На уровне грунта

Глава под песню Frank Sinatra - My way

Я хотел бы рвануть с тобой в Лас-Вентурас. Без багажа, без обязательств, без конечного адреса. Только ты, я и течение жизни. Только ломкие ленты шоссе, наматывающие проволочные круги вокруг мировых пустынь. Дорога будет долгой. До самого вечера. Только силуэты прерий и пегие камни среди чудовищно-цветущих кактусов на обочинах. Только наши глаза за солнцезащитными стеклами, наши руки, сплетающиеся на спящем ручном тормозе. Черное и белое, льняное и бархатное, западное и восточное, будто бы мы не созданы друг для друга. Я хотел бы рвануть с тобой в Лас-Вентурас. Чтоб закат перекатывался по твоему лицу, путаясь в дорожных столбах, и раскрашивал тебя в тигровые полосы. За окнами будет свистеть легкий ветер, который научил меня летать. Деревушки индейцев будут провожать нас мудрым и печальным прикладыванием кулака к груди. Под колесами твоей розовой Элегии будут перебирать копытами тысячи маленьких неутомимых лошадок. А ты будешь качать головой в такт Элвису. Элвис ждет нас там, впереди. Чтобы дать свой «Live in Las Vegas» и покинуть здание. Я хотел бы рвануть с тобой в Лас-Вентурас. Чтобы не было никакого Лос-Сантоса. Чтобы ты слепо нуждался во мне, как в псе-поводыре. А я бы безынтересно погибал от тоски, не услышав за день звона твоего любимого имени. Но я еду в Лас-Вентурас один. И хваленый яшмовый закат не так уж хорош, если ты не можешь его видеть. Если тебя нет рядом. Ведь ты уже там. Ты давным-давно в Лас-Вентурсе, хрен знает чем там заправляешь, играешь в мини-гольф и ведешь невидимую миру войну с итальянцами. И теперь тебе стало одиноко. Теперь у тебя начались проблемы. А когда у тебя начинаются проблемы, ты звонишь мне, как ни в чем ни бывало, и зовешь... Но в этот раз рискую не я своим разбитым сердцем. И ты не рискуешь своей свободой и независимостью. Тут на карту поставлено что-то другое. И мне бы хотелось знать, что. И я узнаю. Узнаю эти развилки, теннисные корты, дороги, дворы и улицы, как если бы родился на них. Я узнаю тебя, как только увижу. Ты и так чудишься мне в каждом встречном водителе. Ты видишься мне стоящим за каждым окном и сидящим на каждом поребрике... И я все еще люблю тебя. Я люблю тебя, меня не излечить от этого. Но за годы на летном поле я привык жить с этим. И не думай теперь, что я буду ментальничать с твоими чувствами, Вузи. Тебе бежать некуда. Разве что, кыш с этого континента, куда-нибудь на северо-запад. Я раньше не бывал в Лас-Вентурасе. Но сейчас, вместе с закатом подкатываясь к его подступам, понимаю, что мы родственники. Может, дальние, но одной серебристо-багряной крови. Я подъезжаю к нему по петлям и пестрым лентам окружного шоссе. По бездомным и одиноким пригородам. По тем, кого Лас-Вентурас, как заправская косматая рок-звезда, держит рядом, но не близко. На расстоянии песчаной полосы, раскрашенной рельсами, лачугами и билбордами. Эти окрестности, как непризнанные фан-клубы, просто стоят у того края, где пустынный лен перекрашивается казенным бархатом. Где начинаются ничем не отличающиеся, но совершенно иные по мироощущению улицы. Лас-Вентурас, мы с этим городом из одного теста. Лас-Вентурас лежит на скосе подпрыгивающей перед прыжком скопищем каменистых холмов и ныряющей в океан пустыни, как Куллинан, когда он был целым. Как настоящая звезда, что вечно сияла над Африкой, а потом, не в добрый час потревоженная ревом первых артиллерийских орудий, рухнула и угодила в земной разлом, ставший позже одной из шахт возле Претории. А в самой Южной из всех Африке всегда было пруд пруди европейцев, вывозивших все самое ценное. Они не скоро добрались до африканской звезды. Но как добрались, так тут же разрушили самый большой в мире полукилограммовый алмаз на составляющие. Одну звезду растащили на девять поменьше, прикрывшись профессионализмом своих полных благоговения и восхищения ювелиров. Готовые, пронумерованные Куллинаны были огранены со всеми почестями и расставлены по местам среди царских регалий Британской империи. А в шахтах Трансвааля еще долго, до тех самых пор, пока старушка Англия не растеряла все свои прекрасные колонии, говорили, что Куллинан, когда он был целым и лежал в угольной пыли, уже тогда был только осколком. Осколком очень крупного кристалла, который найден так и не был. Камень подобных размеров вряд ли удастся кому-то представить. Но я-то знаю. Теперь знаю. Что вместе с первыми кораблями чернокожих невольников, возможно даже в желудке одного из этих бравых, обреченных на вечный рабский труд ребят, была увезена из южной Африки самая большая звезда, какая только ступала на землю. Может быть, несколькими сотнями лет ранее, один очень похожий на меня парень, с такой же кожей, таким же рассудком и таким же мятежным сердцем, таща на руках оковы и с трудом распрямляя исполосованную спину, нес в налитых кровью глазах истинное сияние. Увозил его далеко от исторической родины. Только лишь для того, чтобы перенести на другой континент. Вот на этот, американский. И умереть здесь, спустя годы мучений и солнца. И оставить самый большой кристалл на свете там, где потом разросся, искрящийся лотосовой опухолью тот, кого назвали Лас-Вентурас. Кого построили по линейке и засадили рассадниками казино и фешенебельных отелей. И теперь я вхожу в этот город и понимаю, что мы с ним когда-то давно встречались. Когда-то плыли к неизведанным чужим берегам на одном корабле. Я в цепях, он — забросанный сеном и обрывками ниток парусиновой ткани. Мы расстались надолго. Берегли свои стяги и воевали на холодных улицах порознь. А теперь снова встретились. Мы не просто кореша, мы братья. Но никакого семейного воссоединения не предвидится. Нам не ужиться рядом. Мы, как конкурирующие за право жить виды, настроены друг против друга враждебно и собственнически. Он не очень рад мне, опасаясь за свое сияние и праздничное спокойствие горящих вывесок. Я не очень рад ему, потому что собираюсь обчистить его карманы. И я не только эти подземные хранилища с прорвами денег имею в виду. Я хочу себе свою звезду. Свою слепую, черно-мраморную, тигриную звезду, и ни одного из других девяти алмазов мне не надо. Я бросаю тачку на пороге в город. Я хочу пройтись, смело и по-кошачьи попялиться с утробным урчанием в остроконечные зрачки глаз этого дракона, что стережет принадлежащие мне сокровища. Я шагаю по улицам, что толстеют и богатеют на глазах. Они все выше, шире и удивительней, все ярче, все радужнее заполнены неторопливо прогуливающимися людьми. Каждый второй из которых Элвис. А каждый третий — из Крысиной стаи. Я иду среди них хозяйской походкой наглого гангстера, но чувствую себя немного неуютно одетым во все пустынное и все еще пропитанное песком и криками Калифорнийских кондоров. За годы полетов глаза у меня пожелтели и стали янтарно-зауженными. А между тем закат догорает, и сверху на него сваливается, окончательно подминая за горизонт, темная ночь. И чем упорнее ее прорезают городские огни и цветные витрины, тем ночь черней. Но она непроглядна только на первый взгляд привыкших к свету котов. Просто пустыня все еще не свыклась с тем, что на самом прекрасном ее участке, на уголке перед бесконечностью теперь всегда искрит электричество. Я иду, поглядывая на пролетающие мимо дорогие лимузины. В них проносятся холодные сердца, золотые волосы и горящие глаза одиноких хищников, перешедших на вегетарианскую диету. Затянувшихся в городскую мечту и сказку, попавших в сети и пропавших навсегда. Глотающих воздух невесомых, незаметных простуд с запахами бензина и теплых сквозняков, наполненных дорогими духами элитных скотобоен. Я поднимаю голову, придерживая ковбойскую шляпу. Город так светится, что звезд на небе не видно. Их мало, но это не беда. Ведь весь этот город — одна разросшаяся грибницей комета. Да и в каждом доме есть своя звезда, а то и не одна, поменьше, совсем пылинка, отколотая временем от того праотца-Куллинана. С севера города тянется долгий дым высоких труб. Они подгоняют бег седых, редких облаков. Немножко поддувает холодным ветром, но ровно настолько, чтобы никто не замерз, но всегда мог ощутить, что океан близко. Колышется нефтяным загустевшим зверем и тихо вздыхает, отдаваясь дрожью в паутине проводов. Я брожу по городу не так уж долго. Знакомство можно считать состоявшимся. Этот город настолько хорош, что безопасен. Улицы не знают меня и вполне дружелюбны, словно музейные экспонаты, ненавязчиво лезущие на глаза в надежде, что их осмотрят. На этих улицах и многоуровневых парковках можно не думать о том, что кто-то возьмет да и пальнет тебе в спину. Впрочем, город, в котором улицы холодны и жестоки, всегда был только один. Первый город. А этот - четвертый. Последний остров, где я не был. Последний оплот неизвестности. Ведомый как всегда необъяснимым чутьем, я нахожу в конце самой шикарной из всех главных улиц казино. То самое, «Четыре дракона». Пару секунд мнусь перед огромным золотым кольцом, обводящим вход. Но потом я вспоминаю, что я тут холоден как лед, умею летать и никто мной не владеет, и смело вхожу, тут же наталкиваясь на едва знакомых ребят в черных глухих костюмах. Все китайцы на одно лицо. Я узнаю Гуппи и молчаливо с ним здороваюсь. Он проводит меня мимо огромного бордово и золото-полутемного помещения, малооживленного и свободно заставленного рядами игровых автоматов и столами со скучающими крупье. Похоже, дела идут не слишком хорошо. И я не знаю, что значили все те мои мысли о мнимой свободе и независимости, потому что как только я увидел Вузи, все они рассыпались бетонной пылью. И разлетелись, как от печального вздоха по воздуху, оставив после себя светлячковые проблески. Вузи, ни капли не изменившийся, стоял посреди большого пустого зала. Очевидно, эту комнату еще не привели в подобающий вид, не заполнили гарнитуром. Впрочем, нужно ли там было что-то еще? Просто красно-алые и дождливо-серые бархатные стены, увитые бежевыми драконами из драгоценных, литых из фальшивого золота нитей. Декоративные колонны, просторные, по-мальдивски-бирюзовые и дымящиеся пузырями аквариумы по стенам, изначально вытертый до основания черный ковер на полу. Главной деталью было окно. Огромное, во всю стену, и такое сияющее, будто за ним не улица, а приближенные к самым стеклам звезды. Или просто сотни стоящих забором серебряных фосфорицидных ламп. Это окно было сплошь закрыто жалюзи, отчего белые полосы светились, словно лучи солнца. И на фоне всего этого невозможного, слепящего глаза сияния, я и увидел Вузи. Точно такого же, каким он был, когда мы, односторонне не предполагая, что прощаемся, прощались. Сердце у меня чуть-чуть сжалось. Совсем немножко. Просто так всегда бывает, когда смотришь на чью-то стоящую в просвете фигуру. Она кажется тоньше, стройнее и чище. Она кажется чем-то нездешним и посторонним. От этого твоя грешная, по другую сторону света жизнь кажется слишком несовершенной, чтобы прикоснуться к той, что цветет в клумбе фотонов. Вузи, похоже, злился на что-то. Вот они, его проблемы. Со сдержанностью индокитайского тигра, он носился по своей светлой двумерной клетке, прижимая к уху телефон и ругаясь. - Да какого хрена с вами все не так, люди?! - он спешно прошел в опасной близости от копающегося в дыре в полу рабочего, но не задел его. Я подумал, что он, должно быть, укомплектован невидимыми вибриссами, как у андской лисицы, иначе как он так ловко двигается? Как он вообще может так двигаться, с каждым движением отталкивая меня от края океана, от грани свободы, снова в слепой плен?.. Вузи. Ты фальшивка. Ты обманщик, малыш. Ты никакой художник. Ты объездчик лошадей. Ты объездчик лошадей, и я всегда буду твоей лошадкой, но поводья перекушены. И стремена спутаны. Там, в пустыне, меня увели цыгане, а правительственные научили летать... - Босс. СиДжей здесь, - мерно произнес Гуппи. Я не нуждался в представлении. Я ведь как пустыня. Я как Элвис, меня и так все знают, когда я выплываю на сцену, весь в белом и стразах. - Карл! - Вузи мигом растерял весь свой боевой настрой. Сделал шаг ко мне, но вряд ли от меня способны отразиться воздушные потоки. Вузи замер поднятой рукой для пожатия, чуть наклонившись в мою сторону. - Рад, что ты пришел, - и в его голосе не было ни радости, ни волнения. Было нетерпеливое дружелюбие, будто мы чужие друг другу, но связанные крепче двух соединившихся стекол, пилоты одного самолета. - Дааа... Вот, значит, чем ты занимался, - протянул я, ухватив его руку. И пусть только попробует. Я буду держать его лапку в своей столько, сколько захочу. Сколько потребуется, чтобы стать одной температуры и вспомнить все. Я действительно мотаю его холодную руку в своей непозволительно долго, изучая сколько на его мистической коже появилось новых микроскопических трещин и ожогов. А когда отпускаю, он не торопится ее убрать. - Да. Это настоящий кошмар. Если хочешь заработать язву желудка, просто открой казино Триад в городе, где всем рулит мафия, - у Вузи все движения расписаны, словно товарняки всей страны на одном переезде. Каждый взмах рукой, каждый крен в сторону и поворот головы, каждое коротко раскатанное по черному асфальту слово... Я чувствую, что уплываю и теряю свою свободу. Нет. Нет, она все еще со мной, но уже, слишком любящей ласковые прикосновения к своим ушам кошкой, ползет по рукавам его пиджака и мурлычет. - Мафиози пытаются давить на тебя? - я будто бы слышу себя со стороны. И будто бы вижу со стороны отчаянного и баламутного пса с Грув Стрит, что уже выхватывает из-за пояса свой мини-смг и угрожающе размахивает им перед людьми, путающими кошачьи цвета. - Да, - Вузи перебарщивает с тяжестью в голосе. Как-то слишком требующе помощи у него получается, и он, наверное, и сам замечает. Если бы он не был слепым, куда бы он дел глаза сейчас? Но он ничего не видит, и поэтому смело может развернуться, пройти в опасной близости от готового сорваться меня и направиться к незаметной барной стойке между двух колон. - Корпорации объединяются, их давление начинает ощущаться все сильнее. Мои игровые автоматы сломаны, работники запуганы... - Ну и кто за всем этим стоит? - я следую за ним на расстоянии вытянутой руки. И сейчас, только сейчас замечаю вдруг, что он... Выше меня? Какого хрена? - А? Ну... - Вузи мнется лишь секунду, чтобы закрепить тот факт, что это я спросил, а не он нажаловался. - В городе три мафиозных семьи, которые занимаются игорным бизнесом, и каждая из них имеет виды на казино Калигулы, во главу которого они поставили какого-то сумасшедшего адвоката. - Вузи со знанием дела шарит руками по стойке. Словно из ниоткуда достает бутылку виски, граненые голубые стаканы. А еще плошку со льдом, который начинает ловко ломать и раскладывать осколки. И каждого острого краешка он касается кончиками белых пальцев. И мне кажется, я чувствую холод, что испытывают эти ледышки. - Его утвердила либо одна семья, либо все сразу. - А ты не можешь откупиться от них? - задаю я не очень приятный, но закономерный вопрос. Пустыня и негодяй Торено многому меня научили. - Нет, - Вузи, до этого умилительно водивший рукой по воздуху в поисках чего-то неведомого, оборвал меня и немного оскорбленно замолк, выдерживая паузу, чтоб я понял, что ужасно неправ. Он оставил бесплодные поиски и всем корпусом повернулся ко мне. Это было забавно. Это все равно как если бы неспособный ходить спрашивал, горяча ли земля от пожаров. Мой тигриный обманщик. - В дополнение к местным властям, которым необходимо давать взятки, платить еще и каждому встречному? Я не собираюсь устраивать вспомогательный фонд помощи долбанным итальянцам и тратить попусту наши с тобой деньги! - он снял с бутылки пробку и направил горлышко на десяток сантиметров левее одного из стаканов. С молниеносной реакцией подскочил Гуппи и, не произведя ни малейшего шума, не позволил виски пролиться на пол. Но сладкие и горькие капли потекли по стеклянным краям и все-таки упали к ногам Вузи. - Наши с тобой? - осторожно переспросил я, прекрасно понимая, в какой скучный лес он направляется. - Да. Именно так. Я хочу, чтобы ты стал совладельцем нашего казино, - он взял стакан и подал его мне. Мои пальцы тут же пропитались спиртовой отдушкой, какой я вот в рот не брал уже черт знает сколько. Если я выпью, то сразу потеряю голову. Туда и дорога... Вузи деликатно мотнул головой в сторону и все-таки сказал. - В обмен на помощь на благо этого бизнеса. Я заглянул в стакан, где в голубых бережках плескалось полное прозрачных айсбергов померанцевое море. От одного запаха голова закружилась. Я глянул на стоящего в скрывающейся за четкостью линий нерешительности Вузи. Эта угольно-черная рубашка и сразу над ней, как лунный просвет — полоса слишком светлой кожи. Светлой и, должно быть, такой нежной. Неподвластной никаким лезвиям и зубам, потому что существуют на свете вещи, слишком красивые для уничтожения. Вот он, например... Я с оглядкой понимаю, что именно бесконечно мудрая и глубинно-седая пустыня, что теперь всегда маячит за моим плечом, именно она, коварная, делает Вузи еще лучше в моих глазах. Я прекрасно понимаю, что у него на уме. Я понимаю, что снова влюбиться в него будет непростительно глупо... Нет, я не сделаю этого. Но если я не узнаю, какими теперь, после того, как я побывал в пустыне, умер от жажды и воскрес в воскресенье, какими после всего этого стали его глаза и волосы... И сгибы его локтей. И ломкие клетки запястий, в которые безнадежно бьются десятки синеватых птичек. И по каким рекам течет его дыхание, когда я сплю. Если я не узнаю, то все будет зря. Я родился на свет не для того, чтобы потерять его... - Что скажешь, партнер? - спросил Вузи, не очень метко поднимая свой стаканчик для соприкосновения краями. - Скажу, что мы договорились, - стоило мне плюнуть на все и поднести стакан ко рту, как в дверь ввалился какой-то триадный прихвостень. - Босс! Парни нашли тех уродов, что пытались сорвать нашу доставку. Мы поймали одного из них! - Избавьтесь от него, - дернув плечом, произнес Вузи ледяным голосом. - Эй, постойте, подождите, у меня идея, - все. Я ввязался в дело и теперь это моя территория. Где я, наученный сотнями уличных школ, прекрасно знаю, как охлаждать чужие неблагородные порывы. Раз я снова нужен Вузи, то я буду нужен и важен как никогда. - Кто бы за этим ни стоял, мы должны показать им, что они связались не с клоунами, а с настояаащими психопатами, - идея родилась в голове быстро, будто я всегда только об этом и думал. - Привяжи его к капоту, пусть немного попотеет. Я скоро буду. Парень убежал, похоже, мигом поверив, что появился новый босс. А я, одним глотком все выпив, медвежьим рывком подошел к Вузи. Так близко и стремительно, что тут и слепоглухонемой занервничал бы. И плевать, что Гуппи стоит рядом. Я ведь сделал это, чтобы поставить стакан на стол позади спины Вузи. Для этого и еще для того, чтобы взглянуть на него как никогда близко. Чтобы опалить его своим подожженным дыханием и яростной доблестью своей новой летающей силы. Вузи почтительно склонил голову и повелся в сторону. Я увидел, что хотел. Что вот так, близко и сбоку, он хорош, как ангел. - Посмотрим, сможем ли мы его разговорить, - слегка усмехнувшись, я пошел к выходу. - Это мой Карл, - спокойно и даже весело. И даже без малейшего опасения за свою дальнейшую жизнь, честь и свободу. Немножко печально. Но с примирением с собственной участью. На этом свете ему никуда от меня не деться. * Кетчуп на крыле. Это как немного крови на бампере. Немного костной пыли под передним сиденьем. Будто произошла авария. Прямо перед как всегда слишком ярким рассветом, с головой накрывающим еще спящий город. Если Лас-Вентурас и спит когда-либо, то только ранним утром. Когда немного прохладно, и обратно под крыло пустыни уползает невидимый песочный туман, только на пару часов способный вновь почувствовать себя хозяином этих засаженных пальмами и платиной пустошей. Пустыня приветливо кивает мне из-за крыш домов, спрашивая далеким силуэтом кондора, не забыл ли я еще про нее. Я мысленно отдаю ей честь и напоминаю, что расстались мы несколько часов назад. Но да. Я почти забыл. У меня теперь другие горизонты. На крыле розово-бордового кабриолета размазано немного кетчупа. Методом лиофилизации написано несколько похоронок томатным воробьиным полям. А прародиной кетчупа является, как известно, Китай. И мне хочется поведать об этом итальянцу, которого я катаю на капоте по пустым утренним улицам. Эти котята-итальянцы все как один. С шоколадными глазами и танжериновой кожей. Я не много имел дел с итальянцами, но этого Джонни мне хватит с избытком, чтобы понять, какие они. Какие милые и храбрые маленькие львята. Мелковатые, суетные и забавные. Даже на переделе страха и ужаса, когда ум уже заходит за разум, продолжают с квохчущим акцентом произносить свои впитанные в кровь остроумные слова и веселые проклятья. Или все-таки это только Джонни такой? Возможно, этот Джонни не очень красивый, но ему однозначно удалось захватить в черты своего как у птицы крапленого лица все подпольно-сицилийское, что было на том острове. Разбойничья у него мордашка. По-бандитски не очень выверенная природой, будто высыпавшаяся через прореху из мешка с чудесами света. Именно такие, как этот Джонни, скидывали в колодцы не желавших платить дань крестьян, а потом прыгали туда сами. А теперь пегое от ужаса лицо Джонни в нескольких десятках сантиметров от моего. Его тонкие запястья привязаны к металлическим рамам лобового стекла. Не просто привязаны, а намертво прикручены проволокой. И эти цинковые змейки уже разодрали и кожу, и мышцы, и теперь катаются словно на коньках по сухожилиям и костям. Стекло заливается кровью, но Джонни на то и есть истинный мафиози, чтобы не придавать этому значения. А продолжать вопить: «Это дерьмо не пугает меня, жопа!», «Считай, что ты труп! Труп! Труп, парень! О, Дева Мария!», «Оу, помедленнее, помедленнее, ради Бога!», «Я все равно ничего не скажу...» Я могу видеть его лицо совсем близко. Я могу видеть, что кроме естественного, рефлекторного страха его ничто не способно пробрать. Он не постесняется принять ни унижение, ни боль, ни грубость. Такие птички не раскалываются на допросах. Они остаются верными до конца, доказывая всей этой Америке, что стоят неоценимо много. День входит в свои права, и на улицах становится людно. Мы вынуждены скрыться в чадящем битумом аэропорту. Все ворота всех летных полей отныне и навсегда для меня открыты. Мы катаемся на запредельных скоростях по взлетным полосам. Я прицепил бы Джонни и на нос своего Воздушного Поезда, если бы это не убило его. Это вообще забавно, ведь если он умрет, все будет кончено. Он, наверно, и сам это понимает, и поэтому не особо боится, а лишь как-то наигранно кричит и выгибается на капоте, словно выброшенная на берег ламантина. Я ловлю себя на мысли, что мне нравится его рубашка, пропитанная у рукавов кетчупом. И мне нравятся его волосы, чернее чем у Вузи черные, и, несмотря на весь треплющий их ветер, все еще зачесанные назад. И с благородными стрелками седины, что имеет плохую привычку пробиваться к двадцати годам. И хоть Джонни можно назвать дерганым, неровным и весьма далеким от образца порядочного гангстера, мне очень нравится его южноитальянская вольность. И мне почему-то нравится его голос и то, какие беспочвенные угрозы он им выдвигает. И мне немножко жалко его. Поэтому, когда солнце уже вовсю печет, я останавливаю машину в тени самолетного ангара и присаживаюсь на измазанный раскаленный капот. Я никогда раньше не пытал людей. Да и эта пытка какая-то бестолковая и неправильная, ведь я не делаю ему больно напрямую, я пытаюсь его напугать, но он такой породы, что ничего не боится. Ничего его не берет. Даже после нескольких часов, он, совсем измученный и избитый, все еще полон сил и какого-то непонятного энтузиазма молодых солдат. Никогда мне этого не понять. Но он мне нравится. Я укладываюсь на капот рядом с ним и провожу ладонью по его изрезанному проволокой истончившемуся запястью. Он приходит в себя и, как ни в чем ни бывало, продолжает засыпать меня необидными проклятиями, будто поздравлениями с днем рождения. И меня посещает мысль, что я мог бы его отпустить. Его, эту храбрую, благородно и глупо смелую птичку, которая достойна большего. Я смотрю в бледное лицо Джонни. Янтарь с янтарем, почти одинаковый. Он щурит глаза. Он может назвать меня садистом, маньяком, может умолять не мучить его. Но у него вырываются только выверенные фразы, будто он запрограммирован. - Скажи мне хоть что-нибудь и не умрешь. Я позабочусь, чтоб тебя доставили в больницу. - Неужели ты думаешь, что я скажу тебе что-либо? Думаешь, твои уговоры подействуют, придурок? Я сощуриваю глаза ему в ответ и рывком зарываю проволочные путы на одной руке. Он испуганно дергается и тут же освобождает руку, притягивая к перепачканной кровью и копотью груди. Так будет только страшнее. Зачем вообще я теряю время? Я рожден во второй раз, чтобы летать. Летать всегда в одиночестве, но иногда кого-то можно захватить с собой. Поэтому я ловко поднимаюсь с капота и иду заводить машину. А после выбираю нужный угол и несусь к самолетному трамплину в желтых полосах, взмываю в воздух так стремительно, тяжело и сильно, как ни на одном самолете не получится. Все-таки самолеты сглаживают чувство полета. Слегка тормозят, уплавняют ход и совсем не пугают. Другое дело нестись запущенным в бетонную стену камнем. Выпадать на несколько долгих секунд из чар пространства и притяжения и с жутким грохотом рухаться обратно на безразлично бурлящий асфальт. Эй, Джонни, как рука? - Моя семья заставит тебя заплатить за это! - Джонни по-волчьи рыдает на грани истерики. На последнем краю, где человеческий разум все еще заставляет затравленно биться сицилийское затуманенное сердце, но уже не руководит ни помыслами, ни желаниями. Джонни разрушен до основания. А мог бы стать порядочным гангстером. Но не сложилось. - Какая семья? - безразлично спрашиваю я, приподнимая за спутанные волосы его голову над треснувшим лобовым стеклом. - Семья Синдако, идиот! - Это все, что я хотел от тебя услышать. Привезя еле живого Джонни обратно в казино, я сурово сказал парням, чтобы те не переусердствовали. Вряд ли бы Джонни оправился. Это все пустыня сделала меня таким. Я теперь чувствовал себя немного ответственным за отбираемую жизнь. Особенно если эта жизнь — не одна из сотен безликих силуэтов на улицах. * Дни потекли степенно и по-пустынному неторопливо. Будто бы дни не в городе казино и развлечений, а в уютном загородном доме на пересечении лесных просек. Этим и стал для меня просторный кабинет Вузи в «Четырех драконах». Основным мотивом этого был его голос. Когда он, смеясь, говорил: «Слушай, напасть на казино — это тебе не групповое изнасилование, это совсем другое дело...» И голос его был веселым и почти счастливым. Успокоенным и нашедшим среди волн свое место, потому что никто никогда больше не причинит ему вреда. Ведь я отдам жизнь в первую очередь, чтобы защитить его. Он говорил: «Благородный звук попадания мяча в лунку» - и самурайским горделивым жестом закладывал клюшку для гольфа, словно катану, себе в воображаемые ножны. И он был невероятно красив в своей скромной несвободе, в своих безопасных пустых аквариумах. Вряд ли он чего-то боялся. Просто так было по правилам. По этим неписанным триадским правилам сидеть взаперти и наводить бесконечный порядок в своем черном медовом улье, не высовываться из китайского квартала и не выходить за рамки. Не выходить за рамки. Так он и поймал меня. Великий художник и комбинатор. Поймал в стройные строки медицинского шрифта, в чертежи поведения, архитектурного шпионажа и несения своего облаченного в кашемир тела таким образом, что я не мог ни единого неверного слова вставить в ровно бегущие по кругу титры. Я был связанным. Все, что я мог, — это быть его гангстером. Его псом. И мне должно было быть стыдно, что после всех пустынь я снова на это повелся. Но что я мог сделать? Что я мог сделать, кроме как сильнее чем нужно ударить его по плечу и сказать что-то бравое. «Расслабься, Вузи, я сделаю это... Я разберусь с этими дураками... Я достану нам взрывчатку... Я сделаю все для тебя. И мне не нужны твои деньги, все равно мне не на что их тратить в этом чудесном городе...» …А потом мы играем в покер. Действительно играем, я раздаю карты, Вузи берет свои и с напыщенным видом разглядывает. Я спрашиваю, что у него, а он, невозмутимо передернув плечами, отвечает: «Откуда мне знать? Посмотри и скажи мне». И как ни странно, во всем этом появляется смысл. Просто потому, что Вузи способен видеть то, чего нет. Эпоха видеоигр закончена. В карты я обыгрываю его вечер за вечером, и даже чувствую себя необъяснимо гордым. Это из-за его каждый раз искреннего негодования. «Это все ты, Карл. Ты приносишь мне неудачу». И в один из таких уютных вечеров в тишине, запахе новых игральных карт и виски, в комнату входит Гуппи с сообщением о поддельных фишках в нашем казино. Вузи ужасно злится, бьет кулаками по столу, так что карты разлетаются. И я даже начинаю сомневаться в том, что он ломает комедию. Моя рука увереннее, чем обычно, ближе и дольше ложится на его плечо. А он такой беззащитно теплый и хрупкий... Главное — продолжать корчить из себя гангстера. «Я со всем разберусь». И это мое желание совершенно искреннее. Главное — на прощание слегка толкнуть его в спину, точно зная, что он, пошатнувшись, так и замрет в этой позе до тех пор, пока я не хлопну дверью. Вузи начинает тем больше застывать подобным образом, чем больше я к нему прикасаюсь. Мне хочется его в свое распоряжение больше всего на свете. Но этот хитрец умудрился расставить вокруг себя эти тонкие картонные стены. Смести их мне ничего не стоит. Но тогда и сам Вузи пострадает. А если я готов уничтожить любого, кто стоит у него на пути, готов ли я пойти на самоубийство? Я путаюсь все больше. И это добавляет мне злости. Я иду и крушу целую фабрику. Одну из тех, что еще неделей ранее пускали седой дым над городом. Семья Синдако несет потери. Я почему-то вспоминаю про Джонни, которого по моему настоянию не зарыли в придорожном песке, а поместили в больницу. Я не знаю, почему я за него волнуюсь. Но я несколько раз справляюсь у нужных людей о его здоровье. И узнаю, что у него серьезные травмы. И что он еще очень не скоро сможет ходить, если вообще сможет. Что ж, Вузи, это все для тебя. Это и выпадающие из моих волос высохшие цветы. И так продолжается довольно долго. Так долго, что я начинаю теряться в себе и своих чувствах. Я правлю этим городом, трачу итальянцев направо и налево, забочусь о своем казино. Это действительно мое казино, уже официально после того, как Вузи дает мне подписать многостраничный контракт. Теперь он и Ран Фа Ли получают деньги, а я разгребаю уличное дерьмо, будто так и надо. Но у меня просто не хватает ума, чтобы что-то изменить. Я никогда не был художником. Я лишь грубая сила, ворочающая горы с пяти до семи, спасающаяся нещадной работой, а после, во сне на плече у подруги, на плече у невозможной индейско-негритянской красотки с немецкой фамилией, на плече храброй хозяйки всех медных и базальтовых гор, всех пустынь и прерий я вижу сны о весне и о Вузи. Барбара нравится мне больше всех, не в последнюю очередь тем, что она коп, и, раскрутив ее на любовь, я убил десяток зайцев. В первую нашу встречу посреди песчаной бури Барбара огорошила меня фразой «Я шериф города Эль-Квебрадос, в разводе, с двумя детьми, все еще интересуешься?» А через пару недель я уже играл с ее щенками в видеоигры, попутно задаваясь вопросом, почему в нашем штате так мало детей. Но вряд ли я был создан для семейной идиллии в Тьерра-Робада. Для меня там всегда за окном выли волки. Выли и звали в туман и в темноту, которой не нужно бояться. Я уходил и возвращался в Лас-Вентурас. И у меня ехала крыша от хождения по этому замкнутому кругу. Мне не хватало мозгов, хитрости и способностей к гибкой политике, чтобы повлиять на ситуацию. Чтобы изменить хоть что-то. В конце концов, я просто еще один невольник в цепях, хоть цепи эти оплетены золотым бархатом. Я просто невольник, зависимый от поворота головы и улыбки своего хозяина. И так уж задумано природой, что мне не суждено стать свободным. ...Пустыня по вечерам печально вздыхает и разочарованно говорит: «Я так и знала, что этим все кончится». Она жалостливо и осуждающе смотрит на меня печальными и глубокими темно-синими глазами со звездами, когда я вновь умудряюсь вырваться из своей бархатной неволи. Я возвращаюсь в Зеленые Луга. Я возвращаюсь урывками и ненадолго, чтобы выполнять какие-то на первый взгляд немыслимые задания для негодяя Торено и старого друга, невесть где пропадавшего все это время Правды. Правда как всегда смущает меня своим поведением и несет чушь с наветами шестидесятых и легким сквозь года ароматом полевых цветов. Торено как всегда элегантен, знаменит и опасен, бесшумно подкрадывается ко мне сзади и пугает до икоты. У нас теперь высокие отношения. Если Майк позвонит мне теперь, я просто пошлю его на хрен, сказав ему, что он всего лишь сучка. Ему теперь приходится лично выбираться в поля, чтобы добраться до моего сердца. Впрочем, он чувствует себя здесь как скорпион посреди барханов. Не пытаясь унять зевоту, мы медленно курим одну на двоих сигарету и обсуждаем национальную безопасность, сидя под разверстанным наизнанку ночным небом на старых ящиках в Зеленых Лугах. Торено мечтательно закидывает седую голову и снова философски уплывает, треплется черт знает о чем. А мне снова хочется его ударить, потому что его поручения всегда доставляют массу проблем. Но я слушаю его. Его или возню спящих орлов, составляющих пение ночи. И я вижу над нами звезды. Звезды или зеленоватые глаза Торено, которые всегда шли в одной упряжке с кометами. И мне даже хочется в редкие минуты взаимопонимания, отвечая на его «сынок», назвать его отцом, но это будет ужасно. Поэтому я просто останавливаюсь взглядом на изгибе его силуэта и молчу. И тихонько выражаю, что ценю все, что он для меня сделал. Ценю, но все было зря. Потому что и умеющих летать птиц могут окольцевать так, что им не сбежать. И мне хочется попросить Торено снова научить меня быть свободным. Это даже немножко получается, когда в одну из наших секретных ночей я готовлюсь сесть в кабину самолета, а Торено стоит рядом. Всего навсего гребаная звезда Торено, и ничего больше. Я замечаю у него на шее платок. Он как всегда в костюме, но, очевидно, предвидит пыльную бурю, поэтому леопардовый шелковый платок, как у немецких летчиков второй мировой, наготове. Я растерянно улыбаюсь ему, а Торено совсем едет крышей и посреди своей болтовни под покровом ночи, говорит, что я — Карл, а он ягуар. А потом гладит меня по голове и слегка притягивает к себе для отеческого объятия. Тут мне начинает казаться, что именно так уже давным-давно должно было быть. Я переступаю с ноги на ногу, таская его по песку, ведь я понятия не имею, пьян ли он, как всего-навсего правительственный агент, или под кайфом, как гребаный наркодилер. Но потом он как всегда уверенно отталкивает меня. Похлопывает по плечу, по спине, по груди, утирает слезу, как старый сумасшедший, и говорит, давай, сделай это для меня. И я много часов ползаю в десяти метрах над всем штатом, потому что выше уловят радары. Я проявляю чудеса мастерства полетов, все, чему я научился той ночью, все, во что верил в пустыне, — все стоит перед глазами в виде серебряных лунных затмений. На пегое, засыпанное душной песчаной бурей утро, я понимаю, что, скорей всего, мы с Торено просто надышались благовониями из закромов королей пейотов. Возвращение обратно на заброшенное летное поле происходит под сопровождение какой-то тихой, необъяснимо весенней, загнавшейся грусти и под яростную тоску Радио Икс. Я ясно вижу перед собой, что как бы я ни был близок с пустыней, даже она мной не владеет. Никто мной не владеет, кроме меня самого. Я вздыхаю, задаю себе курс в невольничье стойло и с тяжелой душой возвращаюсь в Лас-Вентурас, думая, как бы мне от всего этого сбежать, было бы куда. Я иду за очередной порцией безутешных невысказанных пререканий и нежностей в кабинет Вузи. Но наверное впервые его там не оказывается. И я тут же начинаю волноваться, мигом принимаясь грызть себя за то, что так ни разу и не объяснил Вузи, куда регулярно пропадаю по несколько пустынных дней. Запоздало я понимаю, что, возможно, заставил его страдать, что бросил, когда он зависим от меня, как от пса-поводыря в прямом смысле. Ведь иначе кто посмотрит его карты и скажет, что он проиграл? Я тревожно отправляюсь бродить по всем местам, где он может быть. Обхожу залы и заведения, даже звоню ему, но телефон у него выключен. И тогда в какой-то момент я останавливаюсь, пораженный медленным выстрелом. Сползаю по стене, как когда-то в диспетчерской вышке, и закрываю глаза руками, с единственным вопросом: «Где он? Если его не будет здесь, я умру.» И тут вспоминаю, что всегда ведет меня по коридорам превратностей гангстерской жизни. Я доверяюсь чутью. Так просто. Ноги послушно приносят меня в какую-то подсобку, где стоит темень. Где глухо пахнет подпортившейся китайской готовой едой и картонным крошевом. Сердце стучит сильнее. Шире открывает дверь. Света из полутемного зала совсем мало, но мне чудится, что я вижу сидящий силуэт посреди комнаты. - Вузи? - О, Карл, - со своими обычными интонациями, разве что слегка замешкавшимися, смущенными и потерянными. Голосом с другой планеты. А как еще говорить человеку, которого обнаружили сидящим в темноте? Он поднимается. Теперь я четко улавливаю его движения. - Ты мог бы хотя бы свет включить... - А? Мне показалось, что через это окно проходит достаточно света, - в комнате нет никакого окна, и он не может об этом не знать. Просто так и скажи, что тебе приятнее грустить и терзаться в темноте. Это всегда правильнее и безутешней делать в темноте. В той же темноте, в какой всегда растворяется твое сознание, независимо от времени суток. Так уж задумано природой, что кроту уютнее и спокойнее в вечном подземелье, откуда он родом, а не на сияющей свободой поверхности, красоту которой он все равно не в силах оценить. Меня не обманешь. Нет, только не теперь, только не моему слепому тигренку. Что-то мне подсказывает. Что-то самонадеянно-безошибочно определяет в моем горячем как лед сердце, почему Вузи ни с того ни с сего заседает не в своем кабинете, в компании мини-гольфа, виски, воображаемых катан и воображаемых рыбок в аквариумах. Я все знаю, фальшивый художник. Я делаю вид, что включаю свет. Мы остаемся в темноте. Я не собираюсь его обманывать. Он не может видеть, но он должен догадаться, как темнота все меняет. Как все сносит поездом под откос, как все сметает на своем пути. И в этой темноте, свыкаясь с ней, как с несовершенством этого мира, я вижу, что Вузи бледнее, чем обычно. Что он нервничает сильнее, сам открывая ворота крепости пустынным кочевникам-завоевателям. Он не зря забился в уютный паучий угол. Он не просто так тут тихонько мяукает в кромешном одиночестве. Может, он и слепой, но не глупый. Бархат этой прорезаемой всполохами крыльев плодовых мушек темноты осязаем. Вузи обязан его чувствовать и понимать его назначение. Его назначение — накрывать, успокаивать и утягивать в омут. Его назначение — уберечь это хитрое лисье сердечко от лишних встрясок. От того, что меня нет. От того, что я взял да и пропал без вести на несколько туманных дней. Черт возьми, нужно было раньше это сделать. Нужно было раньше догадаться, что все так просто. Вузи, это ведь не вынужденная мера, верно? Уж не собираешься ли ты встретить меня в той темноте, что окружает тебя всю твою прекрасную жизнь, только лишь потому, что ты испугался, что я брошу тебя в этом ярком городе на растерзание Синдако, Форелли, Леоне и прочим котам? Или только поэтому? Или еще и потому, что я Элвис. Что ни говори, я пустыня. И даже тебе, мой храбро размахивающий воображаемым дайсе предвестник рассвета, даже тебе от этого не сбежать. Этот город мой. Этот материк мой. И весь этот гребаный штат создан для того, чтобы я вращался в нем. Так значит и ты светишь для меня, мое холодное солнце. Ты такой умный. Ты не можешь этого не понять. И поэтому ты здесь, покорно ждешь меня в на все готовой темноте, из которой ты родом. Или я и здесь ошибаюсь? Или все в тысячу раз проще? Может быть, все завертелось в тот самый день, когда мы встретились среди жарких вековых темно-зеленых лесопилок, изрезанных хвоей и рваными цепями бензопил? Может быть, уже тогда. Ты все понял уже тогда. Тьма всегда была к тебе ближе и попустительски открывала тебе все тайны. Она запросто могла открыть тебе ту истину, о которой не знает даже пустыня Каменного Графства... Я закрываю дверь, делаю уверенный шаг вперед. Я не могу видеть в темноте, мы теперь на равных. Я закрываю глаза и вижу поблескивающего кристальным углем тигра. Он послушно опускает голову и снимает очки, прячет их в карман. И когда я целую его, я не помню себя. Когда я обнимаю его, расшвыривая по комнате весь тот хлам, что лежит на полу, гремящие ведра и какие-то валики, коробки и палки... В любом случае пыльная поверхность шаткого стола всегда была самой верной. И вот я узнаю, какая на ощупь его кожа. Ох, Торено, прости, никогда мне не бывать свободным, а только лишь светлой татью в ночи. Я узнаю, какой у Вузи длины ногти и сколько пуговиц на его рубашке. И сколько у него ребер. Каждое из двадцати четырех подвергается проверке на прочность, как вантовый мост. И теперь уж точно. Теперь железно и кварцево. Теперь все равно. Картонные стены настолько тонки, что в темноте не представляют собой преград. Я люблю его, а он меня, и ничто этого не изменит. И как бы сильно я ни заблуждался в причинах и следствиях, как бы не ошибался в истинной природе его поведения, я чувствую, что нашел его и себя. Чувствую, что мое место рядом с ним, в его темноте. В его голосе и в его желаниях. Просто потому, что у него их не остается. И у меня не остается. Теперь они у нас. Ведь мы одно целое. И мы вместе в Лас-Вентурасе. Я все преодолел на пути к своим звездам... Ну, почти все. - Эй, а ведь это замечательное место, - застегнув куртку и повернув козырьком набок бейсболку, я стряхиваю с себя сонно-счастливые лапы темноты и нашариваю на стене выключатель. - Да, здесь и будем планировать ограбление, - вместе с тьмой под вторжением света исчезает и все очарование и романтика. Впрочем, вернуть их нетрудно. Они теперь в относительно открытом доступе. В этой комнате, где мы будем планировать ограбление века. Если уж нам так нужна причина быть вместе, то я найду ее. Вузи, встрепанный и немного смущенный, сидит у стола, подпирая рукой голову. - А кого-нибудь еще позовем? - непривычно ласково интересуется он. Я ловлю его прячущуюся улыбку и улыбаюсь в ответ. Он не увидит, но это так просто. Не выдерживаю и подхожу к нему, провожу пальцами по черным волосам против роста. Он чуть отстраняется, но так и надо. - Нет, - просто говорю я, укрывая в голосе счастливое торжество. Счастливое торжество долгожданного сожжения всех неверных и ненадежных писем, словарей и книг моих мыслей, что мешали мне. Совсем как в Германии тридцать третьего, костер ярок и засыпает всю комнату ярким пеплом. - А мы не могли бы планировать в моем офисе? - Вузи не спорит, но разводит руками, будто спрашивая позволения выйти на улицу. Как же. У него в кабинете вечно кто-то толчется и свет не способен померкнуть. Я пока не готов пойти на такое. - Слушай, у нас должно быть секретное место для планирования дерьма вроде этого. Так положено, понимаешь? - Ясно, ясно, я понял, к чему ты ведешь... - он невозмутимо пытается вновь поднять разводные мосты и перестроить стены. Он пока просто не понял, что ничего не выйдет. Он пока не чувствует, что ему это больше не нужно этого делать. Я удерживаю спонтанное желание вновь прикоснуться к нему, чтобы почувствовать весь бархат, из которого он наспех сметан, и отступаю назад. - Итак, с чего начнем? - Думаю, мы должны составить план, - мне нравится, что он слепой. Нравится, что я могу смотреть на его рассеянное лицо сколько угодно. - Говоря о планах... У тебя есть чертежи здания казино Калигулы? - Ну... Нет. Думаю, мне нужно их достать, - я просто не могу оторвать глаз от него. Значит, не сколько угодно. Я очень медленно отпускаю его. - Получается, встреча переносится? - деловито осведомляется он, смотря белесыми безжизненными глазами выше моего плеча. - Встреча переносится, - я отступаю к двери, туда, где вновь начинает ощущаться забытое позвякивание монет в игровых автоматах. Перед выходом я ревниво выключаю свет, оставляя Вузи в голубоглазой тьме и легком трепетании крылышек цирковых дрозофил. Вряд ли он будет ждать меня здесь, как принцесса в башне. И я не знаю, хорошо ли все то, что произошло только что, потому что чувствую себя обманщиком и фальшивкой. Ну ничего. Я догадываюсь, что скоро станет легче и правильней. Все лучше с каждым днем. С каждым маленьким шагом к подземельям Калигулы, с каждым метром грунта земли, я все ближе к тому уровню, на котором все и закончится банальным «долго и счастливо». Путь долог. И я хочу растянуть это счастье подготовки к погружению. Так, чтобы мне показалось, что прошли десятки лет, ведь времена года в Золотом штате не меняются, а сутки летят быстро, словно подхваченные штормом мотыльки. Наверное, никогда еще ни одно ограбление не планировалось так тщательно. Чего я только ни делал, начиная диверсией на плотине Шермана и заканчивая штурмом правительственной базы. Но самым истрепавшим мне сердце и в итоге поднявшим на все вершины мира стал «Ключ к ее сердцу». Все началось в нашей с Вузи темноте. Свет горел, я разложил на стенде добытые планы казино, стараясь учитывать, что Вузи их не видит, старательно все разъяснял. На самом деле все это было немного странно. Вузи с вечно загадочной улыбкой почти не проявлял энтузиазма к ограблению, а лишь только деликатно и будто бы невзначай подталкивал меня к откапыванию новых трудностей и заданий для выполнения. Все дело держалось на моем желании провернуть что-то великое и моем желании побыть наедине рядом с Вузи в скромной надежде урвать кусочек его алмазного отблеска и стать мягче, ближе и теплей, чем трель соловья. Романтическая херня путала мою голову, но что поделать? Не в добрый час в наше пахнущее подгнившими сухофруктами логово заглянул Гуппи и увидел планы казино. Вузи невозмутимо назвал его первым рекрутом и разрешил остаться. Ничего удивительного в этом не было, Гуппи ведь считался его правой рукой. Мне пришлось примириться с его присутствием. Мне пришлось отправиться добывать Ключ к ее сердцу. Подобное задание было мне в новинку. Оно попахивало гнусным использованием и обманом чьих-то лучших чувств. Одно дело — всадить в какого-то придурка обойму, а совсем другое — врать, что любишь, и стамеской расколачивать на куски чье-то сердечко. Милли была симпатичной. Мне с детства злыми улицами внушалась истина, что белые европейские сучки с Вайнвуда не для меня. Много после я вполне успешно имел дело с Хеленой Ванкштейн, а эта крошка была белее снега, но с ней было ужасно трудно. Стерва жила в глуши, но предпочитала в своих полевых нарядах гулять по дорогим ресторанам и танцам. Я намучился с ней не меньше, чем с Каталиной. Впрочем, ладно. Намного меньше, чем с Каталиной, но и Хелена поела немало моих нервов, прежде чем я смог переспать с ней и уйти в туманное утро, ползущее от Сан-Фиерро, чтобы больше никогда не звонить. До изгнания из Лос-Сантоса я рос в гармонии с естественным социальным и этническим городским расслоением и не собирался спорить, водя шуры-муры с соседскими девчонками вроде Дениз, заседая с ними в «Десяти зеленых бутылках» и торопливо признаваясь в любви во время «проезда рядом». Такие как Дениз любили пострелять из смг по котам болла. Они были в восторге от дешевого пива, переполненного ругательствами черного рэпа и родного района. Они любили носить растянутые футболки своих бывших приятелей-баскетболистов и вполглаза воспитывать их же детей, оставшихся после шумных расставаний, всегда сопровождавшихся выносом из дома телевизора и стрельбой. Таков уж был Гантон. Моя мама как раз была из такой породы. Из породы крикливых и шумных сестренок, подружек гангстеров с улицы Роши. И отец мой, скорей всего, был, как и я, бегущим псом, потраченным и пропавшим еще до моего рождения. Вся разница состояла лишь в том, что моя мама непостижимым образом умела вести бизнес, и поэтому была относительно уважаема и известна. К счастью, мне так и не довелось узнать, как именно она зарабатывала деньги на содержание четверых детей и большого дома. Ведь не может быть, чтобы дело было в одних только граффити и торговле баллончиками с аэрозолем. В любом случае, не будь я выдающимся, не приметь меня пустыня и не возьми под свое крыло еще до того, как я научился ходить и водить машину, Дениз была бы уготована мне судьбой. Такая девчушка, как Дениз, или быстрая смерть в перестрелке с копами. Когда я еще летал низко, я вполне был готов к такой участи. Я между делом любил Дениз, как это и было внушаемо улицами. Любил ее прикид с черным платочком на голове и подвернутой штаниной на левой ноге. Я любил ее легкомыслие, ее засыпанный гильзами старенький Хастлер, один на весь город, ее безвкусный кофе и ее детишек, которых ни разу не видел. Она как-то упомянула, что у нее их трое. Безразлично поведала, что все они были отданы на усыновление... Почему? Я спросил тогда и получил минус в отношениях за это. Дениз не хотела об этом говорить. Дениз хотела стрелять, высовываясь из окна. Дениз хотела кататься на заднем сиденье Рыси всю ночь. Дениз хотела быстрого секса, пока не вскипел чайник. Дениз невесть почему хотела, чтобы я выглядел как сутенер, и поэтому подарила мне на день рождения соответствующий костюм. А я дурак, понял слишком поздно. Осознал, словно полный тупица, что за девушка была эта Дениз Робинсон и ей подобные. Эта Дениз, несмотря на все мои запреты, шляющаяся по наркопритонам. Дениз, которую я спас из горящего дома вагосов, после чего мы и стали встречаться. Дениз, которая всегда стояла горой за район, но никогда не прочь была податься на побережье... В общем-то, Дениз меня не обманывала. Она была такой с самого начала, а я просто предпочитал не видеть очевидного. Дениз была из тех свободолюбивых сучек, которые никогда не покинут родную рощу. Сучек, у которых нет сердца. Дениз была проституткой и любительницей разгульной жизни. Дениз бросила своих детей. Дениз, даже встречаясь с братом главаря семей Грув-Стрит, то бишь со мной, не перестала водить знакомства с парнями в плотных узорах татуировок на медной коже. С парнями в белых майках и желтых лентах на напеченных солнцем и дурью головах. Проезжая мимо и думая, не начнут ли они стрелять, я иногда замечал, что от этих парней неуловимо веет теми же ржаными полями, что и от Цезаря. Нет, чуть более западными и, скорее, ячменными. Впрочем, все эти поля на взгляд издалека одинаковы, а я не агроном, чтобы разбираться по форме колосьев их кожи, из какой части Южной Америки эти ребята тянут свои корни. Теми же полями иногда пахло и от Дениз, но я был слишком занят, чтобы соединить одно с другим. Ну и пусть. Все-таки, Дениз всегда была девочкой, что приносят парням проблемы. А еще разбитые, холодные как лед сердца и пустые карманы. Дениз была обманщицей, хоть никого не обманывала, просто потому, что никому не была обязана своей свободой. Дениз была предательницей, но никого не предала, потому что никому не была предана. Такие девушки всегда заставляют страдать. Насколько знаю, Дениз и сейчас живет в доме под мостом на улице Роши. Они с Кендл никогда не были подругами, как-никак, совсем разный уровень, но моя сестренка не могла не поделиться со мной новостью, что Дениз беременна и какой-то сумасшедший латинос из вагосов поджег ее дом. - Это потому что Грув-Стрит пали, - отмахнулся тогда я, копаясь в кузове краденой тачки и делая вид, что у меня страшно много дел. Это было правдой, пропахший полевыми цветами Сан-Фиерро рвал меня на части и оглушал моторами самолетных тигров. - В семьях не осталось любви. Просрали ее. В Гантоне теперь бардак, на наших улицах хозяйничают балласы, наркота на каждом углу... - Что ты хочешь от меня, сестренка?! ...До того, как я покинул родные пенаты, я и не знал, что бывают другие девушки. Нет, что существуют такие, как Каталина или Мишель, я знал, впрочем, этих двух в один ряд вряд ли поставишь... Но я не догадывался, что в моей жизни могут сиять такие белые, с еврейско-нидерландскими корнями звезды, как Хелена. Я упорно добивался ее отчасти из-за того, что Каталина в тот момент истрепала мне все нервы, и я хотел кого-то нормального и холодного, как лед. Хелена как раз была из таких, неприступных и высокомерных, не употребляющих скверных слов и воспитанных. Принцесса в древесной башне посреди полей. Мы с Хеленой познакомились, когда я по делам приехал в Акры Черники. Милый городишко с клюквенными закатами и голубиковыми рассветами, с вечным туманом с пролива, стелющимся над пустынными фермами в голландском стиле. Там была одна из моих оперативных берлог, но я никогда не любил ту глушь. Однажды приехав туда, я услышал пальбу, да еще какую. Предполагая, что это схлестнулись какие-то неведомые банды местных реднеков, я поспешил на зов крови с обрезом на перевес... Но это была Хелена. Лесной ангел на крыше Амму-Нации. Если бы в моем задохнувшемся сердце не было столько привязанности и бессильной злобы к Каталине, я бы влюбился, хоть по статусу мне было не положено приближаться к таким хрустально-металлическим нимфам. Хелена была стройной и элегантно изогнутой, словно стрела папоротника. Она была одета в какую-то полувоенную полевую форму цвета хаки. Не слишком подходящий наряд для такой девушки. Для русалки с золото-каштановыми стриженными волосами, белой кожей и прекрасными глазами цвета штормящего моря давленых ягод терна. При электрическом освещении ее глаза были просто туманно-серыми. Но назвать их серыми было бы фатальной ошибкой. Помнится тогда, мысленно посылая Каталину куда подальше, я, набравшись наглости, полез на шаткой лестнице на крышу оружейного магазина, чтобы познакомиться. - Что ты ел на завтрак? Стероиды? - она дернула плечом и продолжила стрелять, оглушительно распугивая всех ворон в округе. Стреляла она плохо. Мишень была в десяти метрах, но Хелена палила поразительно мимо. Отчасти оттого, что держала кольт, извернув руку а-ля крутой гангстер, а другую манерно держала на поясе. Я было хотел дать ей пару советов и понастойчивее попытаться завести разговор, но стоило мне подойти, она треснула меня рукояткой и принялась стрелять прямо в меня, нисколько не опасаясь, что может убить или ранить. Я еле ноги унес, проклиная сумасшедшую стерву. Унес ноги, чтобы вновь чуть не погибнуть при претворении в жизнь очередного безумного плана Каталины. Вновь в Акры Черники меня занесло нескоро. К тому времени я и впрямь изрядно исхудал и осунулся. Каталина истоптала мне сердце, недавняя рана не давала покоя, все было как-то неопределенно и туманно в моей жизни. Впереди маячил Сан-Фиерро, но пока не пускал. Его приглашения еще нужно было дождаться и заслужить. В один дождливый день, когда я пытался выспаться, седое небо над Акрами Черники вновь раскололи суматошные выстрелы. Всю ночь провалявшись без сна на голом матрасе, я только под утро уснул, а теперь был разбужен. Мне было все равно. Наскребя в карманах последнюю мелочь, я решил отправиться в местную забегаловку, чтобы купить немного кудахтающей пищи. Смотря себе под ноги и толкая плечами прохожих, я шел мимо Амму-Нации, когда почувствовал на себе ее чужеземный взгляд. Знак свыше, не иначе. Я остановился и посмотрел наверх. Она стояла, словно сияющий ангел в ореоле дождинок, носимых лесным ветром. Спустя секунду она уже отвернулась, как и полагается знающим себе цену девушкам. Я мог пройти мимо. Но куда мне было идти тем утром? С рвущимся из груди волчьим мультяшным свистом я поднялся на крышу и, немного путаясь, стал объяснять ей, как правильно держать оружие. Она с высокомерным и отстраненным видом, неся его, словно алмазное колье на тонкой шейке, слушала, иногда постреливая в меня глазами, ласково говоря мне тем самым: «Да, да, парень, ты не ошибся. Сегодня должен быть твой день рождения». Разговаривать с ней было удивительно. Все равно что с инопланетянкой, потому что она была совсем другой. Мы даже говорили на разных языках. Я на своем, переполненном емкими междометиями, она на своем, архитектурно вежливом и слегка клокочущем акцентом голландских кур. Я не пытался корчить из себя джентльмена или произвести впечатление. На тот момент я чувствовал себя слишком замороченным для этого. Я просто был собой, и, возможно, именно это и сыграло главенствующую роль. Я был собой, но собой серьезным, вдумчивым и немного аристократично обиженным на весь свет. Я был собой, не позволяющим себе излишней крикливой грубости и нигерских слов. И это было здорово. Мне даже нравилось таким быть. Будто бы я и не рождался в криминальном районе Лос-Сантоса. Мне казалось, что у нас с Хеленой нет ничего общего. Так оно и было. Хелена жила на ферме. В большом, напоминающем роскошный курятник, некрашеном доме из серых досок, посреди понурых полей, тянущихся вдоль автотрассы. Семья была большой, молчаливой и дружной, но я так и не познакомился ни с кем из них. Впрочем, я никогда в этом не нуждался. Да и Хелена, что ни говори, была не из тех краев. Она была словно молодая королева среди своих сожителей — тупых, кособоких деревенщин, носящих помятые ковбойские шляпы, жующих травинки и слушающих кантри. Такие ребята если и вырывались из-за фермерских ограждений, все равно не в силах были уйти дальше ближайшего трейлерного парка и захолустного бара. На этом все и заканчивалось, все там же, в месте под соснами. А Хелена, что ни говори, была девочкой с фермы, и ей тоже не суждено было покинуть родину. Она была достаточно умна, чтобы понимать это и не обманываться чарующим зовом огней и звезд Вайнвуда, который сманил немало таких же, только куда более глупых, фермерских дочек. В этом и был парадокс Хелены Ванкштейн, чертовски особенной и удивительной, но в то же время абсолютно органично слитой с окружающей действительностью. Этот парадокс любят мусолить в некоторых мелодраматических комедиях о сельской жизни. Хелена была своего рода алмазной курочкой среди барневельдеров своего семейства. Хелена, хоть и не окончила школу и в колледже не училась, и к закату своих лет не потеряла бы завышенного самомнения, больших претензий и требовательных взглядов на окружающий мир. Она бы так и ждала своего принца. Я на эту роль точно не подписался бы, а Хелена, должно быть, порядком извелась своей гордостью, раз притянула меня на свою едва угадывающуюся орбиту и позволила приблизиться. Еще бы, в той глуши достойных претендентов на ее холодное сердце днем с огнем не сыщешь. Мне должно было быть лестно, наверное... Ведь ради того, чье святое пустующее место я по случайному стечению обстоятельств занял, Хелена и упражнялась в стрельбе по воскресеньям в Акрах Черники. И ради него же совершала ежемесячное восхождение и возъезжание на горном велосипеде на гору Чилиад. И ради него же пила на завтрак сырые яйца и отказывалась от свиданий, начинающихся не в дорогих ресторанах. Ради него она была научена обращению с десятком столовых приборов, ради него читала Диккенса и, чтобы подчеркнуть свою неординарность, восхищалась Метаксасом. Ради него. Не ради меня. Я никогда бы не оценил. Но лишний раз удивленно вздохнул и пристыженно замолкнул под гнетом ее искушенности. Когда я вез ее куда-нибудь, я включал ее любимое радио «Мастер Саунд». Или говорил об оружии. Единственной нашей общей темой было оружие. Но Хелена вовсе не была склонна, как Дениз, устраивать на улицах гвалт. Хелена любила это как искусство. Самым романтичным нашим вечером был тот, что состоялся после бури на одном из полей предместий ее фермы. Я помню, как полегла под суровым ливнем вся трава. Как все еще немного раскачивался от воспоминаний о ветре огромный утес, в тени которого лежала ферма. Было холодно и мокро, вдали тоскливо скрипел о лучших временах флюгер. Наученный этой природой, я давно перешел с кроссовок и перееханных футболок на туристские ботинки и куртки из грубой ткани цвета медвежьих грез. Я шел по полю, объясняя Хелене устройство Степного орла, которого специально для нее раздобыл. Хелена гарцевала рядом, одетая слишком легко и тонко, в резиновых сапогах и зеленом платочке на голове. Меня затапливала какая-то удивительно тепличная нежность каждый раз, когда я смотрел на нее. Когда я укрывал ее худые плечи своей курткой. Когда обнимал ее сзади, ставя ее холодные и нежные, пахнущие имбирным птичьим молоком руки в нужное положение перед выстрелом. Мы стреляли по расставленным на покосившемся заборе бутылкам. Ветер носил остатки дождя и карканье промокших ворон. Ветер носил неумело цепляющиеся за одежду хвоинки с утеса и запахи убитых и оживающих осенних полей. Хелена без улыбки слушала меня, забыв про Диккенса и Метаксаса. И смотрела на меня так, будто примирилась на этот промозглый вечер с тем, что я далек от ее идеала. Воркующе примирилась и приоткрыла-таки для меня свои малинники, полные удивительно правильных и возвышенных, ничего не значащих слов, легких прикосновений холодной ладони к щеке и укрытия от сгущающегося вечера под одним плащом. Ее волосы щекотали мне подбородок, и мне казалось, что я люблю ее. А когда она предложила остаться на ночь, мне казалось, что я самый счастливый человек на свете. Ночь и вправду была удивительной, но только до тех пор, пока ее не разогнало утро. До тех пор, пока я не пришел в себя на широкой резной кровати под петушиный крик и рев тракторного дизеля под окном. Тут я вспомнил, о чем мечтал уже пару недель. А именно, не пустить по ветру затраченных усилий, а все-таки переспать с Хеленой, чтобы со спокойной душой бросить эту курву с завышенными запросами. Просто потому, что мы были слишком разными. Просто потому, что у нас ничего бы не получилось. Я бы никогда не остался на этой дурацкой ферме, а Хелена бы со мной с нее не уехала. Да и вообще, зачем мне Хелена? Зачем эти пафосные ужины в дорогих ресторанах Родео, зачем ее цоканье и язвительные замечания по поводу моего внешнего вида. Зачем ее вечное недовольное высокомерие и взгляд свысока. Взгляд с самого пасмурного неба... Мне было бы ужасно нужно все это, если бы не какая-то маленькая деталь. Не знаю, что это. Наверное, Глория Джонс и ее «Порочная любовь». Хелена любила эту песню, а я с детства ненавидел. И поэтому я сказал ей тем утром: - Farewell, малышка. Прощай, моя любовь. Моя тяжкая, запутанная и не подходящая мне любовь. У нас все равно ничего бы не получилось. Дело не в тебе. Просто мы слишком разные. Степной орел никогда не будет лежать в твоих руках прирученным зверем. Стрелять ты так и не научилась. Я сказал, что у меня дела в Сосне Ангела. Хелена, закутавшаяся в халат и вышедшая на крыльцо проводить меня, сонно кивнула. Она не предлагала мне завтрак. И не спрашивала, когда я ей позвоню. Она только зевнула, прикрыв рот кулачком и сказала мне: - Farewell, отчаянный парень. Прощай, один из многих, недостойных, но хорошо встреченных. Просто перелетная птица, о которой никто не будет скучать. Можешь не звонить. Все равно ты никогда не узнаешь, как сильно я буду ждать звонка. Как сильно я буду ждать тебя или кого-то другого. Наверное, все-таки тебя. Ты застанешь меня здесь, с восьми до двенадцати каждый день, если будешь проезжать мимо. Ты увидишь меня скучающей и смотрящей в окно, с книгой в руках и с кольтом наготове. В остальное же время я буду покорять гору Чилиад и пересчитывать колосья после дождя... ...А теперь я должен был добыть ключ к сердцу еще одной белой зазнобы. У меня была Кэти, но она другое дело. Она была бестолковым котенком, пасущимся при приемном покое. Она была душой Сан-Фиерро именно в тот момент, когда я нуждался в частичке чего-то китайского и теплого, как в горстке золы упавших небесных фонариков. Кэти была простой. Ей достаточно было устного обещания, что я женюсь на ней, чтобы в это успокоенно поверить и отпустить меня в дальнейшие путешествия. Так или иначе, Сан-Фиерро остался позади. Тьерра-Робада тоже. Теперь был один только Лас-Вентурас. И милая девушка по имени Милли. Слабое звено, крупье из казино Калигулы, ключ к чьему сердцу откроет нам двери сокровищниц в подземельях дракона. Я видел, как она, словно матрос покачиваясь при ходьбе, идет от казино к своей розовой машинке. Я следовал за ней на безопасном расстоянии по ярко освещенным радужно искрящими вывесками улицам, решая, как бы к ней подкатить. То, что я увидел издалека, показалось мне невыполнимым. Издалека я увидел ангела из того же разряда, под который попадала Хелена. Только Милли была еще лучше. Она была смуглой, как и положено жительнице покоренной пустыни. Может быть, в ней было что-то испанское или итальянское. В ее шикарной фигуре, длинных крашенных амбре волосах и лице, как у фотомодели. Эта Милли была настоящей Венерой с картины Адольфа Бугро со своими огромными, немного египетскими глазами цвета сепии. Самая красивая девушка во всей пустыне привела меня на хвосте не куда-нибудь, а в секс-шоп. Зайдя туда, я малость растерялся, но спустя минуту двинулся в правильном направлении примерочных. Где я, как последний извращенец, подсматривал, как Милли облачается в экстравагантный костюм, который не всякая стриптизерша рискнет надеть. Как бы я ни любил Вузи, меня это тронуло. А Милли все крутилась перед зеркалом, заметив меня, но не подав вида, судя по всему, польщенная таким вниманием. А потом она ухватила звонящий мобильник: «Здравствуй, Бенни... Да, хозяин, я как раз примеряю... А ты достал свой?.. Здорово, скоро увидимся...» Я словно сошел с ума. В сердце стало непривычно пусто и горячо, все в голове немного сбилось. Это было глупой идеей, но я ломанулся в соседнюю примерочную и торопливо надел маловатый мне кожаный костюм уродца. Костюм обожженного аборигена южной Африки или латексного выходца из гремящего ада. Я понятия не имел, что из всего этого выйдет, но проследовал до ее дома, который нашелся на захолустной, но все еще фешенебельной окраине Лас-Вентураса, у самой гористой грани, за которой одна только, насколько хватает воображения, гладь зеленовато-серого океана. Я припарковался напротив дома Милли. Здесь были слышны мерно бьющиеся в крутой берег пришедшие издалека волны. Здесь у одноэтажных разноцветных домиков, не догадывающихся о том, что они стоят на краю бесконечности, мирно цвели гортензии и зеленели коротко подстриженные кустики живой изгороди... Когда я увидел этого хмыря, я не поверил. Я даже озадачился, как такой придурок мог забрести в Лас-Вентурас, ведь ему самое место где-нибудь на задворках Монтгомери или в еще большей глухомани с такой-то рожей. Он уже направился к двери дома Милли, когда я опомнился и выскочил из автомобиля, должно быть, ошарашив прохожих своим видом. Я избил этого парня до полусмерти. Наверное, даже не потому, что его нужно было устранить, а потому что меня ужасно разозлило и оскорбило, что такие шикарные девушки связываются с такими страшилищами. А потом я вместо него постучался в дверь Милли. Все оказалось еще пуще, чем я мог себе представить. Цепи, ремни, горящие факелы, черная кожа с шипами и посреди всего этого, словно и правда попавший в ад, сумасшедший, порочный ангел, умоляющий наказать его за грехи. Что ни говори, это было эффектно и очень непривычно. Так что я наказал, хоть особого удовольствия мне это не составило. Милли была в восторге, она называла меня Бенни, слишком громко кричала и порола несусветную чушь. Улица ходила ходуном, а я даже на пару минут забыл, кто я и зачем здесь. И только потом, все осознав и переварив, в мгновение ока переодевшись, я выскочил из ее дома, не попрощавшись. Я долго сидел в машине и не мог поверить, что все это произошло на самом деле. Я все думал над тем, понравилось ли мне... Так или иначе, на следующий день в назначенное время я снова был у ее дома. И только тут понял, в чем дело. Милли открыла дверь, увидела меня, взвизгнула от радости и убежала переодеваться. А я прошелся по ее дому, минуя ту «комнату пыток», с кожаными качелями и привинченными к потолку цепями. Кухня как кухня, половники над плитой. Гостиная как гостиная, плюшевые мишки рядком на диване. Фотографии на фальшивой каминной полке: Милли Перкинс в детстве (она с самого начала выглядела как ангел), Милли Перкинс, завернувшаяся в американский флаг, на террасе дома посреди каменистых пустошей (ясно, она родилась и выросла в Форт Карсоне), Милли Перкинс, неумело держащая гитару, на фоне вигвамов в Аллее Окуладо (совсем как тот, однофамилец, а может, далекий родственник, Карл Перкинс, настоящий талант и герой рок-н-ролла и синих замшевых туфель). Наверное, Милли тоже умела и петь, и играть, на стене висел отобранный у Элвиса и нетронутый «Гибсон Супер 400». Я понял, что чувствую, и почему мне хочется как можно скорее сбежать и покаяться. Милли нравится мне. И нравилась бы еще больше, если бы мы встретились в продуктовом магазине в Форт Карсоне. Или если бы мы учились в одной школе или жили всю жизнь по соседству, избегая знакомства. Если бы я много лет любовался ей, ожидая того вечера, когда мне выдастся возможность снять ее кошку с дерева или раскрыть над ее головой зонтик, когда она свой забудет. Я бы влюбился. Или не влюбился, но не мог бы представить на месте своей воображаемой девушки кого-то более идеального для этой роли. Все это казалось мне ужасно неправильным и ненормальным. Черт возьми, я хотел отвести подружку на свидание. Я хотел кататься с ней по теплым улицам, дарить цветы и добиваться приглашения на кофе месяцами... Но Милли любила грязный секс, и только он был ей нужен. Она готова была к нему всегда, когда бы я ни пришел. Через пару дней осознав, что я не тот хмырь, что до этого таскался к ней, Милли ничуть не смутилась. Это показалось мне странным. Как и то, что Милли, узнав, что мне нужен ее пропуск в служебные помещения казино и код, поняла, зачем я с ней связался, но и это не помешало ей продолжать сотрясать улицу, а то и полгорода своими страстными криками. Она была такой красивой и такой доступной. Она с восторгом плескалась в грязи, но при этом оставалась ангелом. Ангелом, свою благодать прерий давным-давно променявшим на плетки и кожаные наручники. Но Милли вовсе не была шлюхой. Ей это было просто не нужно с высокооплачиваемой работой в казино. Ей не нужны были мужчины. Ей нужен был только один, и, похоже, Милли не очень интересовало его качество и личность. Все это сбивало меня с толку. Я просто не понимал, что происходит. Мне казалось поначалу, что я — ужасный человек, раз обманываю и использую хорошую девушку таким образом. А на деле выходило, что это хорошая девушка меня использует. Я не хотел ни того, ни другого. Стараясь направить положение в более нормальное русло, я искренне пытался сводить Милли пообедать и выпить сыра с вином, отвести в клуб на танцы или просто покатать по городу. На такие мероприятия она всегда шла с неохотой, хоть и делала вид, что ей весело. Ей всегда нужно было только одно от меня, ей всегда не терпелось вернуться домой. В некотором смысле она была идеалом для не желающего связывать себя обязательствами парня, ведь на нее совсем не нужно было тратить деньги. Я не хотел связывать себя обязательствами, но и так не мог. Не получалось. А уж тем более не получалось придумывать правдоподобный ответ, когда Вузи невозмутимо спрашивал меня, как там дела с пропуском и с ключом к ее сердцу. Не было у Милли сердца. Было кое-что другое. Но я не собирался говорить об этом, а только мямлил, что решаю этот вопрос. Вузи хмыкал и советовал мне поторопиться в своей раздражающей манере высокомерного распределителя. Подобное положение вещей снова ставило его на абсолютно безопасную ступень, где я никак не мог и не смел пробовать до него добраться. Тем временем народу в нашем оперативном штабе все прибавлялось, а у меня все прибавлялось проблем для разрешения. Вузи, разумеется, догадывался о моих моральных принципах и терзаниях. О том, что я просто не позволю себе трахаться с Милли, а потом хотеть того же от Вузи. Все это было настолько грязно и плохо, что я бы не стал путать его в те же сети. Оставалось только задаваться вопросом, когда это все ангелы успели стать такими расчетливыми негодяями? Или это и есть их ангельская земная суть? Я любил Вузи, ужасно, до боли в крутящемся, отвергающем еду животе, но порочная любовь с Милли, разрушала все во мне к чертям. И у меня просто не оставалось возможности желать прикоснуться к Вузи той же рукой, какой я глажу исполосованную плеткой спину. Это давило на меня психологически. Я чувствовал себя как никогда грязным и пойманным в клетку. Эта извращенная клетка была намного неприятней, чем картонные стены Вузи. Клетка Милли была настоящем капканом, каждый раз суясь в который, я оставлял измученную частичку себя. А Милли звонила мне и невинно щебетала в трубку, какой сегодня хороший день и что он будет еще лучше, если я приду к ней, перед этим заглянув в магазин и купив там что-то с каждым разом все более нереальное. Так продолжалось несколько недель. До одного вечера, кода мне окончательно надоело. В тот вечер я чувствовал себя как никогда отвратительно. Я просто не хотел трахаться. От секса с Милли, да и вообще от секса меня уже просто тошнило. Но Милли не раз давала мне понять, что если я не заеду к ней в назначенное время, она бросит меня. Также ею вскользь упоминалось, что в таком случае мне не видать пропуска в служебные помещения как своих ушей. Скрипя зубами, я ехал на очередное свидание. Это отнимало кучу времени, а у меня других забот хватало. В тот вечер я чувствовал, что не смогу снова удовлетворить ее неуемные фантазии. Я подъехал к ее дому, и, когда Милли вышла, вручил букет хризантем и уверено сказал, что хочу прокатиться. Милли недовольно поморщилась, но согласилась. Мы слушали радио «Андеграунд Сан-Фиерро» и молчали. Я привез нас на побережье. На то место неподалеку от дома Милли, где вспученные нагромождения глины и базальта чуть расступаются и открывают вид на безграничный океан, утопающий в плавящемся золоте заката. Я думал взять Милли за руку, но понимал, что это будет лишним. Да и не очень-то мне хотелось прикасаться к ее ухоженным, чистым рукам. Я хотел извиниться и объяснить все как есть, но понимал, что Милли во всем и так давно разобралась. Но я хотел сказать ей. Хотел сказать, что нам стоит перестать заниматься сексом в таких количествах. А лучше перестать вообще. Не успел я открыть рот, Милли меня опередила. Глубоко вздохнула, пренебрежительным жестом поправила волосы и объявила мне, что я идиот. Что я ошибся картиной и художником с самого начала, вздумав связаться с ней. Она сказала: «Ты кусок дерьма, Карл Джонсон, ты знаешь об этом? Ты понятия не имеешь, как обращаться с девушкой!» Она сказала, что даст мне пропуск и код только тогда, когда сама посчитает нужным. Когда все приготовления к ограблению будут выполнены и когда у Милли будет уверенность, что она получит половину награбленного. И она невинно улыбнулась ангельской улыбкой. Она сказала: «Ты что, до сих пор ничего не понял? По-твоему я одна из твоих шлюх?» Я сказал: - Sayonara, крошка. И вытолкнул ее из машины. Милли быстро поднялась с песка и стала отряхиваться. Стала кричать, что я тупой, самонадеянный нигер, который никогда ее не удовлетворял, и что мне никогда не получить пропуска, ведь она меня бросает. Бросает. Бросает! Океан шумел за спиной Милли сильнее обычного. Закат горел ярче. Я сделал погромче мистера Фингерса и его «Can you feel it» Я никогда не любил хаус. Никогда не любил Милли Перкинс. И я иногда забывал, что никто мной не владеет. Я был злой, уставший и запутавшийся. В конце концов, я был просто бандит с улиц, неуправляемый, не умеющий выражать свои мысли и агрессивный. И сердце мое лежало покрытым скользкой грязью камнем на дне желудка. А мысли мои летали над океаном. Они исчезли, бросив меня только злости, когда я нажал на газ. Колеса «глиндейла» взвизгнули и забуксовали на песке, подняв непроницаемое, напоенное закатным светом облако пыли. Но лишь на пару секунд. Я понесся вперед. Короткий крик. Глухой удар тела о капот. Легкая встряска в салоне. Немного кетчупа на крыле. Немного казенных ангельских перьев, обклеивших рисунок протектора. Милли никогда не была ангелом. Ангелом был только неблизкий друг Элвиса Карл Перкинс. Ангелом, очень далеким от пустынь, океанов и мест, подобных Лас-Вентурасу. Ты не владеешь мной. Даже если бы ты была последним владельцем на земле, мной бы ты не владела... Я смотрел на быстро впитывающуюся в песок кровь и лежащую лицом вниз Милли. Значит, вот так такие преступления и совершаются. Внутри у меня было пусто. Никаких сожалений или болезненных трепыханий, какие напоминали о себе минутой ранее. Минутой ранее, когда Милли была жива. Но теперь нет. Теперь я принес красавицу-ягненка в жертву своему божеству. Своей пустыне и своей свободе. Только и всего. Холоден как лед. Свободен как птица. Телефон в моем кармане разразился звоном, будто в насмешку над моим самомнением. - Алло? - Эй, что за проблемы с тем, чтобы просто взять и добыть чертов пропуск, СиДжей? - Вузи слишком много себе позволяет. Даже странно слышать столько нетерпения и раздражения в его слегка вибрирующим голосе. Я почувствовал в себе новый прилив желания разрушать и убивать. - Тут маленькая неудача, - и я, и мой голос холодны, как лед. Хоть в сердце кипит что-то требующее своего по праву. Океан ловит мой взгляд и трясется в беззвучной истерике. - Какая еще неудача?! - полнящийся возмущением, переходящий на крик вопрос Вузи заставляет меня выходить из себя. Но только не внешне. - Ну... Несчастный случай. Милли мертва. - Что за... Как?! Где? - и когда это только Вузи успел начать так серьезно интересоваться моими делами? Очевидно, закрутившись с разлагающейся на песке Милли, я упустил тот момент, когда Вузи решил всей душой радеть за ограбление казино. Впрочем, мне снова кажется, что он меня обманывает. - Мы гуляли, и дерьмо пошло не так, как я планировал. Это все, что я могу сказать. - Вот черт… Ее магнитная карта должна быть у нее дома. Вломись туда и укради. - Хорошо. Последний раз взглянув на оставшуюся посреди редкой сухой травы Милли, я еще раз сказал «Сайонара», и поехал за пропуском. Это было нетрудно. Милли хранила запасные ключи под одним из пустых горшков у входа, а саму магнитную карту в той самой комнате. Я с отвращением подумал, как будет неловко тем людям, которым достанется этот дом после того, как придет в полное запустение, если Милли не найдут раньше. А после я вернулся в наше казино и нашел Вузи в штабе. Как ни странно, одного. Он стоял в темноте перед планом и водил по нему рукой, очевидно пальцами улавливая выдающиеся линии белой на синем краски. Я уверенно подошел к нему и, несмотря на его мышиное сопротивление, крепко обнял. Может быть, Вузи и был сильнее, чем казался, но мне ничего не сделал. Не мог сделать. Не мог выхватить невидимую катану или позвать находящихся слишком далеко охранников. И не мог напомнить мне, что у меня есть девушка, и воззвать к моему здравому смыслу. У меня его не осталось. Просто Милли Перкинс преподнесла мне один урок. Вернее, преподнесла мне его великая пустыня, заставил выучить негодяй Торено, а Милли Перкинс лишь разъяснила все как следует в моей непонятливой голове. - Алоха, тигр. Я люблю тебя, ясно? И тебе придется убить меня, если ты хочешь от этого избавиться. А пока ты мой, я владею тобой, я рассматриваю твою пользу. С теми, кого ты безответно любишь, всегда так трудно. И трудно вдвойне, если они от тебя зависят. Трудно втройне, когда они понимают свою зависимость, но чувствуют и свою власть, а потому вьют из тебя веревки. Но больше так не будет. Не в этом городе. - Хорошо, Карл, может быть, я просто не создан для такого проявления чувств. Я... Не знаю, куда это может нас привести. Ты говоришь, что любишь меня, но я не способен на любовь. Я просто не хочу тебя обманывать. Потому что потом... Потом будет ужасно неловко. - Нет, не будет никакого потом. Я всегда буду с тобой. Я никогда тебя не оставлю, ты можешь мне поверить. Ты можешь мне доверять. * Так мы и выяснили все наши отношения. Вузи сдался и пустил все на самотек. Отдал все управление в мои руки, все отсеки затопила вода. Он сдался сам и стал не чем иным, как моей слепой бабочкой, неспособной улететь в безграничной темноте своей жизни от единственного источника тепла, света и защиты. Вузи сдался с таким самоподвижничеством и беззаветностью, будто бы давно об этом мечтал. Будто бы и сам уже давно собирался, но ни как не мог придумать повода, чтобы сбежать от своих гордых императоров и попросить политического убежища в моей демократической стране. И теперь, получив это убежище, он только и делал, что отсыпался, отъедался и привыкал к полной безопасности и заботе резервации. Вузи привык жить в замкнутых пространствах, так что грех ему было печалиться о потерянной свободе, которой он никогда не пользовался. Вузи теперь каждую ночь спал со мной. На моей руке, словно на рукаве Мухаммеда. Вузи теперь доверял мне во всем, в каждом шаге и каждом слове. Так было и раньше, но теперь это носило золотистый оттенок адорации. Теперь он, точно так же, как и раньше, но с легким самозабвением, всегда ждал меня. И когда играл в мини-гольф, никогда не отпускал меня из своих мыслей. Я чувствовал это, даже когда громил итальяшек на другом конце Америки. Вузи ждал меня, откуда бы я ни должен был прийти. Из глубин пустынь, с полей перестрелок, с залитых кровью скотобоен, с заснеженных дворов Либерти-Сити. Там, в итальянском «бистро Святого Марка» играла «Серенада для струн» Чайковского. Никогда я не любил эту хренову классику, но в тот зимний день понял, почему ее стоит любить. Потому что под нее, не под хаус и не под рок, именно под Чайковского в моей душе расцветали гортензии, и я чувствовал себя аристократом. Аристократом, тащащим тяжелый пулемет. Или рыцарем, знающим, что когда он вернется из крестового похода домой, его будет ждать самый лучший из всех ангелов. И я, лелея это чувство, возвращался, и Вузи с такой благодарной нежностью встречал меня, что мне хотелось, как все ту же Муиззу, трижды погладить его и почесать за ухом. И я делал это и трижды плевал на то, что рядом находился отводящий глаза Гуппи. А Вузи любил меня. Так любил, что у меня сжималось сердце. Так любил, что мне даже удивительно было, откуда это столько доблести взялось в его сердце и где все это было раньше. Где все это было раньше, когда он оставлял меня одного раз за разом. А теперь он, будто ему включили зеленый свет, которого он так ждал, просто помешался на мне. Но разумеется, помешался с достоинством и благородством. Вузи не навязывался и ничего от меня не требовал. Всегда предоставлял мне сделать первый шаг, но стоило нам встретиться, как я чувствовал, как много для него значу. Как он растворяется во мне и как немножко улыбается каждый раз слыша мой голос. Как смущенно опускает лицо каждый раз, когда я к нему прикасаюсь. И с каким нежным и тихим восторгом отвечает, когда я его целую. Отвечает. «Только не оставляй меня. Я без тебя уже не смогу». Все, что мне оставалось, это быть самым счастливым человеком на свете. Все что мне оставалось, это каждое утро покидать его и вершить судьбы этого городишки, считая часы до того момента, когда мы вновь встретимся. Когда я смогу обнять его и сказать, что день был дерьмовым, и тогда этот день снова станет днем моего рождения. А Вузи был идеальным. Вузи был тем, кем не может быть ни одна девчонка во всем Сан-Андреасе. Просто потому, что он был красивым. Будто созданным для моих глаз. И у него был голос, созданный для моих ушей. У него были пальцы, созданные для того, что умещаться между моими. У него были слова, чтобы отвечать на мои вопросы. А еще он был слепым. И я, что ни делай, никогда не мог полностью избавиться от чувства легкой жалости и клокочущего, идущего изнутри желания защитить его. А еще я любил его. Без обид. Так уж сложились звезды. Между тем я осуществлял всестороннее проникновение в итальянское казино. Проникновение снизу, через подземелья, дамбы и мертвых девушек, и сверху. Подобная возможность представилась в результате счастливой случайности. Правда связался с какими-то наркоманами-англичанами. Связался и бросил их в середине пустыни, где спасти их от обезвоживания мог только я. А англичане в свою очередь оказались приятелями управляющего казино Калигулы. Этот суматошный рыжий еврей, Кен Розенберг, был настоящим придурком, паникером и тряпкой. Он был похож на пшеничного волнистого попугайчика, болтал без умолку, был дружелюбным на грани паранойи и полностью доверял мне. Может быть, он и был когда-то умным, но весь ум у него вышел из-за кокаина. Все трое: Кент Пол, его ненормальный, озабоченный приятель Маккер и сам Розенберг — непонятно как дожили до своих лет, ведь они были неразумными детьми, не способными ни на что, кроме сидения в главном офисе. Где они, пытаясь отвлечься от кокаина, который всегда был для них в шаговой доступности, развлекались другими, очень странными способами. Все трое были словно из другого мира. Совсем не похожие на здешних люди. Из их разговоров я немножко узнал, что это за мир. Мир под названием Вайс-Сити, мир, наполненный воспоминаниями о каком-то Томми, оставшемся в прошлом. Так или иначе, троица оказалась прочно повешена мне на шею. Все их проблемы стали моими проблемами. И вместе с этим, я стал работать еще и на Сальваторе Леоне, одного из владельцев казино. В такой неразберихе было очень легко запутаться, ведь я трудился на противоборствующие блоки и порой путал стороны фронта. И тех, кого я защищал сегодня, завтра приходилось убивать. И именно в то запутанное время в моей жизни вновь промелькнул Джонни Синдако. Все началось с того, что Розенберг устроил очередную истерику, а не теряющий головы и более или менее соображающий Кент позвонил мне и попросил приехать и помочь разобраться. - Я в полной заднице, - чуть не плача говорил Розенберг, сидя на диване и уныло поддерживая свою птичью голову дрожащими руками. - Не раскисай, Рози, рассказывай дальше, - на правах царского фаворита и советника при троне Кент ободряюще ласково потрепал его по плечу. Этот парень, Кент, мне с самого начала понравился. У придурка Маккера явно были не все дома, голосящего почем зря, бывшего и действующего наркомана Розенберга мне самому хотелось пристрелить порой, чтоб не ездил по ушам. Но Кент казался мне особенным и ценным. Будто бы было в нем что-то родственное мне. Но рассматривать этих троих по отдельности было нельзя — они были одним целым. С тех пор, как я вернул англичан с удавшегося на славу пейотского сафари, они с Розенбергом не расставались, став чем-то вроде вынужденных приятелей. Я догадывался, что Кент и Розенберг были знакомы уже много лет. Все трое были дураками и не могли даже предположить, что я использую знакомство с ними в своих целях. И потому я не мог бросить этих идиотов на растерзание мафии. Не мог поступить с Розенбергом так же, как поступил с Милли. Нужно было спасать его. А значит, спасать всех троих. - Я постараюсь... Так вот, раньше... Раньше у меня было все: власть, деньги, женщины. Но я не смог избежать неудачи с наркотиками и меня отправили на реабилитацию. После этого все пошло наперекосяк, и что же? Когда я вышел, мне пришлось расплачиваться за чужие долги с мафией из Либерти-Сити. Опять. Так я и попал сюда. Ни одна из трех семей не доверяла другой управлять этим казино. Поэтому меня выдвинули как нейтральную сторону. Так что теперь я провожу дни в ожидании, пока одна из семей не грохнет меня, чтобы обвинить в этом другую!.. - суть его квохтанья, приправленного шмыганьем носом и размахиванием руками, была мне ясна. - ...Синдако на тропе войны. Понимаешь? У них там с Джонни произошло нечто ужасное. Он лежит в госпитале на другом конце города. А Форелли — они воспользуются случаем, чтобы избавиться от него. А любая потасовка между семьями затронет и меня. В мою сторону вот-вот полетят пули, топоры, мачете и так далее... Я сказал, что разберусь с этим. Что еще я мог? Я должен был спасти парня, которого до этого напугал до полусмерти. Было в этом что-то забавное и справедливое. И мне почему-то даже хотелось спасти этого Джонни. Может я чувствовал на себе ответственность еще и за него? Я не раздумывал об этом. Я просто носился как чумной по городу, сбивая прохожих и разыскивая по номерам машины скорой помощи. Когда я все-таки нашел необходимую и прикончил двух парней Форелли, я осторожно заглянул в стекло задней дверцы. Джонни Синдако действительно сидел там. Смертельно бледный, исхудавший и совсем слабый. Он похож был на Иоанна Крестителя с картин Караваджо. Он слабо реагировал на внешние раздражители и не узнал меня. А я почувствовал себя лучше и поскорее отвез его на скотобойню Синдако. Прожил Джонни недолго. Уже спустя неделю принятием мешка кокаина была вызвана очередная вспышка активности Розенберга. Под одобрительные выкрики Маккера, Кента и попугая Тони, он загорелся спонтанным желанием выйти из бизнеса. Я был не против этой идеи и уже сам подумывал, как бы вывести ребят из-под удара, ведь день, на который было назначено ограбление, близился. Поэтому я повез Розенберга на скотобойню Синдако и только на подъезде вспомнил, что Джонни там, а значит, меня узнают и все пойдет к чертям. Но отчаянно лопочущего и умоляющего пойти с ним Розенберга было не бросить. В бетонных коридорах скотобойни наши шаги отдавались гулким, холодным эхом. Никогда не понимал, почему итальянскую мафию всегда тянет к скотобойням. Это клише такое или традиция? Я бы не стал устраивать штаб среди холода и разделанных туш, даже если это было бы сотню раз безопасно. Розенберг, чтобы успокоить себя, болтал о том, как он устал от всего этого и как хочет быть как все остальные, хочет никогда не иметь дел с мафией, хочет жениться, завести детей, развестись, и через суд отвоевывать право видеться с детьми на выходных. Рози был в некотором смысле довольно милым. Вот только он был ужасно труслив и совершенно ни на что не годился. Но услышав, что пришел Кен Розенберг, «парень, который правит этим городом, мать вашу!», встретить его вышел сам глава семьи Синадко. А я и не думал, что это всего лишь Джонни. Я был уверен, что главой семьи может быть только самоуверенный прожженный кот типа Сальваторе Леоне. Но это был Джонни. Смуглый, словно золой обсыпанный последствиями болезни и черно-рябой, как покрытая глазками картошка. Он выехал из каменного дверного проема на инвалидной коляске, по дороге врезавшись в косяк и чертыхнувшись. - Э-э-эй, Кен... Ох, черт... Buona Sera, Кен, подойди сюда, как поживаешь? - Джонни был в той же рубашке. Нет, скорей всего, в другой, но точно в такой же. В темно-синей сатиновой рубашке с короткими светлыми полосками. Раны на его истончившихся помертвевших запястьях почти зажили. И глаза его, под помигивающей слабой лампочкой в тридцать ватт, казались темно-сангриевыми. И в них навсегда, впрочем, его навсегда продлится не дольше минуты, но на эту минуту точно. В его глазах светилась поселенная там ксенофобия и смятение. Загнанность в угол и память о кетчупе на крыле, о крови на бампере. Память обо мне. - Неплохо! А ты? - Розенберг уже окончательно растерял свой боевой настрой. - Да так... Все еще снятся ночные кошмары, приступы диареи, но я переживу это... А это кто? - он осторожно выехал вперед и наклонил голову ко мне навстречу. Этот жест показался мне каким-то доверчивым и робким, хоть голос Джонни старался быть скрипучим от прокуренности, как у настоящего дона. Как у его отца. Вот оно в чем дело. Вот почему семья носит имя Синдако. Из-за одного благородного гангстера в летах, что неторопливо ведет дела в Либерти-Сити. А в Лас-Вентурасе лишь филиал. Маленькая база на скотобойне, где правит любимый старший сын Джонни, так старающийся быть идеальным. И возможно, он стал бы. Если бы вырос еще на десяток лет. Если бы родился в начале двадцатого века. Он был бы хорошим парнем. Образцом порядочного гангстера. Он был бы мной. - Как поживаешь, Джонни? - я вышел из-за спины Розенберга. Голос мой звучал слишком резко и угрожающе, но такой уж у меня голос. - Это... Это он... - Джонни сделал отчаянную попытку откатиться от меня. На его неровном лице отразился настоящий безэмоциональный ужас, какой бывает не когда играют на публику, а когда действительно боятся до смерти, на последнем пределе и на грани безумия. Так же, как боятся в своих ночных кошмарах. Глаза его были широко распахнуты, я даже видел свое отражение на их вороном дне. Джонни в этот момент был удивительным. Будто и правда с него Караваджо писал «Больного Вакха». - Боже мой, он... Агрхх... Мое сердце! - Джонни на секунду запнулся, поморщился, охнул и схватился за грудь. Еще некоторое время он покряхтел, а затем накренился и упал на пол. - Черт, этот нигер загнулся, - я не смог придумать ничего умнее. Да и нужно ли было говорить что-то еще? С самого начала мне было ясно, что именно я убью этого итальянского воробушка. Храброго, сильного и достойного большего. Раны на его запястьях не заживут. И разбитое сердце не склеишь. Какое мне дело до этого Джонни? Никакого. И еще не возведена та колокольня, с высоты которой мне плевать на его прерванную жизнь. Мне нисколько его не жалко. Но теперь, в одну секунду его смерти, все неуловимо изменилось. У каждого есть такой счет. И теперь и мой счет разбитых сердец открыт. И кто-то великий и непостижимый, кто всегда стоит за моей спиной и направляет меня, кто всегда смотрит на мою макушку сверху вниз, еще долго будет ухмыляться. Наверное, это мой бог. Тот, кто управляет моей удачей. Мой бог еще долго будет веселиться: «Мистер Карл Джонсон, гроза итальянских сердец...» Что ж, пускай. В тот вечер на бойне я уничтожил всю семью Синдако этого города. Свидетелей не осталось. Бьющийся в истерике Розенберг, ниспосылающий небесам клятвы, что больше никогда не свяжется с наркотиками, просил сейчас же отвезти его в аэропорт, но я уговорил его подождать пару дней, пока я все не утрясу. Я сказал одиноко свернувшемуся на полу Джонни: «Buona Sera». Все итальянцы этой семьи обрели свою могилу в огне, накрывшем скотобойню. Джонни обрел свой покой, прижавшись холодеющим и израненным птичьим тельцем к моему сердцу. Мое сердце не дрогнуло, но отчаянно запросилось домой, чтобы вдоволь наплакаться там в подушку. В тот вечер мне захотелось домой. * Мне захотелось вернуться домой. Никогда раньше я такого не испытывал. Джонни был словно каким-то предохранителем, сняв с которого, меня понесло в сторону, будто голова кружится от карусели, да с такой силой, что я не мог удержаться на ногах. Мне хотелось вернуться в свой город. В город, в котором я вырос. В котором столькому научился. Откуда начался мой путь. «Возвращайся в дом сладеньких» - тихо-тихо говорили мне северные ветра с холмов и с Перекрестка Малхолланда. По ночам Вузи, возясь под моей рукой, спрашивал, почему я не сплю. А я спрашивал у него, бывал ли он в Лос-Сантосе. Нет, не бывал. И никогда не побывает. Этот город и все его территории закрыты для Вузи. Закрыты пеленой моего прошлого. Я прекрасно понимал, что Вузи, как бы сильно не нуждался во мне теперь, в Лос-Сантос со мной не поедет. Есть в этом что-то пророческое. Ведь это только мой путь. Мой крестовый поход на историческую родину. Поход за чьим-то гробом и просто успокоением для моей души. И вот, конец близок. И я стою лицом перед финальным занавесом. Мой друг, я скажу тебе честно. Я просто делаю то, что должен. Я должен сделать выбор. Я так хочу домой, что это сводит меня с ума. Это безусловный рефлекс, который тянет и тянет меня на северо-восток. Все помыслы, независимо от того, хочу ли я этого, оказались подчинены одной цели. Я не был себе хозяином. Никто мной не владел. Даже я сам. Я как можно скорее разбирался с делами. Ворочал пустынные скалы для Тенпенни и его польской болонки, устранял врагов Леоне и торопливо подбирался к моему последнему делу. Так уж сложились звезды. Мое последнее, величайшее дело, и после... Я вернусь домой. Я без понятия, как это провернуть, но я вернусь в Лос-Сантос. Конечно, просто сесть за руль и с ветерком за полдня добраться до Гантона я мог в любой момент. Но это было не то. Ведь я должен был думать не только за себя, но и за десяток бестолковых овечек, от меня зависящих. Я должен был сделать так много... Первым делом я отправил трех своих нездешних придурков перекантоваться в Сан-Фиерро. Там их поднятое ограблением облако ружейной пыли не достало бы. Все мои друзья были предупреждены и сидели в кустах наготове. Все планы были перепроверены, все подходы изучены. Настал день ограбления. А за ним ночь. Я долго убеждал Вузи, что ему не стоит принимать участие, он, разумеется, согласился, но участие таки принял. Признав, что моему тигру не так часто удается погулять на воле, я согласился. Я понимал, что он будет только мешать мне. Что я буду переживать за него... Но мысль о том, что это наше последнее дело, заставляла мое сердце скулить и плакать. Я долго целовал Вузи перед выходом. Словно знал, что это наш последний раз вместе. Так или иначе, Бонни и Клайд, слепой китаец и тупой нигер. Романтично, дальше некуда. Ограбление было долгим и чертовски интересным. Если бы Зеро не проболтался, все было бы не так весело, но я все равно ушатал Зеро так, что тот потерял сознание. И продолжил бы, если бы Вузи меня не остановил и не напомнил, что всё прекрасно, все живы, у нас полно денег, а единственные выжившие итальянцы в городе — семья Леоне, остались с носом и опасности больше не представляют. Я сделал то, о чем с самого начала говорил Вузи. Избавился от тех, кто мешал ему вести бизнес. Вот и все? Можно домой? Спустя несколько дней, как короли на своем престоле, мы сидели в казино, выбирая исполнителя для привлечения внимания к заведению. Моя, можно сказать, семья. Кендл, поругавшаяся с Цезарем и приехавшая из Сан-Фиерро, и Вузи, добрый, счастливый и чудесный, просто душка, каким он стал после ограбления. В тот день появился едва соображающий Мэдд Догг, и все завертелось. Еще более грандиозный план соткался, словно из воздуха. Огромный особняк Мэдд Догга, который, если отбить у бандюков-кредиторов, станет нашим в счет того, что я спас Догга. То, что именно мои действия и привели его к попытке суицида, не оговаривалось. Теперь я загорелся идеей нанести визит в Вайнвуд, в роскошный дом на холмах. Как выяснилось, этого же хотел Мэдд Догг — вернуться домой. Ведь он, точно так же, как и я, был изгнан из Лос-Сантоса. Долгое время скитался по низам. Разница была лишь в том, что Догг квасил и наркоманил, пока я неустанно занимался делами и рисковал шкурой. Но понять Догга я мог как никто другой. Кендл меня поддержала. Наше долгое выяснение отношений и планов на будущее закончилось моим перфомансом и гордым выводом: - Идем со мной! Все вы! Мы все возвращаемся домой! И я уверенно пошел в никуда. Мэдд Догг и Кендл потянулись за мной. Вузи тоже, но как-то очень медленно. Люди Вузи уже давно стали моими людьми, поэтому импровизированная команда воздушного десанта была сформирована быстро. Конечно, об участии Вузи не могло быть и речи. Поэтому, замотавшись, я не сразу заметил, что он куда-то смылся. Я без труда нашел его все там же, в темноте, где раньше был наш штаб, полный танцующих мотыльков. Мы оба без лишних разъяснений понимали, что происходит. Я подошел к нему и осторожно обнял. Вузи с готовностью положил голову мне на плечо. - Хочешь вернуться домой, да, СиДжей? Мне не вверилось, что в его голосе стоят настоящие слезы. Или нет. Просто горькая обида. Просто легкое отчаяние слов «я так и знал». Я погладил его по голове и тихонько ругнулся. - Да. Там мой дом. Один парень обещал вытащить Свита из тюрьмы, я должен это устроить, и... Я хочу туда, - я знал, что он скажет следующим. Знал, что он предсказуемо скажет что-то вроде: «Ты же обещал, что всегда будешь со мной, что никогда меня не оставишь, ты говорил, что я могу тебе доверять...» Мне хотелось закрыть ему рот только бы не услышать этого. - Карл. - Ну что? - Я уверен, у тебя все получится. После этого он вывернулся из моих рук и ушел в темноту. Не в темноту подсобки, а в кукую-то большую, необъятную, темноту внутри. Я мог бы последовать за ним и вытащить его оттуда. Я даже хотел это сделать. Но вместо этого я пошел проследить за тем, что все умеют пользоваться парашютами. Было ли мне больно? Нет. Тысячи лет назад меня предупреждала об этом пустыня. Предупреждала и поздравляла с тем, что теперь и отныне я холоден как лед, непобедим как песок, известен как Элвис и летаю как птица. Летаю высоко и далеко. И на счет разбитых мною сердец можно записать еще одно. Вот так. Самое неприступное и тигриное сердце из всех, что я встречал. Теперь оно у меня в руках. Сквозь него продета золотая цепочка, и я могу повесить его себе на шею, как украшение. Как Куллинан, когда он был целым. Вот и все, Вузи. В общем-то, если побыть на минуту эгоистичным гадким негодяем, то я так и планировал. Слегка отомстить тебе за все и сбежать. А ты оставайся с разбитым сердцем и одомашенной безутешностью. Оставайся в темноте, которую никогда не прорезать всем огням этого города и всем звездам Вайнвуда. Конечно, я люблю Вузи. И буду любить всегда. Но что-то гадостное и мстительное немного радуется и пляшет в моей душе. Потому что я настоящий гангстер. А гангстеры именно так сердца и разбивают. Сначала влюбляются. Потом делают объект обожания своей частной собственностью. А потом бросают и уезжают в закат. Потому что начинают скучать на одном месте. Уходят навстречу новым приключениям. А те, кто поимел несчастье их полюбить, остаются позади. Так что, Фаревелл, моя любовь. * Все прошло на отлично. Особняк был отвоеван, вся наша маленькая секта, в которой я — главный пастырь, перебралась в Вайнвуд. Маккер, Кент Пол и Розенберг оккупировали звукозаписывающую студию, задумав вновь сделать из Мэдд Догга суперзвезду. Цезарь, похоже, совсем потерявший интерес к делам, стал каким-то аморфным, бросил все в Сан-Фиерро на третьих лиц и тоже вернулся в Лос-Сантос. И теперь ошивался в особняке, строя планы о том, как вернуть своей полузабытой, от которой осталась пара человек, банде их по праву район. Без меня такие планы были неосуществимы, поэтому Цезарь скромно ждал, когда у меня появится свободное время. Кендл, понятное дело, была при Цезаре и активнее всех занималась бизнесом. «Реальным дерьмом», как она это называла, моя боевая, умная девочка. Даже Правда соизволил прибиться к нам и теперь целыми днями медитировал, выбирая для этого самые неподходящие места. Помогавшие отвоевать особняк китайцы почти все, за исключением нескольких раненых, погибли. Я не звонил Вузи. Ужасно хотел это сделать, но чувствовал, что еще рано. Все потому, что стоило мне оставить его, как тут же захотелось обратно. С новой силой, о которой раньше и не догадывался, я захотел увидеть его и вообще поразился собственному поступку. Ведь я бросил его, оставил в темноте. Это казалось немыслимым и невозможным. Это грозило разрушить меня намного раньше, чем самого Вузи. Но я взял себя в руки. Дела были не закончены. Долгий суд над Тенпенни гремел на весь штат. Гантон и вся моя малая родина были заполонены черте кем. Я должен был со всем этим разобраться. Должен был довести до конца. Потому что чувствовал, что если сорвусь и поеду к Вузи, то вернуться обратно в Лос-Сантос уже не найду причины. А потом объявился Торено с его «коммунистами у ворот». Я бы больше обрадовался, услышав его волчий голос из-за холмов по телефону. Но он сначала обратился ко мне по громкой связи, а потом выяснилось, что он пожаловал к самой моей двери. В тот момент я был почти счастлив его видеть. И слушать его болтовню, и накрываться, словно одеялами, запахами его машины и плывущими за ними воспоминаниями о туманных днях в Сан-Фиерро. Я готов был по-дружески с ним обняться, но на улице лил дождь, а Майк был как никогда официален и язвителен. Как всегда язвительно тепел, как «Доброе утро, Вьетнам». Как старый друг и боевой товарищ, от которого ко мне прилетают одни только неприятности. И все равно, я чувствовал, что люблю его. Люблю, как плохого, бросившего семью отца, которого у меня никогда не было. Торено сказал, что это мое «задание, что войдет в историю». Он сказал, что если я справлюсь, Свит выйдет из тюрьмы на следующий день. Оснований верить у меня не было, но попробовать стоило. Дождь в тот день был каким-то странным, серо-малиновым. В нем будто растворили варенье, и вода бухты Пасхи на вкус была как перезрелая клубника. Всю ненастную ночь за рулем просидел Торено. Он хорошо водил, мы ехали в тишине, под, разве что, его реплики и шум дождя. Мы ехали словно по скатерти, и я задремал. А когда проснулся от его раздраженного барахтения, обнаружил свою голову у него на плече. Он привез меня на край полыхающего ливнем залива. Дал мне наушник, велел вставить в ухо и сказал, что всегда будет рядом со мной. Всегда, даже после этой ночи. Помнишь, Карл? Я постоянно наблюдаю за тобой. Что бы ни случилось. Так что ничего не бойся, сынок. Я твой ангел-хранитель. Я поскорее послал Торено к черту, потому что готов был расчувствоваться, и полез в ледяную воду совершать ради него подвиги. До этого на авианосцы я еще не имел чести пробираться. Да и управлять сверхсекретными военными самолетами не приходилось. Но зато я чувствовал, что школа полетов была пройдена не зря. Я был так высоко, как еще никогда не бывал, и грандиозное ограбление Калигулы казалось теперь чем-то вроде рядового разбоя. Управлять поражающей воображение Гидрой было совсем не то, что каким-нибудь кукурузником. Я чувствовал себя уже не птицей, а инопланетным разумом над этим глупым, не подозревающем о моем величии штатом. Впрочем, упиваться славой было проблематично, потому что выполнение задания требовало максимальной концентрации и тонны идущих на убой нервов. Но Торено не оставлял меня. Его болтовня в наушнике добавляла мне храбрости и уверенности. Но совсем скоро все стало хуже некуда. Несколько истребителей у меня на хвосте. Торено сказал, что они не станут по мне стрелять, чтобы не спровоцировать какой-то международный скандал, но они стали, да еще как. А уворачиваться от наводимых ракет даже на Гидре было трудновато. Истребители следовали за мной по пятам, и их пилоты явно были лучше обучены. Сложив на Торено все маты, я все-таки отбился, растратив почти все свои ракеты. Теперь их оставалось наперечет, а необходимо было выполнить само сверхсекретное задание. Настолько секретное, что даже федералы о нем не знают. Вообще никто о нем не знает, кроме Торено. Это и настораживало. Но какое мне было до этого дело, когда моя подбитая Гидра кашляла, дымила, как паровоз, а сам я был довольно серьезно ранен? В крутобокой бухте посреди ночной пустыни меня ждали вражеские шпионские корабли. У меня совсем не было желания разбираться, в чем тут дело, поэтому я просто делал то, что мне говорил мне делать Торено. А он, с азартом игрока в покер, кричал, веселясь: «Коммунистические сволочи! Топи их!». Мне было не до смеха. Подходили все новые истребители, пусть теперь и по одному, но они утягивали меня во все новые воздушные бои, о которых герои люфтваффе не могли и мечтать. Такие бои, увидев далекие вспышки в небе, какой-нибудь карсонский деревенщина примет за разборки инопланетных гангстеров. А я едва выбрался оттуда живым, сотню раз погибнув. После всех боев Гидра моя еле держалась в воздухе. У меня ужасно тряслись руки, и я готов был к потере сознания. - Вот видишь? Детские игры. - Да пошел ты, Торено! Я не хочу больше влезать в дерьмо, подобное этому! Я думал, меня собьют! - Оу, ну что за хныканье, сопляк? Может тебе принести сыра с вином, как какому-нибудь трусливому лягушатнику?.. Эй. Это было эффектно. Знаешь, я уже начал было думать, что мой малыш Карл — двойной агент. У-ух. - Заткнись, Торено! Куда мне девать эту штуку?! - Какую штуку? Я не знаю, о чем ты говоришь. Это ты ее украл, не надо ничего вешать на меня, я вообще не при делах и не понимаю, о чем ты. Ладно, еще увидимся. - Торено?.. Торено! Дерьмо! Можно ли бы было ожидать от мерзавца такой подставы? Вполне. Оставить меня одного, раненного, с дымящимся военным самолетом над бескрайней гурьбой песчаных гор. Конечно, я выбрался. Довел и спрятал Гидру на летном поле в Зеленых Лугах, а на следующий день, вспомнив былое, даже починил ее. От пустыни рукой подать было до Лас-Вентураса. До этого маленького кругаля на моем пути. Снова к Вузи... Ведь можно? Нет. Я не разрешил себе и поскорее поехал в Лос-Сантос. Верить обещаниям Торено не было смысла, но все-таки круче этого задания он вряд ли что-то придумал бы, а потому мне нужно было держаться поближе к брату. Торено объявился нескоро. Не было таких дверей, какие стали бы ему преградой, и он как всегда незаметно подобрался ко мне со спины, когда я, чувствуя себя как никогда крутым, сидел в пустой звукозаписывающей студии, закинув ноги на стол, и активно решал некоторое дерьмо по телефону. Торено выхватил у меня трубку и прислонился к столу рядом, не обращая внимания на мою ругань, сложил руки и осуждающе-безразлично уставился на меня. Под одним его удавьим взглядом я быстро умолк, будто мне перекрыли кислород. Летние поля, полные луговых васильков, поникли без скрывшегося за горой солнца. А я, хоть и злился, но понимал, что не могу сказать ничего, что Торено бы не ожидал от меня услышать. Он присел на стол. Немного постаревший со времен наших ночных поездок к подножью холмов, но все такой же загадочный и внушительный. Я по-прежнему понятия не имел, кто такой этот Торено. А он деловито выключил мой телефон и отложил его в сторону. - Привет, мистер Босс. Смотрю, ты занят бизнесом, - он говорил устало и немного грустно. Но все с той же уважительной издевкой в красивом голосе. С той же легкостью, какая всегда позволяет играть людьми, как мягкими игрушками. - Торено, иди в жопу! Я чуть жизни из-за тебя не лишился... - У меня есть малюсенькое поручение, которое ты должен выполнить, - с непроницаемым видом перебил он меня. - А потом я навсегда исчезну из твоей жизни. - Знаешь что? Я чертовски устал от твоих гребаных маленьких поручений! - как в старые добрые времена, я выхватил из-за пояса кольт и наставил ему в лицо, извернув руку под максимально угрожающим углом. Разумеется, это ничуть на него не повлияло. Может, он и не владел мной, но он управлял мной. Не моими движениями, так моими мыслями. - Прекрати, ты жалко выглядишь, ну же. Ты просто создаешь себе лишние проблемы. Ну же, опусти ствол. Не будь смешным, хорошо, малыш?- неторопливо и уверенно, обволакивая меня своей убаюкивающей, как топтание кошачьих лап по коленям, болтовней, он положил свою холодную руку на мою и заставил опустить оружие. Вроде бы даже не приложив усилия. Но я сдался. - Эй, у меня есть для тебя чудесный сюрприз. Ты готов к нему? А? - Торено усмехнулся уголком губ и указал рукой на телефон. Я даже не особо удивился, когда спустя секунду, после этого жеста, мой мобильник зазвонил. - Ответь. Это оказался Свит. Свит с сообщением о том, что его вот так просто взяли и выпустили, и теперь он, в полнейшем замешательстве, стоит на городской площади возле полицейского участка и просит меня забрать его. Ради этого момента все и затевалось, верно? Ради этого дня я шел через все пустыни, вспоминал, как летать, становился летчиком, учился быть свободным... - Ну так... О каком маленьком поручении ты говорил, Торено? - я за пару секунд почувствовал себя неблагодарным грубияном. Я чувствовал себя неловко. И меня немного смущало, что в этот момент Торено почти на голову выше меня, хоть раньше мы были одного роста. Меня немного смущало, что кожа у него белая. Белее, чем у Хелены, белее всех белых людей. Такая белая, что даже с легким голубовато-зеленоватым, инопланетным оттенком. Но этот оттенок правилен и благороден, как сбегающие отражения на мутном мельхиоре. Или это из-за его глаз? Зеленых, уступающих в ясности сладкой мяты, разве что, глазам преданной польской болонки, что давным-давно была оставлена мной погибать посреди песчаной бури... Из Торено вышел бы замечательный президент. - Я просто хотел, чтобы ты поехал и забрал своего брата. Я застыл, переваривая эту информацию, судорожно ища в ней подвох. Или ища что-то в глазах Торено. Ведь я действительно видел его в последний раз в жизни. Настало, наконец, то время, когда герои моей истории дают свой последний обет и исчезают в небытие. А куда пойдет Торено? Плести интриги против недобитых коммунистов? Охотиться у подножья ночных холмов? Покорять прерии? - Ступай, - он поторопил меня и мотнул головой в сторону выхода. Мои ноги послушно понесли меня в заданном направлении, а я, даже после того, как вышел на улицу, все еще думал о том, как с ним попрощаться. Как сказать ему, обрядив это в несколько емких слов: «Значит, ты меня не обманывал?..» Как сказать, что я благодарен, ведь если бы не он, я бы так и тух, как переполненная водой грибница, в Сан-Фиерро. Если бы не он, я бы не умел летать... Я садился за руль, я перед глазами у меня стоял образ, как в тот день, когда мы впервые по-настоящему встретились. Когда я был обманщиком под прикрытием, а он был наркоторговцем и лучшим другом Ти-Боуна. В тот день над бухтой Пасхи разошлась невиданная гроза. От порывов ветра и грома асфальт дорог колыхался, как море. "... Майк слышит чаек. Майк слышит шум тяжелой техники. Майк говорит, что фургон резко повернул. Говорит, что там все шумит, как на грузовом складе... Он слышит шум волн. (Накатывающиеся на бетонные берега океаны, на дне которых хранятся тайны). Он слышит стрельбу. Майк слышит, как взлетают и садятся самолеты..." И теперь уже точно ясно . Отец, учитель, лучший друг, которого никогда не обрести в гетто. И которого можно признать своим другом только в момент расставания. Совсем как в кино. Я придумал, как стоило с ним попрощаться. Нужно было сказать: «До встречи, Торено. Обращайся, если что. Если надо будет украсть ядерную боеголовку, похитить президента или напасть на Северную Корею... Обращайся, будет весело.» Сайонара. * Район. Вот что интересовало моего брата после длительного заключения. Он не желал слышать о доле в казино в Лас-Вентурасе, о сумасшедшем бизнесе в Сан-Фиерро, о выходе на рэп-олимп. И я вполне мог понять его притязания. Свит во всем этом участия не принимал. Пока я летал так высоко, как это только возможно, Красавчик сидел в камере. Перед тем, как он попал туда, у Свита был только его район. И теперь он остался с тем же. Но я не мог обманывать себя тем, что дело только в отсидке. Даже если бы Сладенький никогда не попадал за решетку, он все равно бы не сдвинулся с места. Он привязан короткой цепью к родному дому. Ему не суждено уйти, и, что самое для меня печальное, он ни капли об этом не жалеет. Просто он такой. Изначально закоренелый и неподвижный, с первых лет на злых улицах — тупой, автоматический нигер, храбрый и сильный, но неповоротливый и тяжелый, для которого весь мир ограничивается периметром Гантона. Ему незачем летать высоко. Ему вообще от земли не оторваться. Мой братишка прямо как из породы Арденских тяжеловозов. Ему не нужен бизнес в чужом городе. Ему нужна игра в кости с братанами возле родного забора и бесконечные разговоры на одни и те же темы. Таков он, мой старший брат. И кто я такой, чтобы спорить с этим? Кто я такой, чтобы не идти за ним, куда бы он ни пошел? Когда каждый раз рядом с ним, а тем более теперь, когда я так долго его не видел и так много сделал для его возвращения. Каждый раз рядом с ним я чувствую себя маленьким. Это чувство идет словно бы фоновой музыкой, но от него не так-то просто отмахнуться. Я не могу не любить его с покладистым восхищением и закатыванием светло-карих детских глаз: «Мой братишка самый лучший! Он наваляет вам, придурки! Не связывайтесь с Джонсонами!» Так оно и было. Правда, совсем недолго. Только первые несколько лет моего беззаботного детства, пока еще солнце не научилось садиться и дни текли в пыли и горьких одуванчиковых цветах на заднем дворе. Свит учил меня кататься на велосипеде, и после, под его скучающе-одобрительным взглядом, я целыми вечерами вырисовывал круги по нашей тупиковой площади. Свит учил меня завязывать шнурки. И я помню то ни с чем не сравнимое, немного волшебное счастье, похожее на причащение к храму, когда я видел макушку старшего брата, склонившегося над моей ногой. Свит учил меня новым словам. Свит учил меня подкладывать монеты на рельсы. Свит учил меня быстро засыпать и ничего не бояться. Свит катал меня на спине и был рядом, и поэтому я никогда не задавался вопросом «где мой папа?» Свит был рядом так недолго. Потому что Свит быстро повзрослел. Мама не разрешала мне выходить, и я сидел у окна и смотрел. Как Свит играет с другими, нехорошими, по словам мамы, ребятами в баскетбол. Как Свит дерется и размахивает своим первым трофейным стволом. Как Свит угоняет свою первую тачку и рисует первое зеленое граффити на стене соседского дома. Спустя пару лет, как только мне удалось выйти на улицу вслед за братом, я тут же помчался по проторенному пути. Я так хотел стать таким же, как Свит. Неумело молясь по вечерам, я просил у бога, которого слабо себе представлял, исполнения моего желания. А желание мое заключалось в том, чтобы Свит подождал меня. Чтобы остановился на несколько лет и дождался того момента, когда мы станем одного возраста. И вот тогда все будет замечательно. Мы будем одинаковыми. Мы будем ходить в один класс и заниматься одними делами. Такая вот глупая детская мечта. Но Свит никогда меня не ждал, а только уходил все дальше. Уходил в ту местность, что и стала основой его собачьей привязанности к району и к своим корешам. И мне тоже была туда прямая дорога, но меня, к сожалению или к счастью, сбил с пути Райдер. Сбил и повел за собой на юг, на пляжи и побережья, на тигриные тропы и теплые чужие улицы. С Райдером я научился, воспитал в себе это чудесное желание сбежать. Сбежать откуда бы то ни было. Это стиль жизни — вечно откуда-то выбираться, вечно в дороге. Это наше различие со Свитом росло и росло с годами. И вот, у него уже есть поводы быть недовольным мной. А у меня есть поводы идти против его воли. И этих поводов все больше. В конце концов я сбегаю в Либерти-Сити. А потом, многое поняв и осознав, многое, да не все, возвращаюсь и вновь трудом и убийствами завоевываю уважение и дружбу Свита. И мне вновь никогда не дорасти до него, а ему никогда не дорасти до меня. Просто потому, что растем мы в разные стороны. Как два ствола одного дерева. Но корни-то у нас одни. И вот, теперь. Я сделал так много для Свита, а он меня почти ненавидит. И эти его упреки с его стороны видения мира вполне естественны. - Эй, приятель, мы переехали на новое место! У нас есть особняк, Сладенький! Мы погружены в работу и все дела у нас идут в гору. Мы получаем доход от казино, у нас есть небольшой безумный бизнес в Фиерро, мы даже вышли на рэп-сцену! - я был просто чертовски рад его видеть. По-детски был рад, что мой братишка остался прежним, и тюрьма его не изменила. Он прежний, все такой же хмурый и пасмурный. Все такой же вечно озлобленный и недовольный. Он такой и есть. И именно это в детстве давало мне право вести себя маленьким солнышком и всеобщим любимцем на его фоне. - Эй, мужик, пошли, прикупим тебе новых шмоток. - Новых шмоток? - что ж, он достаточно терпел мои мельтешения. - Нигер, как понимать всю эту хрень?! - Что ты имеешь в виду, бро? Все мое также принадлежит и тебе, ты же знаешь... - Хочешь сказать, я бы никогда этого не добился, не так ли, Карл? - он выкрикнул то, что явно вертелось у него в голове всю последнюю жизнь. - Я должен проверить, как идут дела в нашем районе, - район. Вот оно. Теперь это единственное, в чем младший брат его не обставил. Впрочем, никакого соревнования между нами никогда не было. Мой брат живет слишком по понятиям, чтобы сравнивать себя с другими. - Мужик, в этом вся и проблема! Ты всегда был бандитом, который бежит от реальности. - Ну... Не хотел тебе говорить. Дела в районе просто ужасны. Ты не захочешь находиться там. - Нет! - рявкнул он мне в лицо. - Это именно то место, где я как раз хочу находиться!.. Что ты сделал для нашего района? - А что район сделал для меня?! - я и сам начал злиться. Семейное воссоединение скатывалось к скандалу. Я бы не позволил этому случиться, но все равно было обидно. - Он всегда тянет меня на дно! Я уехал и добился многого! Это мечта каждого — выйти из банды и свалить из гетто. - Черт, ты сейчас говоришь точно так же, как Смоук! - выдвинул Свит непробиваемый аргумент. Это мне было действительно нечем крыть. - Ладно, брат, твоя взяла. Я покажу тебе, во что превратился наш район, - я указал на свою тачку и пошел к ней вслед за Свитом. - Ты не понимаешь, там повсюду одно сплошное дерьмо. - Да? - нагло произнес он, показывая, что его не переубедить. - Да. Я там больше не живу. Мне нравится в Вайнвуде, и... - Просто отвези меня в мамин дом и вали куда хочешь! Остаток пути мы преодолели в молчании. Свит смотрел в окно и по детской привычке кусал кончики пальцев, отплевывая кожу в сторону. Меня это всегда дико раздражало, а сейчас я готов был поблагодарить его. Я хотел обнять его. Хотел, по-мальчишески выпятив грудь, рассказать, как много я перелопатил ради его освобождения. Но я понимал, что ни того, ни другого никогда не будет. А просто уважение Свита. Да что там. Просто его снисхождение еще придется заслуживать и заслуживать. Он всегда был очень требователен ко мне. Как и ко всем. И он никогда не любил меня, я знаю. Он вообще способен только на одну любовь. На любовь и привязанность к тем улицам, по которым я везу его. Он сидит с непроницаемым видом и сурово хмурится, но я-то знаю, что он, как бы дерьмово в Гантоне не было, только там найдет покой своему брешущему сердцу. Не зря же он до сих пор в зеленых цветах. В той же самой футболке, в какой он был, когда я вернулся из Либерти-Сити. Жаль район этого не оценит. Эту неизменность и преданность... Ну и плевать на район. Наверное, мое мнение важнее. А мое мнение, не спрашивая у головы, доверяется ласковому сердцу и идет, и бежит, словно на коротком поводке, за Свитом. Как за старшим братом. Как за оплотом всего вечного в моем мире. А Гантон встречает нас до боли знакомой, родной и милой размазанностью слабых фонарей, разлитых между пальмами и проводами. Когда я только вернулся в Лос-Сантос, я уже нанес сюда визит, чтобы посмотреть, что да как. Но со Свитом все было совсем по-другому. По-особому. Потому что Красавчик велел мне оставить тачку и пройтись с ним. И так мы шли рядом, два призрака банды семей Грув-Стрит. Гуляющие по Гантону балласы поглядывали на нас, но ничего не предпринимали. Видно, увальни привыкли к безопасности и считали, что прошло достаточно времени, чтобы кто-то мог обернуться в зеленое, не замыслив ничего плохого. А я все смотрел на небо. На темно-нефритовое родное небо и только теперь понимал, как же мне его не хватало. Именно этого звездного клочка, что завис на одной из крыш. Гантон мирно погружался в ночь. Нигде не слышно было ругани или выстрелов. Зато то и дело на глаза попадались обдолбаные наркоманы, да большинство домов сверкали разбитыми окнами и снесенными с петель дверьми. Но все равно это был наш район. Я с испугом замечал, что не могу надышаться запахами марихуаны, развеянной по ветру, запахами старых покрышек и тосола. Я не мог насмотреться на пузатые черные мешки возле мусорных контейнеров, на остовы давно мертвых машин, на заборы из проволочной сетки, на мотыльков, залетающих сюда с побережья. С побережья... С края океана. С края великой тьмы, в которой я бросил... Я быстро отогнал от себя мысли о Вузи. Вузи никогда сюда не приедет. Вузи не способен появиться здесь, как не способны взойти два солнца. - Э-е-ей, парни, не хотите купить блендер? Отличный блендер, так хорошо работает, - перед самым маминым домом словно из ниоткуда выскочил дерганый парень с большим миксером под мышкой. Он непрерывно чесал свободной рукой шею, переминался с ноги на ногу и явно ломался без дозы. - Нигер, что за дерьмо?! Это мамочкин блендер! - Свит, размахивая руками, сделал угрожающий шаг в его сторону, и наркомана как ветром сдуло. - Похоже, этот парень побывал там... Ладно, поехали домой, - мое сердце грелось здесь, но я хотел в Вайнвуд. В конце концов, Торено отвлек меня от важного дела, и я обещал Мэдд Доггу кое с чем разобраться... - Это и есть твой дом! - крикнул Свит на всю улицу. - Надо вышвырнуть этих ублюдков отсюда! Ты родился здесь! Проклятье! И что мне оставалось делать? Уехать? Оставить упертого Красавчика здесь? Начнем с того, что я не мог позволить Свиту умереть. Хотя бы потому, что я слишком много сделал для его вызволения. Да и вообще... Я готов был сказать Гантону «Фаревелл» и вновь покинуть его. Но для Свита такой вариант не работал. Поэтому я тяжело вздохнул и пошел к своей машине, чтобы достать из багажника пару штурмовых винтовок. А потом мне пришлось долго и утомительно гонять неповоротливых толстых котов по району. Мне не в чем его упрекнуть, но стрелять Свит совсем разучился, впрочем, чего греха таить, и не умел никогда. Зато он достиг мастерства в умении лезть под пули и отставании. Но я справился. Перебил человек тридцать балласов. Район разукрасился огнями скорых и гордо реющим зеленым стягом. Моя родина была очищена. Под облачное утро локальная гангстерская война была выиграна. Я надеялся, что Сладенький на этом успокоится. Куда там. Он уверенно зашагал к своему дому. Впрочем, в его доме давно жили другие люди, ведь эту халупу он снимал, отстаивая свою мнимую независимость окно в окно с родным домом. Скорей всего, новые хозяева не пустили бы его на порог, и правильно сделали бы. - Эй, Свит, поехали отсюда, увидишься с Кендл. - Кендл может сама прийти и увидеться со мной в ее родном доме, - нравоучительно заключил Шон, осматриваясь. - Но здесь больше ничего не осталось, - сказал я примирительно, имея в виду разруху и разбитые окна. - Москва не сразу строилась, нигер, - он развернулся и пошел ко дворам. Разговор окончен. Он, как видно, и так оказал мне слишком много чести. - Мой братишка может быть настоящей занозой в заднице. * Я не мог оставить Свита. Я отлучился на день, а когда вернулся, обнаружил, что какая-то страшная вешалка впаривает моему брату кокс со своих тонких рук, а Свит уже вовсю готов попробовать. Все было потому, что без меня Красавчик был не способен на великие дела. И ему трудно было это признать. А кем я буду, если стану рисковать жизнью ради хрен знает кого, а собственному брату, хоть он и порядочный засранец, не помогу? Мне было не в тягость. Это все напоминало игру. Через столько лет казалось, что все понарошку. Вновь одеться в зеленое, вновь набить старенький серо-голубой «гринвуд» Свита нашими встряхнувшимися, но все еще туго соображающими корешами, вооружиться битами и идти наносить повреждение толкачам наркотика. Я не уставал подбадривать Свита, чтобы не вешал нос и не вздумал связаться с коксом. Шон был благодарен, но пока этого не показывал. Но иногда прорывалось что-то вроде: «Я знаю, СиДжей. Ты здесь, чтобы помочь». По крайней мере, теперь он не отвергал мою помощь, а наоборот, требовал ее. И голос его не был таким грубым и стрекочущим, словно земляной огонь пулемета, как раньше. Голос его был спокойным и из-за вечно заложенного, вследствие перенесенного в детстве гайморита, носа, низким и глубинным. Свит всегда говорил сердцем. Своим жестоким, но справедливым, болеющим за район сердцем. А я всегда сердцем слушал. Мы начали раскачивать нашу часть города, словно плоскодонку на большой воде, сначала потихоньку, потом все сильнее. Сначала только ради Свита, но потом войны группировок захватили меня с головой. Я деликатно дал понять Сладенькому, что раз он такой крутой лидер, то лучше ему сидеть в штабе. Все верно. Он поднимает моральный дух парней рассуждениями о величии Грув-Стрит, пока я делаю дело. Ведь у меня это получается мастерски. Главное — подобрать хорошее оружие и занять удобную позицию, лучше всего - где-нибудь на крыше. И вот, пара часов ожесточенных перестрелок, накатывающихся волной, и еще несколько кварталов накрываются зеленым покрывалом кошачьих цветов. Мне нравится врубать по собственному желанию этот внеплановый комендантский час. На время боевых действий город замирает. Все жители в суеверном ужасе разбегаются по домам, машины перестают останавливаться на светофорах и поскорее уносят колеса. Даже копы в подобные передряги не ввязываются. А оказавшиеся на зеленых территориях балласы и вагосы, если хотят остаться в своих апартаментах, торопливо линяют и меняют свои пурпурные и желтые шмотки на что-то серое. Так-то. Я один против целого города злых улиц. И я побеждаю. И начинается Grove 4 life. Свит ее начинает. После отчаянного, но как никогда душевного разговора с ним, мое сердце начинает биться в его направлении. В направлении нашей дороги. - ...Знаешь, Свит, у меня в мыслях другие вещи — обязательства, которые я установил, - я складываю руки на груди и пинаю ногой банку из-под отбеливателя. Шон сразу же переходит в наступление. С медвежьей неотвратимостью наступает на меня и оттесняет в угол кухни, хоть я не двигаюсь с места. - Если мы не будем работать над этим дерьмом вместе, как ты думаешь, во что превратится это место? У тебя всегда хорошо получалось бросать работу на полпути. - Да ладно тебе, Сладенький, я ведь... - Блин, да ты подумай! Мы не можем следить за районом из этого пидорастичного рэперского особняка на хрен знает каких холмах! - ага. Вот уже и «мы», хоть Свит ни разу в особняк не заехал, да и вообще дальше Станции Рынка нос не кажет. Но это огромный прогресс, не так ли? Да. Мы теперь при встрече по-мужицки обнимаемся и хлопаем друг друга по плечу. Я так долго жил без этого, но теперь чувствую себя не способным вновь лишиться такой привилегии. Это все Свит, Свит, Свит. Мне кажется, он... - Слушай. Мир гораздо больше, чем этот район, - выдвигаю я свой главный аргумент. Для меня это действительно так. Но не для Красавчика. Для него мир — это комната, в которой он находится в данный момент. - Зато здесь мы появились на свет и здесь, вероятно, мы встретим свой конец. Не забывай, откуда ты, мистре высокомерный нигер! - Это несправедливо, - я облокачиваюсь на стол и дую на хлебные крошки. Они послушно сбегают с липкой поверхности и слетают с края, как не умеющие летать новозеландские птички-киви. Если закрыть глаза, то мне снова восемь, а ему тринадцать, и мы снова обсуждаем как всегда глобальные проблемы в рамках круглого стола нашей кухни... - О-оу! Вон, кто-то замазывает наши надписи на стене! Не уважает твой район! А ты ведешь себя так, будто тебя ничего не ебет. Вот что значит «несправедливо»! - Хорошо... Будь по твоему. Идем. Мне кажется, он владеет мной. Не Вузи, не пустыня, не Торено, а Свит. Как все просто. Все закончится там же, где и началось. В одном на двоих животе, который мы посетили с разницей в четыре с половиной года. Он говорит: «Grove 4 life!» И я отвечаю тем же. Я оставляю все, что было, позади, и возвращаюсь к тому, что было еще раньше. Только я и мой братик. Я окончательно перестаю наведываться в особняк. Оставляю все дела на Кента. Он соображает. Он должен справиться... А я теперь весь, целиком и полностью, отдан улицам. Для Свита. Для Сладенького я поглощаю район за районом, как огромная опухоль. Он мной владеет. Не потому, что он раздает поручения, а потому, что мы одно целое. Он — та половина, что хочет чего-то. Я — та, которая это что-то добывает. И так будет со всем городом. Так будет долго. Так долго, что у меня на руках не останется необожженного гильзами участка кожи. Я возвращаюсь. Перематываюсь, словно кассета, назад-назад-назад. И вот, мне начинает казаться, что я и правда всего лишь бегущий пес с Грув-Стрит, у которого ветер свистит в карманах. Я даже начинаю снова встречаться с Дениз, чему сам удивляюсь. И будто бы не было в моей жизни великой пустыни. И не было ограблений итальянских казино, угонов секретных самолетов и штурмов военных баз. Мои враги теперь на уровне грунта, на уровне десятка тюленей в пурпурных рубашках. И что меня угнетает, так это то, что я и сам скатываюсь до их уровня. Теряю форму. Это странно, но завоевывать новые территории все труднее. Не потому, что враги стали круче. А потому что я осел к земле. Но зато я добился главного. Свит на моей стороне. Долгожданное семейное воссоединение в особняке на холмах! Впрочем, Кендл и Красавчик довольно холодно обнялись и разошлись по своим углам, вот и все воссоединение. Кендл — обратно к Цезарю, с которым Шон так и не нашел общего языка. Свит — ко мне. Я был несказанно рад, что завоевал расположение брата настолько, что он соизволил заглянуть в «пидорский особняк». Повод был. Грандиозный суд над коррумпированными полицейскими и Крэшем подошел к логическому завершению. Тенпенни должны были вынести приговор. А когда приговор вынесли оправдательный, начался бунт. Бессмысленный и беспощадный. Город в огне и дыме, всюду стрельба, обдолбавшиеся шлюхи с автоматами и взрывающиеся машины. Черте что. Выходить на улицу стало опасно. Сколько я ни пытался наладить идеальные отношения со Свитом, он продолжал на меня гнать в счет застаревших обид. Мы собачились понемножку, но это было почти по-родственному. Оставалось последнее дело. Мое последнее дело, я чувствовал это. Это дело заставит-таки Красавчика проникнуться ко мне всепрощающей благодарностью. Это дело станет концом моей линии. Последней остановкой. А что дальше? Кто знает. Но это предел. Самый тяжкий и самый долгий. Больше никаких миссий и поручений. - Эй, Свит! Пришло время для Смоука. Братья Джонсоны снова в деле, - мы ударились кулаками и зашагали к его машине. Только он и я. Так все и должно закончиться. Время для Смоука. Жирного говнюка. Я всегда буду помнить его моим корешем. Не предателем, а тем, с кем мы неслись на мотоцикле вслед за поездом. С кем объедались до тошноты в «Кудахтающем петухе». С кем громили русских быков. Он был первым человеком, кого я встретил, когда вернулся домой. Я до сих пор люблю его голос и его чувство юмора. Но он никогда не был мне другом. Он всегда был не по ту сторону рельс, и даже когда мы называли друг друга братанами, я чувствовал это. И сейчас я иду штурмовать его неприступную крепость, чтобы посмотреть в его глаза. И убить. Убить, скорей всего. Хоть мне этого не хочется. И я пойду на это один. Это только мой путь. - Слушай, Сладенький, я знаю, ты хочешь отомстить, но я пойду туда один, - мы сидим в машине задницы ведра. Мы сидим в уютном полумраке мигающих фонарей. На соседней улице слышны вопли и гул пожара. До нашего лобового стекла долетают темнеющие искорки и кусочки пепла. Мы одной ногой в аду на этих раскаленных безумием и мародерством улицах. - Что? - лицо Свита в отблесках желтоватого асфальта кажется мне золотым. - Смоук играл мной. Тенпенни играл мной. - Они играл всеми нами. - Да, но ты прав. Прав во всем. Я был подонком и объездчиком лошадей, когда моя семья нуждалась во мне. Я уехал в Либерти-Сити, когда должен был быть здесь... Эй, это ведь я дал Брайану умереть. И это будет моя месть за него. За маму... И за тебя, брат. - И Грув-Стрит, малыш. - Да, и за Грув, - я толкнул дверь машины и вышел на сияющую звездным дымом улицу. - Эй. Если я понадоблюсь, ты знаешь, я здесь. - Конечно. Ты всегда был рядом, когда в тебе нуждались, старик. Все, что было дальше, было делом техники. Ужасающе сложной и нереально неуправляемой тяжелой техники. Я со всем справился. И с полчищами охраны на наркофабрике, и с самим Смоуком. А потом и со всей городской полицией. И с Тенпенни. Я попрощался с ним, извернувшимся на асфальте: «Еще увидимся, офицер». В следующей жизни. Он сам так сказал мне тогда, в городе-призраке. «Увидимся в следующей жизни, Карл». «Хорошо, Фрэнк. До встречи». А потом я ушел. Домой. Вслед за Свитом, Кендл, Цезарем и Правдой. На родную Грув Стрит. Я вернулся в дом Сладеньких. Со смертью Тенпенни бунт закончился. Семьи Грув оказались у руля почти во всем городе. Немного балласов и вагосов я решил оставить. Пусть пасутся вдоль побережья, так интереснее. Тем более, что они так запуганы, что больше не разгуливают со стволами наперевес. Мой город — моя крепость. Лос-Сантос мой, я тут король. Все отлично. Все закончилось. Больше никаких проблем. Тишина. Можно, конечно, поучаствовать в заездах и гонках, коих множество устраивается по всему штату. Можно развлекаться, закрашивая стены граффити. Можно делать ставки на скачках и играть в бильярд. Можно развивать свои навыки или безуспешно рыскать по пустыне в поисках НЛО. Можно сидеть на причале и наблюдать рассвет, ждать звонка от Каталины и водить подружек на танцы, выбирая из них самую лучшую. Ту, что затмит Милли. Можно собирать жемчужные ракушки и платиновые подковы, можно тратить бесконечные деньги в казино или принимать участие в петушиных бегах и велосипедных гонках. Можно так много, но вместе с тем ничего не осталось. Скучно. Впрочем, я уверен. Моя родина скрывает еще немало секретов. Тайных культов и подземных пещер. Таинственных свечений под мостами и пасхальных яиц. - Теперь, когда все идет отлично, наши дела пойдут в гору. Будем держать все под контролем. - У нас проблемы в Лас-Вентурасе, у нас черт знает что в Сан-Фиерро... - ох уж эта моя девочка Кендл. Любит же она выдумывать проблемы. Думала бы лучше о предстоящей свадьбе. Я рассчитываю на племянников. - Дерьмо никогда не закончится! - Конечно. Я хотел сказать, семья встала на ноги, - ну кто о чем, а Свит о семье. - Нам надо крепко держать все под контролем. Потому что куча людей точит на нас зуб. В следующее мгновение все бандиты в комнате вскочили и направили оружие на вошедших. - Воу, воу, воу, я пришел с миром, господа, - замахал руками Розенбергом. - Мы с мистером Доггом, который не требует представления, хотим сделать объявление. - Это мой. То есть наш. Первый золотой альбом! - Догг торжествующе поднял над головой свой трофей. Радостные вопли заполонили комнату, в которой мы со Свитом и Кендл выросли. - А я решил сделать себе грудные имплантанты! - под шумок заявил Маккер. - Ох, заткнись, - Кент ухватил его за загривок и потащил куда-то на кухню. - Шутка парни. - Ладно. Что дальше? - этот вопрос интересовал меня больше всех. - Мы могли бы проведать казино, сыграть в кости вместе с Вузи,- залопотала Кендл. - Нет, сначала мы должны навести порядок здесь, - упрямо гнул свое Сладенький. - Мы отправимся в тур! - только сейчас стало понятно, что Догг в стельку пьян. - У кого-нибудь есть платок? Мой нос... Течет как из крана... Есть? - болтал Розенберг, закинув голову. - Да, у меня есть! Держи! - высунул дурную голову из кухни Маккер. - Э-э-э, да нет, спасибо, уже не надо. - Карл! Куда ты собрался? - Кендл поймала меня у самой двери. - Схожу осмотрюсь. Все люди проводили меня взглядами. Я поскорее покинул здание. Я чувствовал, что свободен. Никто из них больше не взвалит на меня заботу о себе. Никто мной не владеет. Я вышел на площадь и потянулся. Хотелось улыбнуться, но я как-то разучился это делать. Что ж, это был мой путь, и я прошел его до конца. I did it my way, mutherfuckers! Я усмехнулся и достал мобильник. Нашел в телефонной книжке самый последний номер. Мой Куллинан быстро взял трубку, будто ждал звонка. - Эй, Вузи... Не хочешь прокатиться к подножью холмов?