветов, снимет очки. А я уже целую его, вжимая в ближайшую стену, покрытую китайским шелком. И смотрю на него, такого спокойного и безумно красивого, с белесо-голубыми зрачками под неплотно закрытыми светлыми веками, чуть запыхавшегося и на выдохе называющего мое имя. Я люблю его. Тягаю его по всей комнате, по диванам, столу, стенам и полу. Он легкий, словно кошка, кости у него тонкие. В моменты затишья он проводит кончиками пальцев по моему лицу. Он говорит, что ему не нужно видеть, чтобы знать меня, ведь он слепой, а не глупый. Он пропускает мои волосы между пальцами и прижимается носом к моему уху, говорит мне что-то на китайском. Что-то, чего я никогда не узнаю... И как мы только до этого докатились? Впрочем, к черту. На то это и Сан-Фиерро, чтобы любить кого душе угодно, чтобы не стыдиться своих желаний и не бежать от самих себя. Свободная любовь, нигер, ты знаешь, что это? Все началось с того дня, когда я впервые пришел в его контору. Когда впервые остался с ним наедине и не смог удержаться от того, чтобы помахать рукой у него перед лицом. Он не подал вида. Говорил все так же невозмутимо, хотя наверняка почувствовал движение воздуха. Я не мог ничего с собой поделать. Он мне нравился. С каждой секундой все больше. И, наверное, мне было даже не то чтобы жалко его, просто... Я испытывал те смешанные чувства, которые всегда накатывают, когда проходишь мимо инвалида. Немного неловко и так и хочется чем-то помочь. Хочется открыть перед ним дверь машины, хочется оттолкнуть с его пути какого-нибудь зазевавшегося прохожего. Хочется, черт возьми, взять его за руку и осторожно вести, так же, как это делают его подружки. Я так и не понял, в чем была изначальная причина того, что он, поехав на важную разборку, позвал с собой только меня. У него ведь было достаточно людей, а меня он, можно сказать, не знал... Черт его разберет. Может, он предчувствовал, что что-то пойдет не так? Но, в таком случае, это было совсем глупо с его стороны, он ведь не мог знать тогда, хорошо ли я стреляю и вообще, не сбегу ли я, бросив его там. Я понял, что никогда уже никуда не убегу, в тот момент, когда он в переулке врезался в стену и упал. Это было слишком. Я за секунду возненавидел красные кирпичные стены. А Вузи быстро поднялся, смущенно пробормотал что-то и пошел дальше. А я чуть позади последовал за ним, доставая и заряжая оружие, потому что издали увидел огонь и последствия перестрелки. Вузи... Черт подери, в том тупике, среди покореженного железа взорванных автомобилей и асфальта, усыпанного гильзами, Вузи наступил на еще шевелящееся тело и стал извиняться. Проклятье... Ну а потом я выводил его из узких запутанных переулков, отстреливаясь от вьетнамцев и тихо матерясь про себя, когда Вузи в очередной раз лез под мои же пули. Но бояться, в общем-то, было нечего. Его везение, как и мое, никогда ему не изменяло. Хотя без меня он все-таки не выбрался бы. Когда мы оторвались от погони, я привез его в безопасное место. Остановил свою разбитую тачку у дверей его конторы. Вузи сидел рядом, все еще немного испуганный, встрепанный, с черной полосой сажи на щеке и порванным воротом рубашки. Он говорил что-то про то, что заплатит мне позже за эту услугу. Он не понимал, что мы стоим уже на нужном месте. Он попросил отвезти его домой, потому что он устал. А я... Я не знаю, что нашло на меня в тот момент. Просто Вузи был рядом, не тот уверенный в себе и самодостаточный парень, что свысока говорил со мной перед лесной гонкой, а совершенно другой. Не то чтобы беспомощный, но ужасно слабый по сравнению со мной. Помятый, обжегшийся пороховым огнем и печальный. И он, это было такое странное ощущение, я чувствовал, что он в моих руках, я за него отвечаю. Да, у него в банде есть люди, но только я один способен действительно защитить его. От той опасности, с которой никому, кроме меня, не справиться. Просто потому, что я самый сильный. Да, Вузи выглядит умным, хитрым и влиятельным. Идеальным. Он красиво говорит и держит удачу на короткой привязи. Он умеет вести дела с людьми, "избегая ненужного насилия", он умеет водить и стрелять, но все это... Черт, все это действует только в условиях цивилизации. Только в дорогих и шикарных машинах, только когда его под руку держит красотка и когда есть рядом кто-то, кто побудет его глазами. Ведь без зрения, как ни крути, невозможно быть гангстером. Когда он останется один, впрочем, с его-то умением общаться с людьми, это вряд ли произойдет, но все-таки. Если он окажется в опасности, то не справится сам и погибнет. Погибнет такой замечательный, вежливый и красивый умник. Он не сможет сам. И несмотря на все его таланты, он сломанный. Сломанный и потраченный с самого начала. И я не смогу уже его оставить. В тот момент, когда мы сидели в изрешеченной пулями тачке у дверей его конторы, в моей голове, конечно же, не было вышеперечисленных мыслей. Тогда все это пронеслось как порыв ветра. Я достал из бардачка платок и провел по его щеке, стирая грязь. Вузи чуть удивленно дернулся и повернулся ко мне. - Я что, ранен? - Нет. Все в порядке. Мы на месте. - О, правда? Спасибо, Карл. Я пойду тогда, мне нужно с этим разобраться. - Да, конечно. Вузи неожиданно поднял руку и поймал мою, осторожно провел пальцами по моей коже. Не дольше пары секунд, но черт возьми... А потом он кашлянул и вышел из машины. - Эй, Вузи. - Да? - Я заеду завтра, a'ight? * Конечно, мне, по большому счету, было глубоко наплевать на все эти китайско-вьетнамские разборки и сотрудничества. Эти группировки, различающиеся только длиной названий, были для меня на одно лицо. А их было много, этих банд, да. Возможно, еще и поэтому Сан-Фиерро был таким чистым и неприступным. Китайцы были вечно заняты друг другом и почти не высовывались, а инфантильные Сан-Фиерро Рифа только и делали, что шлялись компаниями по улицам, добавляя городу уютного очарования своими бирюзовыми повязками, подтяжками и шляпами-котелками. Забавные, мирные, вечно пьяненькие ребята. Единственным из них, кого я убил, был этот ублюдок Ти-Боун. Я хотел помогать Вузи, только и всего. Не мог за ним не присматривать. Я бы делал это и бесплатно, но он платил мне, и весьма неплохо. И я чуть ли не каждый день заглядывал к нему и получал от него какие-нибудь задания. Впрочем, чаще я сам их себе придумывал. Может, я для того и занимался всеми делами Вузи, чтобы их как можно скорей не осталось? Да, именно поэтому я решал проблемы этого хрена Ран Фа Ли, или как там его. Чтобы Вузи мог с уверенностью, а может быть, даже и с гордостью, говорить, что "может, Карл и не из триад, но он мой личный друг, которому можно доверить любое дело". Возможно, я ошибаюсь на счет этого, но... Черт. Вузи становился все ближе. С каждым днем он со все более беспомощным видом поворачивался в мою сторону, почувствовав, что я пришел, даже когда я еще не сказал ни слова. Он доверял мне. Впрочем, он доверился мне на все сто процентов уже с момента нашей первой совместной миссии. Я понятия не имею, почему. Но я сразу же стал его, в каком-то смысле, поводырем. Наверное, я помешался немного, раз как идиот провел не один десяток туманных ночей, переплывая снова и снова холодную и глубокую портовую бухту. И почему? Да просто потому, что Вузи это было нужно. Он сказал, что я должен уметь хорошо плавать и задерживать дыхание на несколько минут, чтобы выполнить для него одно серьезное задание. Перспектива была невеселой и, как мне по началу показалось, невыполнимой. Ночью проплыть под водой к охраняемому во сто глаз кораблю, избежав света прожекторов и патрулирующих катеров, набитых вьетнамскими гангстерами. Вторая часть задания была уже знакомее, но все равно оставалась очень опасной и сложной. И почему я только пошел на это? Ладно, я знаю, почему. Потому что Вузи "признался", наконец, что не видит и при всем желании не сможет провернуть это дело сам. А послать кого-либо другого - значит послать на смерть. Интересно, Вузи и впрямь думал, что я не знаю, что он слепой? Да нет, просто этот хитрец для официального раскрытия сего факта выбрал самый удачный момент, чтобы надавить на мою жалость и чувство долга. Что ж, делать было нечего. Уютные вечера в компании Вузи, гроз за окном, зеленого чая и видеоигр сменились пробирающим до костей, бесконечным ночным и туманным холодом морской воды, скользкими медузами, обвивающими ноги и постоянной резью в глазах. Я не мог тренироваться днем, потому что этот сукин сын Джиззи-Би использовал меня по полной программе, гоняя с утра до вечера туда-сюда по городу в целях присмотра за его шлюхами. Джиззи ужасно меня раздражал. Как и обкуренные Джетро и Дуэйн, и Зеро с его мудацкими проблемами, и Цезарь с его погонями, и даже Кендл. Меня раздражало и злило все, что отрывало меня от бухты Пасхи. Я и бухту ненавидел, но к ней шел с неизменным торопливым желанием поплавать и понырять в этой гребаной ледяной воде. И все это потому, что именно вода и развитый объем легких стояли непроходимой стеной между мной и тем, чего я действительно хотел. А хотел я валяться на диване подле Вузи и пялиться на него, благо он не видит. Но это было возможно только после того, как я буду готов выполнить это чертово задание. Конечно, я мог выкроить время и прийти к Вузи просто так, растолкать его и подтащить к приставке, поиграть с ним, поболтать, поесть суши. Но я знал, что, выждав для вежливости минут двадцать, он все-таки спросит, как у меня обстоят дела с подготовкой. И тогда останется только провалиться сквозь землю. И провалиться еще глубже, когда он начнет говорить о том, сколько заплатит мне. Ну уж нет. Я понял, что скучаю по нему. Это случилось однажды на рассвете. Я сидел на скалистом песчаном островке посреди залива, восстанавливал дыхание и смотрел на готовящееся выползти из-за горизонта солнце. В такие моменты бывает ужасно холодно. Просто смертельно. Особенно когда ты мокрый настолько, что не просыхаешь несколько часов после выхода на берег. И когда кожа на ладонях вспухла от влажности. И когда эта проклятая вода, имеющая привкус металлической пыли, осела в легких и не желает оттуда выбираться, сколько не кашляй. Так вот, мне было холодно. Я стучал зубами и думал, получу ли я в результате всего этого воспаление легких или нет. Мне пришло вдруг в голову, что я никогда не болел. Я, конечно, бывал в больницах, и не раз, но только когда имел ранения. Я всегда был сильным. Сильнее всех. А значит, я и сейчас справлюсь. Да вот прямо сейчас возьму и переплыву залив с одного берега на другой. А потом поеду домой, пошлю Цезаря куда подальше, выключу мобильный и отосплюсь. А вечером... Вечером поеду к Вузи и скажу ему, что готов. Ко всему. И чтобы он еще больше оценил мой подвиг, расскажу ему эту историю из своего беспорточного детства про напугавший меня презерватив на пляже Санта Мария. И пусть только попробует потом... Попробует что? Не ценить меня? Он ценит. Уважает. Доверяет. Платит... Так пусть попробует не любить меня. Я сидел перед рассветом и, не пытаясь согреться, хотел быть рядом с Вузи. Вот так глупо, да. Хотел защищать его и беречь. Делать для него невозможное и зарабатывать этим законное право находиться рядом с ним. Рядом с ним, а не посреди гребаного нигде. * Когда я успешно выполнил эту миссию, благодарности Вузи не было предела. Он долго заливался соловьем (хотя, скорее, желтоголовым корольком) про то, какой я хороший и надежный исполнитель, как я крут, что я гангстер холоден-как-лед и оказал большую услугу триадам и что вообще, Вузи таких молодцов как я еще не встречал... Мы сидели с ним вдвоем в его кабинете. На улице снова шумела гроза. По стеклам и карнизам гулко стучали дождевые капли. Сан-Фиерро содрогался под порывами океанского ветра и жался к окну. Заглядывал сквозь занавеску, пытался позвать меня так же, как он звал Цезаря, но мне было плевать. Я был счастлив. Счастлив, что мне не придется больше лезть по ночам в воду. Что теперь будет только тепло и уютно. Стараясь не расплескать ромашковый чай, я притянул сидящего рядом Вузи поближе к себе. Он не стал упираться. Все было естественно и закономерно. Да, немного стеснительно и неловко, но от мысли, что Вузи не то что не против, а даже хочет этого не меньше, чем я, у меня просто что-то ломалось внутри. Портилось. Но этот процесс был таким удивительным, таким приятным и нежным, что было не жалко. Мне подниматься туда, где горные облака, а Вузи спускаться на уровень грунта. Ничего, все в порядке. Вузи только застенчиво улыбался и прикасался ко мне. Что-то мурлыкал на своем языке и все уклонялся от моего лица. Но потом я все-таки поцеловал его, и это было... Черт. Я старый солдат и не знаю слов любви. Но знаешь, я понял, что такое Сан-Фиерро. Город сбывшихся надежд. Цветы в моих волосах так и не появились. Но зато с того момента я стал носить у себя в голове.

Глава под песню Brian Hyland – Sealed With A Kiss