На уровне грунта

Глава под песни Kavinsky - Nightcall и Lesley Gore - You don't own me

Я помню, как этот хрен впервые позвонил мне. Я стоял возле Гаража в Доэрти и раздумывал, куда податься. Дел было как всегда по горло, но мне было все равно. Я только что выполнил задание для Вузи. Расхерачил химическую фабрику и после этого хотел только одного. Поехать в Чайна-таун. Все последние несколько часов, пока я прорывался на фабрику, пока убивал там народ и пробивался обратно, все это время у меня немного дрожали руки. Не от страха, не от волнения и даже не от глупой надежды или тоски. Я просто предчувствовал, что теперь все изменится. Где-то в голове все еще стоял орлиный силуэт Райдера на парапете пирса. Но это были вчерашние новости. В моих мыслях проносились снова и снова слова Вузи: "Но это еще не конец". Не конец... Тогда, в кабинете Гаража, мы с Цезарем общались на повышенных тонах, обсуждая смерть Райдера. Я не знал раньше, что так бывает. Что сердце может по-настоящему разрываться. А именно это оно и делало с тех пор, как я сказал Вузи во время нашей последней встречи, что люблю его слишком сильно, чтобы отпустить. Я сказал это и ушел от него. И после этого с каждым днем все больше терял контроль над собой. Потому что не мог так. Потому что я - ничего больше, кроме как глупый нигер, который просто хочет, чтобы то, что он любит, принадлежало ему. И желание это физическое и не поддающееся рациональному объяснению, первородное и собственническое. И я любил Вузи. Упал в эту темную яму, поддавшись жалости. И с каждым взглядом на него и каждым далеким звуком его голоса зарывался все глубже. Барахтался и лишь осыпал края ямы. И теперь уже было точно не вылезти. И, что самое главное, не было ни малейшего желания вылезать. Пусть уж страдать, пусть уж не спать по ночам и разбивать кулаками все зеркала в доме, чем потерять его навсегда. Но тогда все это было еще очень далеким. Пару дней я продержался. Пару дней готов был прождать, чтобы снова наведаться в Китайский квартал, чтобы хотя бы увидеть Вузи. Хотя бы как друг. Как охранник. Как цепной пес, бегущий пес, в чьем сопровождении больше не нуждаются, ведь гон закончился. Но потом на меня свалился Райдер. Гребаный лучший друг, стоящий на пирсе в лучах ослепительного солнца и делающий в мою сторону неприличный жест руками. Отталкивающийся ногами до застывшего в воздухе хруста досок и ныряющий в воду, к своей смерти на дне. Я убил его. А он был моим другом. Таким плохим и таким предателем... Он был частью меня. С выстрелом снайперской винтовки, сильно отдавшемся в плече, я оторвал от себя кусок и бросил его в море. Что-то крепкое надорвалось. ...Райдер взмахивает рукой, прежде чем пойти ко дну, будто карманы его куртки набиты камнями. Зеленая спина расточает вокруг темно-красный. Но совсем недолго... Я опускаю винтовку и с трудом перевожу отчего-то болезненно зашедшееся дыхание. Сзади ко мне подходит Цезарь и молча треплет по плечу. Стоит рядом пару секунд, ровно столько, сколько нужно, он знает. Говоря с самим собой на испанском, разворачивается и уходит. А я все стою и смотрю на место быстрой и ослепительной, как он сам, смерти моего друга. Который навсегда останется для меня другом, каким бы врагом он ни был. И, проклятие! Начинают неприятно тяжелеть глаза. Что-то в груди мерзко тянет кверху, будто мясницкий крюк, подцепивший освежеванную тушу. Солнце слепит глаза, и от этого слезы появляются только вернее. Я отворачиваюсь и бреду от пирса, бросаю в ближайшую клумбу винтовку - уже на автомате. Я таскаюсь по городу до темноты. Не замечая ничего вокруг, падаю и кувыркаюсь в той пустоте, что образовалась внутри. Предаюсь детским воспоминаниям о пляже Санта-Мария, о велосипедах, о маме... В начавшем накрапывать ночном дожде я могу позволить себе не заметить очередное появление обидных горячих слез и скрытых в тяжелом запаршивевшем дыхании редких всхлипываний. Ничего... Я просто замерз. Замерз и притащился в Чайна-таун, ноги сами привели. Я постоял под окнами конторы Вузи десяток минут. Мог зайти, но зачем? Чтобы показать, насколько я умею быть ранимым и жалким? Ни за что на свете. Да и вообще, это нечестный вариант, кроме того, Вузи все равно не увидит. И я чувствую себя слишком разбитым, чтобы снова царапаться в непробиваемую стену китайского отчуждения. Не пустят. Я иду дальше, старательно приводя мысли в порядок и успокаивая себя. Делаю круг и возвращаюсь обратно к пирсу. Прохожу мимо дома одной из моих баб, Мишель. В ее окнах светло и уютно, размеренно мелькают женские силуэты; пижамная вечеринка. Дождь усиливается и из мороси превращается в ливень. Где-то там, за облаками, раскатывается первый глухой гром. Я засовываю руки в карманы и снова иду, думая о том, почему я так глупо попался. В первом часу я пришел к магазину Зеро. Именно это место оказалось тем единственным, куда мне не тошно было зайти той ночью. Сам Зеро был в магазине, играл в видеоигры со своим нанятым продавцом. Я отнял у одного из придурков джойстик и присоединился к игре, слушая гром за окнами. Тот самый гром, что шумел, когда я впервые обнимал Вузи так, как я хочу. Та самая игра, в которую мы играли, а он все время выигрывал и так забавно смеялся. Я спрашиваю у Зеро, есть ли у него другие игры, а он говорит, что нет. Тогда я устало вздыхаю и заваливаюсь спать в комнате Зеро. Под его неодобрительным и полным оскорбленного достоинства взглядом я укладываюсь как был, грязный и мокрый, на чистую кровать и засыпаю тревожным сном. И мне совсем наплевать, что происходило на этой кровати раньше. Теперь здесь только мои терзания. А на следующее утро с немного полегчавшей головой, но с еще более потяжелевшим сердцем я возвращаюсь в Гараж. Дожидаюсь Цезаря, и мы с ним по-пацански обсуждаем смерть Райдера, ведь в этот момент мне нужны именно такие, грубые и самоуверенные, наполненные запахами пшеницы разговоры... Но какой-то момент я улавливаю, что что-то едва ощутимо изменилось. Будто бы чуть больше утренне-ярких лучей пролезло сквозь крышу. Чуть меньше пшеницы, чуть больше полевых цветов в моей голове. Стало лучше, свободнее, правильней. Повеяло сосновыми массивами и речными камнями. Но я как всегда припозднился. Голос Вузи оказался быстрее. Его голос, от которого я отвык за последние несколько дней и по которому ужасно соскучился. Его голос, который действует на меня сильнее страха смерти. Который просто лишает меня воли и обезоруживает. Подумать только. Всего несколько дней, а я так извелся. - ...Да, ты сделал. Но это еще не конец... - Вузи держит руки за спиной. С осторожной, едва различаемой улыбкой направляет несуществующий взгляд прямо перед собой и чуть вверх. И он чувствует. Я знаю, он чувствует мое состояние. Я уже научился. Могу уловить его реакцию по одной единственной, передержанной интонации, по незаметному движению плеча, по касанию внутренней поверхности губ зубами. Он все знает. И он пришел сюда не за чертовой химической фабрикой. Я смотрю на него во все глаза и все слабее понимаю, что происходит. Просто теряюсь и расползаюсь под звуками его голоса по полу комнаты от счастья и беспомощного осознания, что оно не для меня больше. Я готов уже наплевать и на стоящего с глупым видом Цезаря, и на Гуппи, и на все на свете и просто метнуться к Вузи. Без всякого даже соображения, зачем. Просто взорвать наконец в себе то, как он мне нужен, как непростительно много места он занял во мне. Как я люблю его. Но он и это знает, мой умный слепой тигр-прохвост. В последнюю спасительную для себя секунду он удаляется. Скрывается снова из поля моего зрения, а я остаюсь. Снова становится холоднее, темнее и безрадостней. Снова хочется разбить Цезарю его бестолковую морду. Но, конечно же, я этого не делаю. Я с удивлением узнаю, что, сам того не заметив, понял задание и что нужно делать. И я просто иду и делаю. И руки у меня чуть дрожат, пока я стреляю. Я пару раз даже не попадаю точно по цели. Я злюсь на себя, но не могу. Не могу успокоить бушующие внутри неизвестные чувства. Они скачут и наскакивают друг на друга. Одни кричат, что теперь Вузи исчезнет, и я должен сейчас же бросить все и нестись в Китайский квартал, чтобы поймать его. Вот только зачем? Другие обманывают. И даже не пытаясь делать вид, будто сами себе верят, заученно твердят о том, что теперь Вузи снова будет со мной. Что после этой миссии я смогу рассчитывать на то, что опять буду ему нужен, по крайней мере, какое-то время. Это все не так. Я не знаю, что будет, но теперь все изменится. И лучше, чем было, не будет точно. Я боюсь. Не стреляющих в меня ничтожеств, а того, что мое холодное как лед гангстерское сердце вот-вот разобьется вдребезги. И это будет безумно больно. Это будет хуже, чем десяток смертей Райдера, и даже хуже, чем мама... Но это не убьет меня, нет... Это сделает меня сильнее. Но куда уж сильнее? Некуда. Без сердца я превращусь в машину для убийств и сворачивания гор. Я просто перестану чувствовать... И я этого не хочу. Пусть лучше буду мучиться по Вузи, но не буду каменным внутри. А впрочем, даже если и буду. Пусть так. Все равно... Все равно. Но я нервно осматриваюсь по сторонам, вернувшись к Гаражу. И мечтаю сорваться с места и со всех колес нестись в Чайна-таун, чтобы удержать, если еще не поздно... Нет. Только чтобы уж точно получить ответ. Чтобы в очередной раз удостовериться, что не все в Сан-Андреасе идет так, как я хочу. Я хочу, чтобы Вузи позволил мне быть собой. Да я вообще много чего хочу. И я еще никогда не сходил с ума от нерешительности, чтобы просто узнать, да или нет. Я кусаю губы и бросаю взгляд на проносящийся мимо трамвай. Вечер спускается, но как-то неуверенно, рывками. Начинает затучивать. Холодает. Таящий в себе неведомую опасность ветер носит по асфальту воронки дорожной пыли. От Станции Клюквы расползается неприкаянная темнота. Что-то таинственное и великое приближается, ходит вокруг, грузно припадая на жесткие лапы. Я не понимаю, чего я жду. Срываюсь с места. Но стоит мне начать двигаться, как звонит телефон. И мне становится не по себе от мысли, будто бы этот гаденыш только этого и ждал. Я направляюсь к центру города, на ходу отвечая на звонок. В какой-то момент в голове даже проносится: "Только бы Каталина..." - Говорите, - бросаю я в трубку, впервые в жизни желая услышать визгливую женскую брань. - Это твой друг, - голос механически изменен. Трансформирован, занижен и растянут на тысячи миль, пронесенных над океаном. С первых его жутких и самоуверенных, словно опытный психопат-убийца, торопливых звуков по моей спине начинают ползти колкие мурашки. Вечер становится еще холоднее. Одна мысль молниеносно пронзает память. "Я уже слышал этого парня". Точно. Где это было? Этот голос... Почему он ввинчивается в мой мозг, словно девятидюймовый гвоздь, загоняемый садистски медленно? Я знаю этого человека. Я узнал бы его из тысячи. Я знаю эти интонации. Но проклятые механически измененные звуки лишают меня памяти. Мне кажется, или я ненавижу этот голос? Мне кажется, или я боюсь его? Этот человек отвратителен мне. Он не владеет мной. Он посторонний... Так почему же он еще больше рвет мне исстрадавшееся тоской сердце? - У меня есть кое-какая информация относительно твоего брата, - не будь голос таким механическим и таким живым одновременно, мне бы не было так неприятно. Но голос и магнитные ленты переплетаются, словно змеи, и составляют одно целое, - приезжай на мое ранчо, и я объясню. Это в Тьерра-Робада, рядом с мостом Гарвера, южный берег. - Это, блять, кто?! - меня ощутимо поддает машина, потому что я совсем не смотрел по сторонам, пока переходил улицу. Но мне все равно. Никто не имеет права вот так издеваться над моим сознанием. Одно дело - Каталина, но совсем другое - кто-то неизвестный. Обладатель такого голоса, который не забить никакой механической обработкой. Так же, как запах гниющего мяса не забить корицей. - Я не могу говорить сейчас, - этот голос осторожно играет в моей голове в пинбол. Он будто бы тянется по проводам через ночь из-за гор. Он мог бы быть одиноким серо-пегим волком, воющим под круглой желтоватой луной, что так ярко освещает Украденную Землю. Он мог бы звонить из телефонного автомата. На просматриваемом с окрестных возвышенностей пустыре, залитом бело-лунным светом, опускать в монетоприемник десятицентовик и прислушиваться к его мелодичному позвякиванию, пока он скатывается по желобу, задевая ребристыми краями отполированные железки. А потом звонящий мог бы, торопливо сбиваясь пальцами с кнопок, набрать короткий номер. Мой номер. За стенами будки воют волки. Их долгие песни разносятся над пустынной дорогой. А звонящий набирает мой номер, и его дыхание застит стекла, покрывающиеся матовой дымкой. "Я звоню тебе поздно ночью, чтобы рассказать, что я чувствую. Я хочу прокатить тебя сквозь ночной туман вниз к подножью холмов. Я собираюсь сказать тебе кое-что, что ты не захочешь слушать. Я собираюсь показать тебе темноту, которой не нужно бояться..." - Тащи свою задницу сюда, - магнитный голос срывается на легкое придыхание в самом конце. Я понятия не имею, какого хрена происходит, но откуда-то из-под земли, у меня из-под ног, сквозь асфальт поднимается горячая радиоволна, заставляющая мою кожу отслаиваться и сворачиваться в форме цветка дамасской розы. Я стряхиваю с себя ночное оцепенение. - Мама всегда говорила мне, чтобы я не разговаривал с незнакомцами. - И посмотри, где эта сука сейчас! - нет, голос не издевается. Он говорит, словно сосед из-за тонкой стены. Чей голос я знаю лучше, чем свой. Но я хочу знать, кто говорит со мной. Он просто очень спешит куда-то. И поэтому старается пнуть побольнее. - Если хочешь, чтобы твой брат спал сегодня ночью спокойно и с нетронутым языком, то поторапливайся. До свиданья! Я смотрю на экран мобильного. Номер не определен, разумеется. Кто-то из полиции? Или из приятелей Смоука? И какого черта он говорил о моем брате? Свит где-то в тюрьме, за надежными решетками и неизвестно где стоящими стенами. И мне совершенно нечем ему помочь. Или все-таки я могу что-то сделать? Не сейчас. Я угоняю машину и отправляюсь в Китайский квартал. И там, догадавшись заранее, узнаю, что Вузи уехал. Куда-то в Лас-Вентурас. У него там вроде как казино. Прибыльный подпольный бизнес. Партизанская война с итальянцами. Возможно, я мог бы помочь ему там. Но разве он этого хочет? И разве это что-то меняет? Я же сам сказал ему, что если он хочет от меня избавиться, то ему придется переехать в другой город, сбежать и скрыться. И я тогда, так уж и быть, не буду его искать. Я ведь пообещал ему. А значит, должен теперь отпустить. Должен перешагнуть через это. Вот только чувствую, что очень нескоро это произойдет. И нескоро я стану свободным, со своим разбитым и холодным как лед сердцем. Оно еще долго будет трепыхаться, умирать во все более безболезненной агонии, долго будет плакать и безмолвно страдать. А потом перестанет. Но когда? * Я приехал в незнакомую Украденную Землю на следующее утро. Предыдущую ночь я провел, занимаясь тем, чего не делал со школы - напиваясь до беспамятства. Голова гудела, и солнце светило слишком ярко. Синь неба резала глаза, а шум близлежащей автострады оглушал. Я сразу понял, что это именно то ранчо, на которое я должен приехать. Роскошный дом, открытый нараспашку ветру, был не похож ни на один из тех, что я видел когда-либо. Казалось бы, что за дом, у которого частично отсутствуют стены? Что за любовь к безграничной свободе и бесстрашию нужно иметь, чтобы не иметь запираемых дверей. Дом казался произведением искусства. Или аквариумом без стекол. В таком же открытом нараспашку гараже я заметил нескольких рабочих возле здоровенного Монстра. Я пошел к ним, но они тут же направились в противоположную сторону, вытирая замасленные руки тряпками, тихо беседуя и не замечая меня. Не успел я занедоумевать, как из громкоговорителя донесся неузнаваемый, еще более механически измененный и полный энтузиазма голос. Совсем другой, склоненный в другую сторону, но все тот же. - Карл, милый, добро пожаловать! - само радушие южных штатов. Солнечных душных дней, бесконечных дорог, запыленных заправок и чахлой травы у обочин. - Какой-то дерьмовый прием, приятель, - я по-прежнему говорю с пустотой. С громкоговорителем, что покачивается от легкого ветра. - Что ты знаешь о моей семье? - Сначала мы посмотрим, из чего ты сделан, - довольно буднично отвечает мне кусок пластмассы. Так же буднично, как это яркое жаркое утро близ оживленной автомагистрали. - А из чего, как ты думаешь, я сделан? Из пудинга? - Неет. Из гнева и ненависти, - он словно диктор на неисправном воскресном радио. Оно барахлит и работает по утрам на кухне большого старого дома, затерянного в желто-изумрудных равнинах, каменистых холмах и речных переправах. Наверное, это непривычное похмелье, но мне кажется, что я чувствую пролезающие вместе с этим механическим голосом запахи пропеченного теста, домашнего лимонада и звонкий лай своры собак, отдающийся дребезжанием тонких стекол. Такие шестидесятые. Чудесная музыка. Одинокое детство, отец во Вьетнаме и весь мир за далеким горным хребтом. И из-за того хребта доносится с вестями из другого такого же захолустья диктор на радио. - И за это ты мне нравишься. Там в гараже есть грузовик. Как насчет небольшой поездки на нем?.. Верно. Все так и есть. Все дело в скорости и контроле управления. Все дело в крутых травянистых шелковых склонах и ярко-голубом атласном небе. Мы едем туда, куда звали меня ночные волки из телефонного автомата. Прокатиться вниз к подножью холмов. Чтобы мне рассказали то, что я не захочу слушать, и показали темноту, которой не нужно бояться... Вот только сейчас не ночь, а до рези в глазах чистое, раскаляющееся с каждой минутой утро. И я понятия не имею, что это все значит и почему я делаю то, что мне говорят, когда влезаю в кабину Монстра. Это не совсем та поездка, которую мне сулили днем ранее. Мы носимся, хоть я один в кабине, я не могу избавиться от ощущения, будто за мной наблюдает кто-то вроде бога с небес. Мы носимся по полупустыне. Именно так, по грани. Уже не лесопарковый дождливый Сан-Фиерро, но еще не далекая, виднеющаяся на горизонте незнакомая рыжая и сухая пустыня. Вдали на востоке я вижу коричневые горы под невероятно ярко цветущим небом. Мне уже начинает казаться, что еще никогда не бывало на свете ничего настолько синего, но тут перед моим взглядом, словно из ниоткуда, разверзается спокойное тихое море, скрывавшееся в глубине крутых берегов из базальта и глины. Озеро среди прерий. И эта синева уже неземная. Просто космическая. Была бы ночь, я бы рехнулся. Но сейчас утро. За машиной не бегут волки, море далеко, а поблизости все еще не так уж плохо. Невысокие каменистые холмы, проселочные дороги, хилые заборы. Снующие в пыли у корней деревьев пегие мыши. Деревенские пустоши и все те же безобидные детские шестидесятые... Круче руль, передний привод, сцепление. Управлять монстром очень непросто. * Я прошел твою миссию, не своди меня с ума, таинственный незнакомец. Но даже голос его не появляется, когда я возвращаюсь к ранчо. Только парень, выдавший мне машину, говорит, что босс будет на связи, и тут же скрывается в свободном дверном проеме. Я не могу сдержать любопытства и, походив пару часов вокруг да около, осматриваю здание и близлежащую территорию. И прихожу к выводу, что здесь до сих пор царит элегантный патриархат эпохи Камелота, так безвременно потерявшей своего Джона Кеннеди. Камелотом можно охарактеризовать все. Жаркий полдень и душные тени, ползущие вслед за грузными чайками в густом небе. Праздное и покинутое "мне нечего здесь делать" в огромном доме в староирландском стиле мрачных замков, с его темными окнами и крупной кладкой шершавых камней. Мраморные розоватые тропинки к низкому причалу, французские фонари, которым самое место на искусственных набережных, широкое крыльцо из мореного дуба и аристократичное уединение. Поместье шикарно. Здесь вполне можно жить. Не мне. Мне подавай лесную берлогу со стенами из серой сосны и отсутствием санузла. Внутри все-таки находятся крепко запертые двери, но большая гостиная открыта степному ветру как проходной двор. Со стены печальным и неодобрительны взглядом остановившихся магнитных глаз меня провожает оленья голова. А на полу - тигровая шкура, настоящая, черт возьми, заносится песком и пылью с моих кроссовок. Я попытался включить компьютер или что-нибудь из остальной немногочисленной техники, но не вышло. Все это включалось как-то по-другому. Все было построено так, что ничего нельзя было унести или хотя бы сдвинуть с места. Все бесполезно. Я поразглядывал карту Сан-Андреаса над компьютерным столом. Какие-то отметки, какие-то записи чьей-то торопливой и профессиональной рукой. Все двери во внутренние помещения заперты. На верхний бельэтаж не подняться. Не так уж все и свободно. Ничего, что сказало бы мне, кто хозяин этого дома. И уж точно не вяжется Камелот с обладателем волчьего голоса, звонящего из телефонного автомата на пустыре. Я уехал с ранчо и вернулся в Сан-Фиерро. Чтобы снова, до крови под ногтями сжимая кулаки, проехать по центру города, где мне все напоминает об одном единственном, таком недолгом и таком необходимом. Парни в темных костюмах разгуливают по Китайскому кварталу. Они все так похожи друг на друга, но Вузи бы я узнал. Узнал бы... Но он там, за той незнакомой величественной рыжей пустыней, которую мне не скоро еще перейти. Уже к вечеру раздался новый звонок. Я заранее, еще доставая из кармана телефон, понял, что это снова он. Телефонный маньяк. - Кто это, блять?! - гаркнул я трубку так громко, что копы на противоположной стороне улицы обернулись. - Сынок. Вернись на ранчо. Я все объясню, - голос все тот же, магнитофонный, сплетенный рыбьим хвостом из меди и углепластика, знакомый и незнакомый, волк под серебряной маской, скрывающийся на бале-маскараде среди посторонних овец. - И я имею в виду. Все. - А ты не можешь просто сказать мне сейчас? Полагаю, нет, - я тоскливо поднимаю взгляд к Высотам Калтона. Оставлять их снова без присмотра не хочется. Не хочется снова уезжать из Сан-Фиерро, где сердце обидно и уютно плачет, туда, в чужеродную землю, полную отстраненности и неизвестности. Мне нечего там делать. - Здесь! - его голос вдруг резко потерял магнетизм. И стал обычным, совершенно нормальным высоковатым мужским голосом, обладатель которого, скорей всего, не очень серьезно относится к жизни и много придуривается. - Сейчас. Не теряй времени. - Что за сукин сын... - я убрал телефон и старательно попытался прокрутить в голове эти несколько последних слов. У него сломалась аппаратура? Наверное, так. Вышла из строя. Но голос его... Его настоящий голос я знаю отлично. Я говорил с этим человеком и не раз, и совсем недавно. Но, хоть убей, не могу вспомнить. Что с моей головой? Ах да, она сломана. Но это еще не оправдание для провалов памяти. Я вернулся обратно в Тьерра-Робада на рассвете. Ночная дорога заняла много времени, был сильный туман. Зато утром Камелот сиял как алмаз в первых зеленовато-желтых предсолнечных лучах. Было прохладно, трава полегла от прошедшей непогоды. Воздух был чистым и таким нежным, что в него хотелось окунать руки. И наполняться им изнутри. И спать на мягких волнах у причала возле дома вечно. Пока сам дом безмолвствует, как древняя крепость. Погрузившись в эти глупые мысли, я подходил к крыльцу дома. Подходил и искал глазами очередной громкоговоритель, потому что не верил, что звонивший мне человек появится лично. Я слишком хорошо его знаю, чтобы верить ему. Чтобы вспомнить, кто он, черт возьми, такой. Я не придал значения бесшумной кошачьей поступи позади себя. Посчитал ее взмахнувшей крыльями чайкой или порывом ветра. И поэтому здорово дернулся, когда на плечо мне легла и потянула назад тяжелая рука. - Эй, Карл. Я извернулся так, что у меня хрустнул позвоночник. Метнулся, запнувшись за кочку, чуть не упал. - Какого хера, парень!.. На пару секунд, не больше. Нет, на одну секунду. На секунду только, но я совершенно выпал в осадок. И мне уже не казалось странным, что я не мог узнать голос этого мерзавца. С ним просто невозможно было ничего сделать. Ничего противопоставить его величественности и загадочности. Ведь он был с другой планеты. С другого уровня. Стоял напротив и смотрел с самодовольной и раздраженной усмешкой. Пока я молниеносно падал в соляные шахты, которые моя оскорбленная недоверием память теперь широко распахнула. ...Цезарь, со сбитым дождем оперением, притихший и как никогда преданный, затаился рядом; мы снова в Сосне Ангела, залегли на крошащейся бетонной крыше деревенской забегаловки, я держу фотокамеру и вижу в объективе незнакомых серьезных парней. И Райдера. Ублюдка, которого я считал лучшим другом. А он использовал меня. И потом кинул. И вот, ничего. Ходит теперь точно такой же как раньше, ничуть не изменился. Та же расслабленная походка, ссутуленная спина в старой зеленой ветровке, резковатые движения наркомана-ищейки, когда он оборачивается и осматривается, почувствовав, должно быть, своим песьим чутьем таящуюся опасность. Но он не видит меня. Возможно, был бы без кепки - заметил бы. Но нет. Он такой же, каким я его помню: большие темные очки и здоровенный черный козырек, скрывающий лицо. И тому балласу, что приехал с ним в одной машине, Райдер наверняка по дороге втирал те же самые бредни, которыми когда-то забивал голову мне. Те же обкуренные истории, приправленные павлиньей гордостью, детской обидчивостью и десятками убойных фразочек. Да, он умел очень метко и емко охарактеризовать любую ситуацию, этот Райдер. Он вечно меня подкалывал на счет того, как хреново я вожу и как плохо выгляжу. "Чувак, ты как дитя малое" - я не раз говорил ему эту фразу. И я чувствую ее сейчас, получая уже неоспоримые доказательства его предательства. И мне ужасно обидно и больно от этого. И Сан-Фиерро делает эту боль еще более пронзительной и какой-то по-вечернему безутешной, когда я возвращаюсь в него... Но в этот раз все не совсем так. До того, как я вернулся в Сан-Фиерро, произошло кое-что еще. Я увидел его. Пока совершенно постороннего. Импозантного мужчину на коричневом Вашингтоне. Костюм, красный галстук, небрежно зачесанные назад волосы, аристократичное, знающее слишком много одиночество. Легкая неторопливая походка и внимательное и пытливое выражение лица, будто бы он все время пытается что-то понять. И в то же время ничуть себя не обременяет. Мне показалось, или он бросил взгляд ленивых глаз на нашу крышу? Должно быть, показалось. Я снова припадаю к объективу камеры. Нет, он знает. Косит боковым зрением в нашу сторону, но нисколько не подает вида. - Эй, кто этот гринго? - словно ворчащий пес, почувствовавший, что от хозяина пахнет кошкой, спрашивает Цезарь. - Мне не нравится вид этого парня, - честно отвечаю ему, всматриваясь в неторопливые шаги. Мне не нравится его вид, потому что он выглядит другим. Не таким, как все остальные. Как тот черный парень, по которому за версту видно, что он тупой сутенер, или как мексиканец с отвратительно бандитской рожей, или наркоман Райдер. Этот человек будто бы орел посреди воробьев. И я не знаю, почему, но чувствую, что именно его следует опасаться. Держаться от него подальше. Не давать ему завладеть собой, потому что его невидимые сети раскинуты широко. Или наоборот. Пойти сразу навстречу. Убить в день знакомства, чтобы не создал потом проблем. Таких больших проблем, что Тенпенни и его польской болонке и не снилось. А спустя пару дней, после проявки пленок, я несколько часов кряду гипнотизирую взглядом его фотографию в гараже. Весьма удачную фотографию, на которой изображен человек, которого никто не знает. Даже Вузи и его братва. Человек, обернувшийся тайной. Несущий в себе опасность. Чутье редко меня подводит, и я чувствую, что мне еще достанется от него. Проблем, боли и трудностей. Что он станет кем-то большим, чем просто торговец наркотой, с которым водит дела крысеныш Райдер... Майк Торено. Вот как его зовут. Это имя врезалось в память навсегда и в ту же секунду спряталось там же. Я услышал это имя впервые в фиолетовых будуарах Куполов Наслаждения. Когда Джиззи Би и Ти-Боун обсуждали свои гангстерские дела. Джиззи был в своем репертуаре. Грязный сутенер, от которого напропалую несло наглостью, сучками, норковыми коврами, норковыми шубами и норковыми занавесками на окнах. Ти-Боун был как всегда злобен, напряжен и агрессивен, будто ощетинившийся волк. На правах подручного Джиззи я присутствовал при его разборках с соратниками. А в разговорах все время проскакивало: "нас трое, а я получаю только 20 процентов... Что за математика такая у Майка? Это математика придурков, партнер!.. Ты и Майк... Что там Майк о себе думает?.. Я требую еще 13 процентов, амиго, Джиззи Би не проведешь!.. Плевать мне на Торено..." Я кропотливо собирал информацию, крутился как белка, работал на Джиззи, катался по городу с его шлюхами, как Джиззи сам говорил: "был как муха на дерьме, человек с сотней глаз", работал на Ти-Боуна, что всегда выходило мне боком, получал раны, отлеживался в больнице и возвращался снова. Понимал, что пока я не выйду на этого Майка, не буду иметь ничего конкретного. Потому что это он - главный. Он мозг, а сутенер и бандюга только работают на него. Именно до Торено мне нужно добраться во что бы то ни стало. И только тогда можно будет убить, наконец, до смерти доставших меня придурков. И Райдера тоже. "...Майк слышит чаек. Майк слышит шум тяжелой техники. Майк говорит, что фургон резко повернул. Говорит, что там все шумит, как на грузовом складе... Он слышит шум волн. (Накатывающиеся на бетонные берега океаны, на дне которых хранятся тайны) Он слышит стрельбу. Майк слышит, как взлетают и садятся самолеты..." И теперь уже точно ясно. Я и Ти-Боун на всех скоростях несемся в аэропорт, чтобы спасти Торено. Спасаем его, как принцессу, которую унес дракон конкурирующей подпольной банды, угнав грузовик с наркотой, в кузове которого засел Майк. А в Сан-Фиерро гроза. Жуткая непогода. Опоры мостов гнутся под порывами ураганного ветра, и запозднившиеся жители не выползают из-за укрытий. Машину заносит на скользком асфальте, я выкручиваю руль. Гром гремит так, будто небо по частям обрушивается на землю. Ти-Боун ругается и прижимает к уху мобильник - единственную прерывистую связь с Торено. Как же я ненавижу этого тупого гада. Их обоих. Путь в аэропорт занимает не больше десятка минут. Мы находим угнанный грузовик, стреляем по эскорту на мотоциклах, берем на абордаж фургон, и, когда все противники мертвы, разбросаны по летному полю, и их транспортные средства горят, словно нетушимые ритуальные костры, открываем двери грузовика. И из него появляется Торено. Я вижу его во второй раз. В окаймлении черного дыма горящих покрышек и проливного дождя, стоящего асфальтовой стеной. - Как раз вовремя, Ти-Боун, - звонким, красивым и даже каким-то мелодичным голосом говорит Майк, выбираясь из помятого фургона и, заметив меня, тут же наставляет оружие. - Так, а это еще, мать твою, кто такой? - Эй, это один из клоунов Джиззи, расслабься, холмс, - я еще никогда не слышал в грубом и хриплом голосе Ти-Боуна столько уважения. Он заглядывает в кузов и пересчитывает товар. Мне приходит в голову, что они с Торено неплохие друзья. Хотя, нет. В моей голове как никогда пусто и одиноко, ведь все мысли, словно опавшие листья, унеслись куда-то вместе с грозовым ветром. А Торено все целится, вывернув руку с кольтом под неудобным горизонтальным углом "а-ля крутой гангста", мне в грудь и смотрит на меня. Его глаза заливает дождь, а он не обращает внимания и все сверлит меня проницательным взглядом. Мне неуютно стоять под направленным на меня пистолетом. Настолько неуютно, что я прекрасно успеваю понять, какой же этот Майк прожженный, умный, хитрый и недоверчивый. Его не проведешь. Он не верит мне ни секунды. Он, наверное, уже меня раскусил. Наверное, чертяка запомнил меня на крыше в Сосне Ангела. С первого взгляда. Как я тогда думал? Либо держаться подальше, либо... Наша первая встреча, хорошо бы убить его сразу. Хотя бы потому, что стоит мне отвернуться, как он выстрелит мне в спину, и выстрелит метко. Но при всем желании я не могу этого сделать сейчас. С очередным раскатом грома закупоренное дождем небо чуть проясняется за его спиной. За туманным подвижным занавесом проступают огни оранжевого заката и стоящие горной громадой тучи. Я замечаю, что глаза у Торено светло-голубые, с зеленоватой проседью. И цвет промокающей рубашки подходит к ним идеально. И его темные волосы, чуть светлеющие на висках, начинают завиваться от влажности. И я дал бы его мраморно-бледной коже лет сорок, или больше, или меньше, я не знаю. Его изможденному, уставшему, но полному лисьей хитрости выражению лица человека, который повидал на свете все. Который со всем столкнулся и все преодолел. И его вполне можно назвать красивым, особенно сейчас, когда он похож на вымокшего под грозой орла. И он смотрит на меня и видит насквозь. Он мне не верит. Он за пару секунд решает, что со мной делать и как мою жизнь использовать. Что-то решил. Все-таки опускает оружие, резко поворачивается к Ти-Боуну, но все еще не выпускает меня из поля внимания. Он все контролирует. Всем владеет. После недолгой перепалки, в которой я оказываюсь крайним, а Ти-Боун крайне недовольным, мы уничтожаем фургон с наркотиками. Поблизости находится белый лимузин, а издалека начинают завывать сирены. Я сажусь на водительское место, Ти-Боун, будто готовый в любую секунду на меня наброситься, рядом, а Торено с комфортом усаживается в салоне. Пару минут у меня занимает уход от копов и перекраска в ПэйэндСпрэй. - Как давно ты работаешь на Джиззи? - его голос доносится до меня, словно брошенный дротик. Спокойные, переливающиеся интонации, так и говорящие: "Я тебе не верю, парень". - Я не видел тебя раньше. - Я приехал в город недавно. Выполнил для него пару поручений, - я стараюсь, чтобы голос звучал как можно уверенней, но в то же время с уважением. Но понимаю, что выходит у меня хреново. И каким бы актерищем я ни был, его мне не обмануть. - Недавно, да? - буднично спрашивает он. А я слышу звук перезаряжаемого оружия. - А где ты был до этого? - А тебе какое дело? - бросаю я и понимаю, что переборщил. - Парень, просто ответь на чертов вопрос, - шипит разбуженной коброй Ти-Боун с соседнего места. - Ладно, чувак, расслабься, - рожа Ти-Боуна пугает меня даже больше, чем его глухой голос и испещренные выбоинами от шрамов, словно прибрежные скалы, руки. Нет, я бы запросто расправился с этим страшилищем, но не в тот момент, когда я держу руль непослушного в управлении лимузина, на хвост которого того и гляди снова сядут копы. - Я жил в Лос-Сантосе со своей семьей. - Дай мне его бумажник, - лениво произносит Торено. Ти-Боун тут же толкает меня, так что я съезжаю на тротуар, и лезет в карманы. - Что? Эй, убери руки! - Перестать рыпаться и сосредоточься на дороге, - злобно отвечает Ти-Боун. Чуть не порвав мне джинсы и найдя бумажник в заднем кармане, бросает его назад. - Держи, Майк. - Карл Джонсон, да? - через некоторое время уточняет Торено. - Хорошо, я увидел, что хотел, возьми обратно. - Эй, мы бы приехали, и я бы вам сам показал, - осторожно произношу я. - Заткни хлебальник, - рыкает Ти-Боун. Я решаю, что непременно убью придурка с максимальной жестокостью. Потому что обозлился он именно после недоверия ко мне Торено. Раньше Мендес не был особенно любезен, но по крайней мере не оскорблял меня. А теперь... Я чувствую, что вся моя идея с внедрением проваливается. Когда мы приехали, Торено вышел из машины и подошел к моему окну, засунув руки в карманы. Дождь закончился, и в оторвавшемся от заката сером облачном свете Майк выглядел помятым, потрепанным и особенно бледным. Но все так же уверенным в себе и загадочным. Никому не принадлежащим и всем управляющим. - Хорошо, Карл Джонсон. Ты отлично показал себя сегодня, - его пристальный взгляд говорил об обратном. - Чувак, пошли внутрь, нам надо поговорить о всей хрени, что тут накопилась, - Ти-Боун скрылся в дверях Куполов Наслаждений. Торено постоял еще пару секунд, остановившись взглядом на водной серебрящейся после дождя глади залива, и ушел вслед за ним. * Через несколько дней, угрюмым облачным вечером мне позвонил Джиззи. Я ошивался возле Китайского квартала, думая, стоит ли заглянуть к Вузи. Крысиный сутенерский голос казался как никогда неприятным и склизким. - Партнер, - презрительно заявил он в трубку. - Джиззи, - в тон ему ответил я. - Что происходит? - Ну. Моим партнерам по бизнесу нужна небольшая помощь, - его полный подставы голос тек из трубки медленно, словно толстая змея среди перепревших гниющих листьев. - И я подумал о тебе... Друг, - последнее он бросил с особым презрением и жабьим холодом. - Встреть Ти-Боуна на заправке, рядом с доками. Возле Бухты Пасхи. Он ждет тебя в четырехдверном седане, - тихой тенью в разговор кто-то вклинился. Голос Джиззи заглох, уведенный подальше от телефонной трубки. - Извини, партнер. Мне тут звонят. Ариведерчи. - Хорошо, как скажешь. Пока. Не к добру, подумал я. Это было очевидно. Джиззи считал себя очень хитрым, но на самом деле с головой выдавал себя. Не мог сдержать выплескивающиеся презрение и злопыхание. Не мог не вывалить все то, что чувствовал и думал. Они решили от меня избавиться. Конечно. Торено меня раскусил, ничего удивительного. С безлюдной заправки возле доков я могу не вернуться. Но, с другой стороны, какого хрена? В чем они могут меня обвинить? Только в том, что я целенаправленно набился в их не слишком приятную компанию. В том, что я был когда-то знаком с Райдером? Нет, все это глупости. Да и вообще, я не привык заморачиваться. Привык идти туда, куда сказали идти. Меня и так отправляют на верную смерть по пять раз на неделе. Ничего страшного. Приехав на заправку, я нашел там пустой, знакомый мне с Сосны Ангела, одиноко стоящий серо-коричневый Вашингтон. Несколько минут я поподпирал его, оглядываясь вокруг. Рядом никого не было, только неторопливо пыхтели автомобили по близлежащей дороге. Из портовых доков доносился грохочущий лязг металла. Вдали мост Кинкайд тонул в разливах ночной темно-синей краски, пару раз прерываемой приглушенно-светлыми желто-зелеными полосами отголосков заката. Замерзнув, я решил сесть в машину. И черт меня дернул сесть именно на водительское сидение. В машине было сухо и тепло. Пахло укачиванием, слоеным тестом, безопасностью и, почему-то, пустыней. Эта машина принадлежала Торено, но в ней не было никаких его свидетельств. Я положил руки на руль и вздохнул. Откинулся на спинку. "Зря я ввязался в эту крысиную стаю. Они слишком хитры. Торено слишком осмотрителен. Нужно просто убить их всех, пока они не сделали это первыми. Их доверия мне все равно не заполучить". И в следующую секунду что-то жуткое и стремительное поднялось сзади. Словно хищный паук, до этого затаившийся, огромная тень приобрела трехмерные очертания. Ти-Боун перехватил меня за шею тяжелой лапой с железной хваткой, ужасно сжал, привалив к подголовнику с такой силой, что тот заходил ходуном, ударил стволом пистолета в висок. Стал душить, чуть не отрывая мне голову. - Ты прихвостень копов или как?! Ты думаешь, что можешь обмануть нас? Я разнесу твою тупую башку! А потом изнасилую и поубиваю всю твою семью, грязная ты крыса. Думаешь, что можешь напиздеть мне всякую чушь, а потом убить? Я знаю, что за игру ты ведешь, парень! - Я не понимаю, о чем ты говоришь! Мое горло! - у меня уже рябило в глазах и закладывало звоном уши. Бороться с его медвежьей лапищей было невозможно. Как обматывающийся вокруг добычи тигровый питон, он держал меня все крепче. Душил совершенно по-настоящему. Если бы не мои рыпания, я бы уже был мертв и не слышал бы его слов. Не столько бы задохнулся, сколько лежал бы как цыпленок со свернутой шеей. Но я знал, что делать в таких ситуациях. Изо всех сил пытаться отвести его руку, ерзать из сторону в сторону по сиденью, только бы увеличить расстояние между нами. Но вырваться было невозможно. Мне начало понемногу становиться страшно. Настолько, что адреналин ударил в голову и сердце начало замедлять свой ставший невероятно громким и четким ход. - На кого ты работаешь?! - Ни на кого! И он отпустил. Ни с того ни с сего. Еще секунду назад я мог расстаться с жизнью, потому что дышать уже было нечем, а теперь все. Непривычная, пугливая и родная свобода. Но Ти-Боун все еще сзади, в более выгодном положении. Бесшумно выравнивая дыхание и пытаясь успокоить безумно бьющееся сердце, я замер без единого движения, в любой момент готовый к обороне. - Повернись и покажи мне свою морду, - он ощутимо ударил меня дулом Степного Орла в затылок. - Чувак, я просто пытался подзаработать немного денег. Я буду держать язык за зубами, клянусь... - Я почти мог стать твоим хозяином, парень, - он со сдавленным ликованием с силой оттолкнул мою голову к приборной доске. Поняв, что вроде пронесло, я позволил себе, наконец, болезненно закашляться, чувствуя ломоту в горле. - Guacha! Ты должен быть осторожнее в этом деле, ты знаешь. - Эй, вы закончили свои игры? - я услышал голос Торено, вынырнувший из уличной безвестности. - Да, все путем, vato, - деловито ответил Ти-Боун. Я скосил глаза назад и увидел Майка, стоящего у задней двери, с рукой на крыше, наклонившись к окну Мендеса. Скучающее выражение на лице и темный горизонт за спиной. Это он. Это он все это устроил. Вот уж ублюдок! Все именно так и рассчитано. Напугать меня, но не убить, чтобы я почувствовал шаткую почву безопасности и выдал себя. Ему нужно знать, на кого я работаю? Наверное, ему есть чего опасаться. Да, скорей всего у такого молодца достаточно влиятельных врагов. - Отлично, - произнес Торено, прервав мои мысли. Я отвернулся, чувствуя, как его взгляд вгрызается в мой позвоночник. - Нам надо встретить наш груз. Поехали. - Ты слышал, что сказал начальник, - грубо бросил мне Ти-Боун. Торено сел рядом со мной. Поправил узел на галстуке, кашлянул, кивнул, чтобы я ехал вперед. Он ни секунды не доверял мне. Смотрел вперед на дорогу, но я физически ощущал, что он просчитывает каждое мое движение. И стоит мне круче чем нужно повернуть руль или пережать педаль газа, он слегка поворачивает в мою сторону лицо. Или дергает пальцами левой руки, лежащей у него на колене. Я чувствую, что мне просто тяжело находиться с ним рядом. Испытывать на себе его давление, тяжелое внимание и тотальный контроль ситуации, от которого ничего не скроется. С ним просто невозможно. Он делает мне больно своим присутствием. Тем фактом, что я не знаю и не понимаю его. Он - закрытая книга, и не просто закрытая, а обмотанная цепями с десятком замков. Ночная темнота неба за окном. Торено такой же. Я замечаю, как он чуть прикрывает глаза, чтобы его не слепил дальний свет встречной машины. А он замечает, что я замечаю. И мне почему-то становится неловко и страшно. И я хочу убить. Уничтожить то, чего я не знаю. Как все те люди, что сжигали на кострах ведьм в средние века. Мне хочется так же. Но мое желание вполне оправдано. Внедрение в Локо Синдикат - гиблая затея. Меня используют, подставят и убьют. И ни на одном из этапов мне не будет выказано ни капли доверия. Ти-Боун - Цербер на входе, Джиззи на побегушках, а Торено, словно огромный, отвратительный, слюнявый и волосатый паук, плетет свои невидимые липкие сети, что, наверное, держат весь город, а то и весь штат. Наверное. Мне никогда не узнать. Даже если сделаю все, чтобы остаться с ними. Даже если позволю опутать себя этими сетями. Чтобы меня приняли, мне нужно проявить больше преданности. Чтобы проявить больше преданности, и чтобы Торено в это поверил, мне придется проявить ее по-настоящему. Придется довериться им. Вот тут я попадусь в его планы. Стану кем-то вроде еще одного Ти-Боуна. А потом умру. Ну уж нет. Все будет так, как я решил на крыше в Сосне Ангела. Единственно правильно. Или не сближаться с удавом-гипнотизером, или убить сразу. Надо убить его и срочно. Пока темнота за окном не слилась в Торено воедино. Я не выдерживаю и бросаю на него ненавидящий взгляд. Он чуть поворачивается ко мне и смотрит в ответ. Говорит своим горделивым орлиным взором, что мне никогда не то что с ним не сразиться, а даже не подняться на одну высоту. Мне хватает секунды, чтобы это понять и почувствовать, как мгновенно потяжелела голова, и ее невозможно не опустить. Ну их к черту. Убью всех троих! И Торено тоже. Пока я еще не принадлежу ему. * И я сделал это. Вертолет долго кружился над автострадой как раненая птица, издавал гибнущие звуки теряющих скорость лопастей и дымился, словно подвешенный стог сена. Торено был загнан в угол. А мне не верилось, что я победил весь этот проклятущий синдикат. Действительно, убить их всех было намного проще и приятнее, чем работать с ними. Первым был Джиззи. После многочасовой погони по тенистым холмам Океанских Квартир ему неоткуда было ждать помощи. Потом Ти-Боун, которого мы с Цезарем расстреляли в упор несколькими десятками автоматных патронов. Мендес, перевалившись через парапет, пошел ко дну, словно мешок с грязью. Чем он, собственно, и был. Мне было не до него. Куда больше меня занимал стоящий на том же самом парапете лучший друг в свете яркого солнца. Но и он стал историей. Той самой, что еще долго будет трепать мне сердце, но уже, к счастью, прошедшей. Днем позже убийства Райдера я взрывал Торено в ночном небе над Холмом Миссионеров. Скалывал со стен остатки Локо Синдиката. Гнался на мотоцикле по трассе за вертолетом, преследовал его, как раненого оленя. Я действительно чувствовал себя жестоким охотником. Вертолет скулил и болезненно кричал и захлебывался. Вертелся на месте и не мог ни сесть, ни набрать высоту. Мне даже не то что было жалко людей в вертолете... Просто мысль о том, что Торено там, в окружении угарного газа, черного дыма, скрежещущего металла и паленого углепластика, казалась одновременно и восхитительной, и печальной. Торено, должно быть, в отчаянии, умирает, мучается. Хочет и не решается выпрыгнуть из вертолета, истекает кровью и задыхается. Вот так я победил. Но победа была какой-то неправильной. Будто бы фальшивой. Словно Майк снова все это подстроил и выиграл, а я остался в идиотах. Но нет. Я нахожу на окраине города обугленные обломки вертолета. Вокруг огонь, поваленные стволы и земля, раскиданная взрывом. Несколько выпотрошенных опаленных неузнаваемых тел в разорвавшейся кабине. Запах сожженного мяса отвратителен и вызывает у меня тошноту. Ничего. Я победил. И не важно как. Я так и не лишился своей свободы. А теперь Торено стоит напротив посреди яркого и кристально-чистого солнечного утра. Целый и невредимый, увлеченный и скучающий, непонятный и далекий. И мне ясно как божий день, что это все он. Он звонил. Он знает все обо мне и о Свите. Он все продумал. Все его игры идут по расписанным сценариям, и я тоже. Нужен ему зачем-то. Он будет меня использовать. Будет говорить, что мне делать. И мне придется слушаться. - Эй, Торено... Черт возьми, я виноват, но что я теперь могу сказать? Да, я пытался тебя убить, но... - Успокойся, сынок. - Просто действуй в таком случае, давай, можешь меня убить здесь и сейчас! - Успокойся, - он чуть повысил и растянул голос, будто мы старые приятели. - В любом случае, ты всего лишь гребаный наркодилер, Торено... - Заткнись и сядь! - ему, должно быть, надоели мои метания и размахивания руками, и он сделал стремительный шаг вперед. Как-то по-особому и очень ловко положил руку мне на загривок, механическим движением сдавил пальцами что-то под кожей, и я моментально лишился воли, голоса и каких бы то ни было желаний и повалился назад. Он толкнул меня, и я почувствовал, что теряю равновесие, но меня неожиданно встретили холодные тяжелые ступени крыльца позади. Торено выглядел очень злым и возмущенным. Голос его был тверд, брови нахмурены, а движения полны резкого напряжения. А я мог думать только о том, что вставшее за его плечом солнце слепит мне глаза. Я вообще теряю самоуверенность, стоит кому-то начать на меня орать. А Торено был еще и на взводе. Это даже могло показаться мне странным, но я плохо соображал в тот момент. От ключицы, там, где его пальцы коснулись моей кожи, расходились болезненные импульсы, как от удара током. Он ходил передо мной, как тигр по клетке, что-то с яростной уверенностью доказывал, а мне было почти плевать. Я молча смотрел на него, чувствуя, как слезятся глаза и что воздух почему-то стал слишком горьким. - Ты думаешь, я торговец наркотиками? Ох, ты думаешь, что ты здесь со злом борешься?! Ты хоть немножко понимаешь, что происходит? Вообще что-нибудь понимаешь? Понимаешь? ПОНИМАЕШЬ?! - в какой-то момент он подошел слишком близко и мне показалось, что он меня сейчас ударит. Но автоматической защитной реакции не последовало. Я наоборот опустил взгляд, не понимая, почему я чувствую себя таким слабым. - Нет. Я стараюсь не особо вдаваться в детали. - Так не надо мне тут умничать, ага? - Торено еще раз легонько толкнул меня в плечо, выражая, должно быть, этим высшую степень обозлившейся снисходительности. - Я работаю на правительственное агентство. Не важно, на какое. Я попытаюсь не вводить тебя в заблуждение... Да, когда мы виделись в последний раз, я участвовал в боях в Латинской Америке. Я использую любые доступные средства, понятно? И это не делает меня торговцем наркотиками, - он замолчал на пару секунд. Я поднял взгляд. Только чтобы увидеть его силуэт на фоне розоватого размазанного солнца и услышать разошедшийся над проливом крик чаек. Торено немного заколебался. - В конце концов, деньги, которые мы получили... Друзья, которых мы склонили на свою сторону, безмерно помогли нам в наших заграничных интересах. - Правительственное агентство? - я решился заполнить образовавшуюся театральную паузу. Торено ждал этого вопроса. - Наивные детишки вроде тебя... Вы верите в киношных героев! - он махнул рукой куда-то позади себя. - А мы просто ведем там войну. Если я буду героем, то проиграю, и что мы получим? Коммунизм в штате Огайо! Социальное распределение и отсутствие свободной торговли. Никто не покупает вещи. Вот такое вот дерьмо... Так что расслабься и слушай. - Хорошо, хорошо, я слушаю. - Я знаю, что ты за парень, - он остановился напротив меня, сжав кулаки. И немножко умерил пыл, стал говорить спокойнее, с прорывающейся в голосе усталостью. - Мне нужен парень вроде тебя. Чтобы сделать то, на чем меня не должны поймать. - Типа чего? - Мне нужно, чтобы ты экспроприировал грузовик, - он оперся одной ногой на ступеньку рядом со мной и заговорил уже другим, почти доверительным тоном. Хотя нет, не доверительным, а старательно выводя каждое слово, будто я слишком тупой, чтобы воспринимать на слух. Я не понял даже, стоит ли на это обижаться, или это вынужденная мера. Он стоял рядом, смотрел сверху вниз и загораживал мне солнце, окончательно лишая зрения. От него пахло слоеным тестом, безопасностью и пустыней. А я, как ни пытался, с трудом мог продраться сквозь смысл его слов, будто разучившись соображать. - Конкурирующее агентство, с неясными для нас целями... А впрочем, ладно. У них есть то, что нужно нам. Это работа для двоих. Тебе понадобится напарник, - он облокотился на колено и наклонился еще ниже, будто кто-то посреди прибрежных прерий мог нас услышать. - Используй парня своей сестры, но не говори ему об этом. Помни. Я буду следить за тобой, - еще несколько секунд попрожигав во мне взглядом огненную дыру, он развернулся и ушел под характерный орлиный восклик издалека. Я даже понять не успел, куда он исчез. Только что был перед глазами, а стоило мне прикрыть их от порыва пыльного ветра, как Торено уже испарился. Будто его и не было. Будто Камелот так и стоял пустым, как все дни до этого. Чистым и незнакомым. Думать о том, что происходит, не было ни малейшего желания. В общем-то плевать, да и это кажется вполне правильным - не задаваться теперь вопросами. Торено - правительственный агент? Зачем мне в это верить. Зачем мне выполнять его поручения? Пошел он. Пусть сам грабит караваны, раз такой умный. Я просто сидел на крыльце, разрывая в пальцах травинки, а потом, к моему великому удивлению, к ранчо подъехал Цезарь. Он спросил, зачем я звонил ему и почему говорил таким странным голосом, прося приехать, а мне хватило ума не удивиться. И просто рассказать ему о необходимости угнать один грузовик. Цезарь как всегда послушно и преданно не стал задавать последующих вопросов. Он говорил только по делу, кричал мне в ухо: "Ох, брат, скажи Кендл, что я люблю ее!", когда мы мчались на огромной скорости по мосту. Прижимался ко мне и судорожно хватался за спину, когда примеривался перепрыгнуть на кабину несущегося рядом грузовика. Это было чертовски опасно и трудно, но Цезарь ведь не из пугливых. А я держал вырывающийся руль мотоцикла и упивался таким восхитительным и таким прекрасным и неуловимым чувством дружбы. Ни с чем не сравнимым. Когда он за меня, а я за него. И нас только двое. И неважно, что у каждого есть свои тайны. Просто мы лучшие друзья, и пока мы вместе, мир кажется идеальным, таким, будто его создавали именно для нас, друзей. Я все-таки переживал за Свита, и поэтому поехал на следующий день к Торено. Только поэтому, зачем же еще? Все равно без Вузи мне было нечего делать, а оставаться в Сан-Фиерро было слишком непростительно для моей безутешной памяти. На ранчо меня охватило дежавю. Каждое утро здесь было похожим на предыдущее. Каждое утро было одинаково чистым и безоблачным, одинаково жарким и одинаково наполненным стрекотом насекомых и криками чаек. Будто бы все это регулировалось, как интенсивность освещения. Коричневый Вашингтон у дома сразу подстегнул во мне какие-то смешанные чувства. Впервые я его застану врасплох, а не он меня. Но как бы тихо я не крался по ступеням крыльца и по идеально подогнанным доскам паркетного пола, он все равно заметил меня. Хоть сидел за компьютерным столом спиной ко мне, хоть был полностью поглощен внимательным общением с радиошумами и попискиваниями. Не отрываясь от своей аппаратуры, он взмахом руки дал мне понять, чтобы я не подходил ближе. - Вас понял, Большая Обезьяна, я получил толстого стервятника, тринадцать к шести. Требуется получить тонущего ребенка. Конец связи... Что? - помехи ответили ему, слегка изменив тональность. - В пятнадцать в полнолуние. Разбей свое сердце. Конец связи, - он крутанул одну из ручек на приемнике, и все шумы разом замолкли. Торено провернулся на стуле, оказавшись лицом ко мне, и тут же начал говорить, не делая разделения между своими кодовыми шифрами и инструкциями для меня. - Карл. Я попрошу тебя об одной услуге. - Слушай, мужик, я сейчас тебе врежу, - я готовился к этому разговору заранее и решил, что возьму инициативу в свои руки и не дам ему снова заговорить мне зубы. - Что тебе известно о моем брате? Он немножко отъехал от меня и со смехом ответил: - Успокойся, - голос его еще никогда не был таким дружелюбным. И это снова, черт возьми, происходит. Я теряю силы и поддаюсь влиянию. Меня осторожно сметает океан, и что я могу этому противопоставить? Теперь сметает уже не возмущенно и зло, а наоборот, деликатно и доверительно отчего действие то только могущественнее. - Он в порядке. В окружной тюрьме. Крыло Д, камера 13. Слева от него сидит растлитель малолетних, который бы с радостью разорвал ему горло, - Торено сделал небольшую паузу и улыбнулся, должно быть, обрадовавшись изменению выражения моего лица. - Справа же от него - белый расист, который очень и очень не прочь вырвать и сожрать его сердце, - он с довольным видом кивнул и почесал бровь. - Но ты не волнуйся. Вообще-то Тенпенни и Пуласки еще относительно безобидные. Конечно, если ты не являешься членом семьи полицейского офицера Пенделбери, которого они застрелили после того, как он пригрозил их разоблачить. Но... Ты ведь обо всем этом знаешь, верно? - Он снова тихонько усмехнулся. - Черт, - только и мог протянуть я. - Откуда ты все это знаешь, черт бы тебя побрал? И почему не положишь этому конец? - Весьма последовательный вопрос. Разведя руки, я уставился на него. Раз он действительно называет Тенпенни безобидным, то почему бы ему просто не убрать это дерьмо с улицы, раз он может. Ведь он может. Проклятие, с кем я связался... Знал же, что нужно держаться от него подальше. Он помолчал несколько секунд, закусив губу и незаметно качая головой, смотря на меня как на идиота. Или, скорее, как на ребенка, пытающегося засунуть свои толстые пальчики в розетку. - Ты так ничего и не понял, да, сынок? Ладно, - улыбка окончательно сползла с лица Торено, и он посерьезнел, чуть нахмурился, как учитель, приступающий к объяснению слишком сложной для бестолкового класса темы. - Ты думаешь... Рыцари в блистающих латах, отважные герои - все такое, да? Нам приходится принимать трудные решения, сынок. Знаешь ли, все что я могу - это пытаться стравить одних плохих людей с другими. И иногда мне приходится позволять хорошим парням погибнуть. Свит - твой брат, а для меня он лишь вспомогательное средство, чтобы управлять тобой. Ведь иначе ты не станешь ничего делать... Это очень деликатный выбор, - он помахал руками, изображая весы с двумя чашами. - Здесь, - Торено приподнял одну руку. - Находятся все подонки внутри этой страны. А там, - он поднял выше другую. - Весь мусор снаружи этой страны. Что же касается меня и моих коллег, то именно от нас, мать твою, это гребаное равновесие и зависит. Именно на нас держится правительство... Это напомнило мне кое о чем. Иди сюда. Смотри, - Торено развернулся к столу и указал на разложенную карту. - Мне нужно, чтобы ты срочно приехал вот сюда на багги, что стоит у дома. Понятно? - Я подошел чуть ближе и взглянул на карту. Торено отодвинулся и поднял лицо ко мне. Смотреть на него сверху вниз было так непривычно и удивительно. Как и распознать, что в глазах его намного больше серо-зеленого, чем мне показалось в прошлый раз. - Ладно, разберешься. Подожжешь там дымовую шашку. Нам нужно получить один ценный груз. В какой-то момент я понял вдруг, что снова попался в паутину его болтовни, из которой мне так трудно вычленить четкие факты. - Постой-ка. А как насчет моего брата? И как быть со всей этой хренью, о которой ты говорил? Он коротко, устало вздохнул, поднялся с кресла и легко перебил меня, хотя я хотел сказать еще много чего, о чем пока понятия не имел. Стоило мне раскрыть рот, слова появлялись сами. - Не волнуйся, я сказал. С Красавчиком все нормально. Если его хоть пальцем тронут, то тюремщик, что отвечает за него, придя домой, найдет свою жену и детей убитыми. Так что все под контролем. Поговорим об этом позже. Теперь давай, вали отсюда, у тебя мало времени, - Торено легонько подтолкнул меня в плечо, направляя к выходу. Мне можно было бы еще поупираться, но я не стал. Привычно разыгрывать из себя крутого парня как-то не получалось. На меня нашло понимание, что я сейчас впервые поеду в пустыню. Впервые окажусь там, в сухой вечности, опутанной цепями ветров, которая отделяет меня от туманного будущего и от Вузи. Путь по изгибающимся, истрескавшимся от дневного жара дорогам был просто ужасным. Я чувствовал, что задыхаюсь от непривычного царапучего и жесткого воздуха. Песок все время попадал в глаза и в уши, и в рот, шуровал под ногтями и кололся под одеждой, колеса самого идиотского на свете транспортного средства в нем вязли, а чертова рыжеватая желтизна всего вокруг не позволяла различать очертания предметов. К счастью, под сиденьем я нашел карту с намеченным маршрутом, но и с этим подспорьем я продвигался с трудом. Все время сбивался с дороги, пару раз чуть не попал в аварию. А все потому, что я просто не мог охватить всех этих необозримых просторов и бесконечных, изрезанных цепями скал, горизонтов. Эта местность была настолько огромной, что я с трудом мог поверить, что прожил всю жизнь и ни разу не пересекся с подобным природным колоссом. Который, однако, был вдоль и поперек испещрен полосками дорог, мостов и городишек. Окончательно перестав пытаться запомнить дорогу, я добрался, наконец, куда нужно было. В такую глушь, о которой я бы никогда не подумал, что подобная еще существует в нашем перенаселенном штате. Это была старая-престарая, буквально разваливающаяся от ветхости деревушка посреди ущелья, в которой не было видно жителей. Впрочем, страшнее бы было, если бы я их все-таки увидел. Что за люди могут жить в еле держащихся под порывами ветра, обесцветившихся и покосившихся лачугах? Наверное, какие-нибудь сельские дикари-метисы, не видевшие электричества. Или маньяки, от которых не возвращаются заезжие путешественники. Я не понимал, зачем Торено привел меня в эту паучью дыру, заброшенную каким-то нездешним ураганом в распадок посреди высоких, причудливо изогнутых и избитых ветром скал. Не понимал, пока не услышал его голос, что довольно сильно испугало меня. Голос Торено не был изменен, но звучал совершенно не по-человечески. Будто я держу далеко от уха дребезжащую трубку древнего дискового телефона. - Господи, почему так долго? - Торено! Ты где? - Во многих милях от тебя. Некогда мне все размусоливать, сынок, - я заметил, наконец, что слова Майка доносятся из старого громкоговорителя, запрятанного посреди лачуг. - Выбери себе транспортное средство, возьми оборудование, которым я тебя снабдил, отправляйся к зоне выброски и ожидай там посылку. Больше от громкоговорителя я ничего не добился. Руководствуясь картой, я поехал куда требовалось. И через несколько минут оказался на вершине мира. Конечно, гора Чилиад повыше, но здесь... Здесь покрытое редкой высушенной травой плато висело в воздухе, словно плывущее над землей основательное облако приближающейся песчаной бури. К нему на высоте десятков метров вел мост из подрагивающей под колесами скалы. На самой вершине стояло несколько разваленных кособоких сараюшек. Вид был просто... У меня дыхание захватило от величия распластавшейся подо мной пустыни со всех сторон. Она была не просто огромной. У меня не нашлось слова, чтобы охарактеризовать ее спящую безмятежность, покрытую плавным ковром из жестких лучей палящего солнца. Где-то вдалеке, настолько далеко, что казалось, в другой стране, не ближе, маячили в размытом горизонте черные силуэты большого города. Это, наверное, Лас-Вентурас. К нему ведут бесплодные пустоши и тысячи миль пустынного одиночества. Вузи там. Теперь я знаю, где он. Теперь я знаю, где мне его не нужно искать. За горами, за прериями, за тысячами шагов и стертых шин. Мне никогда туда не добраться... Расстроившись и обернувшись, я увидел еле заметно синеющую гладь пролива, отбросившего Сан-Фиерро в другую вселенную. Там, над Сан-Фиерро, собирались тучи и, должно быть, намеревалась грянуть коварная шумливая гроза. Здесь ее будет даже не слышно... Как я ни всматривался, не смог различить у побережья ранчо Торено. Ну и черт с ним. Он и так напомнил о себе, приветствовав меня из очередного громкоговорителя, после того как я разжег дымовую шашку, заполыхавшую прозрачно-розовым столбом, уходящим в небо. - Наш груз уже прибывает! - Господи! Когда ты прекратишь это делать? - я готов был расквасить морду громкоговорителю. Такое величие пустыни, такой простор и вековое безразличие, в котором можно почувствовать себя одним единственным живым, ползающим и мечтающим о чем-то существом на планете, и тут снова он. Своим заниженным голосом возвращает меня к грешной земле, держит крепко, мерзавец... А потом он затащил меня в ад. Несчастные скалы сотрясались, словно хлипкие деревца от мощнейших взрывов. А я еще удивлялся, зачем мне РПГ? Большой светлый вертолет, что беспомощно и растерянно крутился над возвышенностью, где я стоял, атаковали другие вертолеты. Маленькие и верткие, похожие на черные угольки посреди неба, словно стая тероподов, преследующих могучего, но беззащитного и неповоротливого брахиозавра. Я все палил из гранатомета, и огромное голубиное небо трепетало от взрывов. Вот что было слышно на тысячи миль, а не какую-то грозу в Сан-Фиерро. Все вокруг окрасилось адским огнем и кровавыми заревами. Когда все-таки подбитый мною вертолет, кружась, разбивался о скалы, то поднимался такой грохот и гвалт, что земля уходила из-под ног и заходилась долгим эхом, словно старик глухим кашлем. Один раз я еле успел отбежать, когда взорвавшаяся в воздухе машина рухнула совсем близко от меня. Поднялся такой столб пыли, что стало не видно солнца. От жуткого грохота меня оглушило, и я явственно почувствовал, что скала падает. Ее несет куда-то влево и тонны песка уходят, смещаются... Но, к счастью, все продолжалось не дольше секунды. Затем, будто из ниоткуда, на возвышенность поперли полицейские внедорожники. Недолго думая, я стал палить из РПГ и по ним. Эти черно-белые твари заезжали на скалу с такой легкостью, с таким неуважением отбрасывали из-под колес волны песка, что я невольно почувствовал, что теряю восхищение перед пустыней. Как приходить от нее в безмолвный восторг и как думать о ней как о чем-то нерушимом и вечном, когда вот она - стонет и трепыхается под полицейскими джипами и дрожит как осиновый лист взрывающимся небом? Нет уж. Люди давно захватили эту пустыню, завоевали и завладели ею полностью. Обвязали крепкими веревками из дорог, сковали асфальтом. Никуда ей, величественной голубушке, не деться. Люди пришли на нее и сделали своей. Она принадлежит им. И как она ни будет стараться, никого не убьет и не избавится от захватчиков. Ей давно вырвали зубы, понаставив дорожных указателей и понастроив заправок. Тупые копы, так старательно прущие к своей смерти, и те сильнее пустыни. За считанные минуты они пересекли ее и забрались на высшую точку, и даже не поняли, какого зверя покорили. Бесславные ублюдки. Все равно останется тот, кто сильнее их. Одинокий человек с карманами, набитыми оружием, которому ничего не страшно. Разобравшись с вертолетами и ведя на хвосте десяток агрессивных копов, мне пришлось потом долго искать место падения сброшенного груза. Когда я, вымотавшись и перемазавшись с ног до головы сажей, на еле живом дымящемся автомобиле, наконец-таки нашел ящик, покоящийся в сдувшемся облаке парашюта, я уже готов был сказать, что наелся пустыней досыта и меня уже тошнит от нее. Наступал вечер, и солнце ползло к горизонту. Издалека все еще доносился вой сирен, я был слегка ранен, плюс немного оглушен. Ненавидел целый мир и особенно этого гадского Торено. Посылка нашлась на берегу океана. На самом, черт бы его побрал, краю света, где пустыня внезапно обрывалась и, в последний раз взбрыкнув высоким горным массивом, переходила в беспредельную гладь океана. Линия горизонта над водой светилась на закате как расплавленное золото. Сверху было залитое засвеченно-желтым, перегоревшим светом небо, а снизу спокойно-серое, словно бесконечный асфальт огромного летного поля, полотно океана. Это было не море, не залив, или что-то типа того. Это был океан. Это был конец. Конец, не имеющий границ. Там дальше, на сколько хватает глаз, и еще дальше, и еще дальше, хоть плыви годы и годы, не будет ничего. Только водная гладь и ровное каменистое дно на глубине сотен метров. Вот она - вселенная. Так близко, что рукой подать. Нырнуть с обрыва и плыть. И понимать при этом, что этому плаванию не будет другого конца, кроме твоей смерти от голода. От осознания всего этого по спине поползли мурашки. Нет. Нет, все не так. Так не должно быть. Там, далеко впереди, обязано быть что-нибудь. Какая-нибудь суша, остров, коралловый риф, смена климата, в конце концов. Так не бывает, чтобы воде не было конца... А впрочем, кого я обманываю? В расщелине между двух могучих скал, куда я приехал, стоял тщедушный домик с заколоченными окнами. Тут же нашелся маленький причал - последний оплот всемогущих людей перед океаном, побитый пикап и снова громкоговоритель. - Отлично. Доставь посылку обратно в Лас-Брухас, - заявил Торено, как только я подошел к громкоговорителю на расстояние слышимости моих заложенных ушей. - Где ты? - устало спросил я, бросая еще один тоскливый взгляд на темнеющий океан. - Слушай, у меня от тебя просто мороз по коже! - Карл, - произнес он своим механизированным телефонным голосом. - Я постоянно наблюдаю за тобой... Или подслушиваю... Или и то, и другое. Мне было достаточно. Я ужасно устал от пустыни. Не хотелось оставаться там ни минуты. Хотелось в дождливый Сан-Фиерро, где дышится пусть тяжело, но так свободно. Хотелось, чтобы чертовы копы отстали от меня, чтобы машина не развалилась на части, чтобы воздух перестал быть таким бесплодным... Я притащился в Замок Дьявола, еле найдя дорогу посреди кромешной ночной пустоты, и понял, что умираю. Так сильно я еще никогда не уставал. А все потому, что я получил слишком много впечатлений за раз. Это опаснее пуль и падений. Под урчание собственного живота я устроился спать в одной из незапертых хибар, и еще никогда не спал так крепко. * - Просто изумительно! - весело произнес Торено, заметив меня. Я притащился на его ранчо еще одним идеальным утром и нашел его, чем-то очень обрадованного и довольного, сидящего в своем кресле, с ногами закинутыми на стол и с книгой в руках. - Что у тебя на этот раз, Торено? - я был настроен не так оптимистично. Подходя к нему, очень хотел свалить его с кресла и набить как следует самодовольную рожу. - Вся история - это сплошное вранье, - дружелюбно ответил он, повернув лицо ко мне. - Там говорится, что Гитлер покончил с собой и что мы сбросили атомные бомбы на Японию. И люди верят в этот вздор. О, Господи, - он усмехнулся и бросил книгу на стол, неспеша поднялся с кресла. - Что ж, наверное, они так спокойнее спят по ночам... - Слышь ты, чего тебе от меня надо? - мне просто не хотелось снова позволять ему забивать мне голову. Чтобы он снова нагрузил меня и бросил в полной заднице посреди пустыни. - Ты освободишь моего брата, или как? - Нет, - уверенно бросил и подошел ко мне. - Пока нет. И вот тебе откровение: я сказал это, чтобы убедить тебя работать на меня. - Парень, ну ты точно ублюдок бзиканутый, - в общем-то, я это и так понимал... Но нельзя же говорить вот так, даже не пытаясь меня обмануть, не оставляя мне выбора, лишая меня мотивации. Чего он добивается, черт возьми? Чтобы я выполнял его поручения добровольно? - Но самое удивительное - это то, что мы о твоем брате действительно позаботимся, - он насмешливо смотрел в мои глаза, чуть склонив набок голову. - Потому что мне, так же, как и тебе, нужно, чтобы он оставался живым. - Ох, ну спасибо! - Понимаешь, после того, что ты для меня сделал, ты фактически стал профессиональным агентом. Есть двойные агенты в Панаме, которые собираются назначить цену за твою голову, - Торено отошел к столу и стал искать на нем что-то. - Один русский шпион - маленького роста, толстый, похож на Бориса Ельцина, просит дать ему разрешение допросить тебя с пристрастием. Русский стиль. Зажимы для гениталий. Это прикольно, тебе понравится... - Все это вовсе не прикольно, чувак! Оставь меня в покое, - возмущенно воскликнул я. Я понятия не имел, стоит ли ему верить. Конечно, все это глупости, он просто пугает меня, но все равно слышать такое не очень приятно. - Ты приносишь плохие новости! - Да не волнуйся ты об этом, - он с улыбкой отмахнулся, - у русских котов есть вопросы, которые интересуют их куда больше, чем твои яйца, поверь мне. Вся их страна скатилась в говно. Мы пытались держать ситуацию под контролем, но этот идиот Горбачев, тот, у которого дурацкое пятно в форме клубники на лбу, умудрился слить самые ценные активы. И все же они, знаешь ли, сумели пропихнуть своего мальчика в Белый дом. Это было мило... - Ну так? Чего ты от меня-то хочешь? - Слушай, мне нужно, чтобы ты для меня приобрел кое-какую недвижимость, ясно? - он снова подошел ко мне и понизил голос. - По идее, стоить это должно недорого. Предложишь им столько, сколько у тебя есть. А если собственники окажутся несговорчивыми, убьешь их и все дела. Ты это умеешь. Скоро ты начнешь выполнять для меня реальную работу, сынок, понятно? Так что хватит капризничать, как маленькая девочка. Давай, убирайся отсюда, - он ударил меня по плечу как хорошую лошадь и быстро отошел обратно к своему столу. А я, машинально переставляя ноги, ушел из его дома. Как оказалось, навсегда. Это он меня так по-отечески подбодрил? Очень мило. Мне даже понравилось... И как бы я его ни ненавидел и каким бы засранцем он ни был, мне нравится почему-то, как он называет меня "сынок". И как болтает, так, будто пересказывает квантовую физику своими словами, с легким пренебрежением и насмешкой. И я, наверное, попался все-таки. Собственностью, которую хотел Торено, оказалась заброшенная взлетная полоса с прилегающим кладбищем самолетов, ангарами и несколькими добротными, но обветшавшими в безлюдном одиночестве постройками. Мне эти "Зеленые луга" не понравились с первого взгляда. Во-первых, потому, что были фальшивкой с самого начала. Никакие не зеленые и не луга, а сухая серая трава, раскаляющиеся на полуденном солнце изорванные взрывами корпусы самолетов, да пустыня. Сплошная пустыня на сколько хватает глаз. На открытом месте настолько подвластная ветру, что по ней просто невозможно ходить и не давиться песком. Недалеко от поля пролегало несколько дорог, но они были достаточно далекими и тихими, чтобы не издавать ни звука по ночам. В получасе езды на возвышенности был и маленький городок с большой курицей - Лас Пайасдас, где можно было худо-бедно перехватить. В остальном же полнейшая скука и безысходность. Перед тем как поехать в Зеленые луга, я мучился каким-то предчувствием. Будто собираюсь просто выйти за хлебом, а на деле ухожу навсегда. С этим тяжелым чувством и непонятной тоской я простился с Сан-Фиерро очередным дождливым утром. Сказал копающемуся в Гараже Цезарю, что у меня дела в Каменном Графстве. Он безразлично пожал плечами и не стал ничего выяснять, сказал, что присмотрит тут за всем. Я так и не понял, остались ли мы после этого прежними друзьями. Наверное, нет. Пора уже было двигаться вперед. Из туманного города, где каждая улица напоминала мне о Вузи, в новые дали. За которыми я снова найду Вузи однажды, когда мне это будет не так уж нужно. Собственника заброшенной взлетной полосы найти не удалось. Через каких-то третьих лиц и государственную контору я отдал кровные восемьдесят тысяч, чтобы стать владельцем никому не нужного пространства. Сначала меня возмутило, почему это за Зеленые Луга платит не Торено, но после звонка от него все стало понятно. Поле куплено не для него. Для меня. Торено позвонил мне, сразу после того, как я впервые, на правах хозяина, решил оглядеть жилые комнаты. Ими было полуподвальное помещение диспетчерской вышки. От одного взгляда на подобные хоромы у меня защемило в груди. Сама вышка и прилагающаяся к ней башня с поломанной лестницей, и гараж, и какие-то штакетники, и мотки проводов и прочего мусора, все было ужасно старым. Все скрипело, ухало и ходило ходуном от порывов пыльного ветра. Однако при этом, все держалось намертво. Покрытые ржавчиной двери, жесткая узкая койка, колченогие стулья, раковина, удивившая меня наличием тонкой струйки коричневой воды, обитые железными, почему-то чуть светящимися в темноте листами стены и чьи-то записи на измятых бумажках - не меньше, чем полувековой давности, - все говорило о той же вечности и нерушимости, что была и у самой пустыни. Все это было словно древние акрополи со следами жизни давно сгинувшей цивилизации. Я не собирался там оставаться. Ни на минуту, ну уж нет. Но Торено позвонил мне. - Здравствуй, Карл! - мне непонятно было, издевается ли он, или действительно рад. Я уже даже не задавался вопросом, откуда он знает, когда лучше всего позвонить. Когда я стою посреди диспетчерской с лишившимися стекол окнами и разглядываю доисторические пульты давно закончившегося управления. - Ну, и как тебе наше новое логово? - Чего-то не хватает, - задумчиво произнес я, выглядывая во окно. Над полосой вихрями носились воронки песка, темнело. - Мне кажется, теннисного корта и бассейна. - Очень мило, Карл. Просто прелесть... Так вот, слушай. Тебе предстоит научиться летать. - Ага, вот еще, - я опустился на стул, на котором сидел много лет назад какой-нибудь пилот-будущий герой войны во Вьетнаме. - Да, именно так. Я приготовил для тебя несколько испытаний. Ты можешь приступить к ним, посмотрев телевизор, что стоит в углу. Он должен работать, проверь... Если ты действительно можешь летать, тебе придется доказать мне это, - Торено сделал многозначительную паузу. - Если ты и дальше собираешься бороться за свободу брата. - Черт. Ты не оставляешь мне выбора, да? - Да. Отлично. Торено отключился, и я остался один. И очень четко почувствовал это. Телефонная связь здесь не ловила. Торено не в счет, он же особенный. Я бесцельно включил телевизор и прокрутил несколько видеоинструкций. Научиться летать? Торено совсем свихнулся. Научиться летать, одному, посреди пустыни, руководствуясь только советами телека, который, кстати, тоже не ловит ни одного канала. Это невозможно. Не в смысле нельзя, а в смысле нереально. Это просто выше человеческих способностей. Я не смогу... Это просто ужасно. Я вышел из диспетчерской и сходил в то место, которое теперь именовалось моим домом. Нашел в искуроченном шкафу старый шелковый платок, как раз такой, какой дарили пилотам девушки середины прошлого века на прощание, и какой потом пилоты повязывали себе на шею. Чтобы не наесться песка, я обвязал нижнюю часть лица платком, как в старые добрые времена, когда совершал рейды в Джефферсон, и пошел к ангарам. Там я нашел несколько насквозь проржавевших самолетиков, впрочем, еще вполне живых. Их только нужно было очистить от песка, забравшегося во все щели. А потом еще долго копаться в них и ремонтировать. А потом догадаться, как вытащить на взлетную полосу. А потом разразилась настоящая песчаная буря. Я оставил все попытки и позорно сбежал с поля боя с пустыней под защиту оказавшихся очень крепкими стен. В моей комнатке не было окон. Догадаться о степени силы урагана можно было только на слух, по тому, как ухает железо на крыше и как скрипит дерево, и как песочные волны с силой разбиваются о волнорез - диспетчерскую вышку. Можно было даже представить, что я посреди океана. На нижней палубе, в одной из кают без окон. Над океаном свирепствует шторм, а мне в консервной банке каюты ничего не страшно. Ведь здесь я в полной герметичности и безопасности. И как же жутко думать о том, каково там наверху... Прислушиваясь к мерному гулу волн, перемешивающемуся с шумом свирепого ветра и раскатами сухого грома, я не заметил, как прилег на койку. Растянулся на жесткой кушетке и проспал всю ночь без сновидений. А когда проснулся утром, с трудом смог открыть занесенную песком дверь. И все началось сначала. Брошенный мною на полосе самолет отнесло к скалам. Мне пришлось возвращать его, снова чинить, используя найденные в ангаре древние инструменты, снова очищать от вездесущего песка. И теперь все это происходило под просто ужасным, мучительным и изнуряющим, беснующимся в небе солнцем. В конце концов, я не выдержал. Спрятался в тень, напился ржавой воды и решил, пока солнце не успокоится, как следует изучить летные инструкции. Теперь это показалось еще более трудным, но мне уже и самому стало немного интересно. И я полетел ближе к вечеру. Когда солнце унялось, когда черные тучи снова начали ползать по горизонту, когда песок перестал обжигать мне ноги через подошву кроссовок. Я полетел. И ничего ужаснее и страшнее со мной еще не бывало. Мой старый самолетик водило из стороны в сторону и трясло, сделать хоть что-либо дельное у меня никак не получалось. Стоило шасси оторваться от песка на пару метров, как у меня тут же начинали дрожать руки и я плюхал машину обратно на поверхность. Это было просто невозможным. И одиночество сводило с ума. Невозможность спросить у кого-либо совета или хотя бы кому-нибудь пожаловаться на все это дерьмо. Изнервничавшись до такой степени, что у меня начали подгибаться колени, я все-таки оставил полеты. И решил: "Пошло все к черту". Мне нужно хотя бы немножко прийти в себя. Мне нужно в Сан-Фиерро. Срочно. Посылая самолеты в самые разные места, я добрался по ночной темени, исколовшись об кактусы, до ближайшей дороги и, избив остановившегося водителя, угнал тачку. Но как только Зеленые Луга скрылись за поворотом, раздался телефонный звонок. - Да, кто это? - Карл! Как продвигается полет? - весело и энергично, словно диктор на субботнем радио. - Да...Ну, знаешь, Торено, я хотел сказать тебе об этом деле, потому что... Ну, знаешь я... - Ты сам-то себя слышишь? - то ли плача, то ли давясь смехом, спросил Торено. Мне показалось даже, что он под наркотой. Уж очень активными и подвижными были интонации его голоса. - Признай это! Ты испугааалсяяя. - Ну, может, немножко... - Пока ты, сбежав из плена торговцев человеческими органами, не окажешься посреди Сирийской пустыни с кейсом набитым наличными, ты не узнаешь, что такое страх, сынок. - О, да? Ты, видно, не бывал в Иделвуде. - Учись летать, Карл, - весело заключил он. Что-то в трубке стукнуло и связь прервалась. Учись летать. Это стало постоянным рефреном к моей теперешней жизни. Я не уехал из Зеленых Лугов. Как я мог? Только лишь перекусил и нормально помылся в маленьком единственном на всю округу мотельчике в Лас Пайасдасе. И вернулся к полетам. Учился летать. Будто я птица, выросшая среди чужаков, которые обманули меня или попросту запамятовали сказать об этом чуде полета, подвластном мне одному. Дни шли один за одним, похожие друг на друга до боли. Я просыпался, добирался до Лас Пайасдаса, где завтракал, а потом возвращался, чувствуя, как все мое естество противится этому возвращению. Часами просиживал в ангарах, копался в моторах самолетов, повязав лицо платком, вычищал песок. А потом, когда солнце переставало быть таким безжалостным, выводил своих железных крылатых коней из стойл. Мучился сам и мучил их. Падал, разбивался и пробовал снова. Разбивал всмятку самолет и тратил недели, чтобы починить его. И снова гнал в полет. Дни недели перестали существовать. Я быстро перестал за ними следить. Впрочем, их ход все равно был для меня заметен по песчаным бурям, налетавшим точно, как часы, раз в четыре дня. Такие дни были самыми тяжелыми. Летать было невозможно, да и на улицу тоже не выйти. Я сидел в четырех стенах и ждал. Прокручивал в сотый раз видеоуроки полетов, перечитывал потрепанные книжки старых владельцев, штудировал справочники устройства двигателей. Перелистывал контакты в телефоне и никому не мог позвонить. Не было связи и не было денег. Мне мог позвонить только Торено. Песчаные штормы бушевали за стенами, а я сидел и сходил с ума от тоски и скуки. И от мыслей было никуда не деться. От той ужасной тяжелой мысли, что я действительно должен быть здесь. Не из-за Свита даже. А потому что мне больше негде быть. Я никому не нужен, кроме Торено. В Сан-Фиерро мне уже не вернуться. Мосты разведены, и переправы разрушены. Ни Цезарь, ни Кендл, ни все остальные, должно быть, не вспоминают обо мне, а если и вспоминают, то тут же забывают, возвращаясь к своим повседневным дождливым делам. Цезарь никогда не был моим лучшим другом. Своего единственного лучшего друга я убил. А все остальные лишь пользовались мной, когда я был нужен. А теперь я один, каков я и есть в целом мире. И Вузи, черт бы его побрал. Когда за окнами сходил с ума взбесившийся песок, я тоже сходил с ума. Мучился как никогда раньше. Мучился бессловно и беззвучно, даже не двигаясь, просто сидя на бетонном полу у стены и смотря в одну точку напротив. Мучился от того, что не было ничего, что могло бы занять мои мысли кроме него в дни песчаных бурь. Я думал о нем. И все пути моих мыслей были уже пройдены сотни раз. Но я все равно продолжал. Взлетал повыше, чтобы увидеть Лас-Вентурас. Ведь Вузи там. Там. Живет, действует, работает, о чем-то думает. А я здесь. Близко и далеко. Не могу до него достать, а так хотелось бы. Вот оно, разбитое сердце. Вот оно, болит на своей высшей точке. И оно болело бы намного меньше, если бы не пустыня. Если бы не одиночество, которое делает каждое чувство в сотню раз сильнее. И я должен быть здесь. Учиться летать. Сгорать под палящим солнцем и возрождаться из пепла. - Чего ты хочешь, Торено? - Ну. Не знаю. А чего ты хочешь, Карл? Хочешь вытащить брата из тюрьмы? - Ладно, слушай. Я стараюсь. Я правда делаю все возможное... - Я тебе расскажу маленький секрет, Карл. Единственная разница между теми, кто попытался и погиб, и теми, кто до сих пор ходит по земле, - это вера в себя. Нет ничего невозможного, Карл! Избавься от своих страхов! Открой свой разум! И учись летать! - сегодня Торено особенно разошелся. Уже не диктор на радио, а полусумасшедший проповедник в церкви, вопящий перед обескураженной паствой. Я невольно улыбнулся. Хотелось бы мне посмотреть на Торено, когда он произносит такие высокопарные фразы с такими восхищенными соловьиными переливами в голосе. Действительно старается меня промотивировать. - Ладно, ладно, так и сделаю... Торено? Ох, черт. Думаю, я не создан, чтобы быть пилотом... Но он уже бросил трубку. И снова оставил меня, словно бегущего пса, прикованного цепью к охраняемому объекту, на этом взлетном поле. Одного. Только солнце, только я и пустыня. И я не знаю, сколько времени уже прошло, и успели ли меня забыть все, кто знал. В Лас Пайасдасе ничего не меняется. Все то же меню в забегаловке, все те же лица на улицах, ставшие уже почти родными, но от этого не менее обрыднувшими. Все то же летное поле. Все те же калифорнийские кондоры, старые знакомые, издают свои печальные крики и кружатся над Замком Дьявола. Каждый вечер. Через несколько недель я замечаю за собой, что перестаю рваться. Замечаю, что успокаиваюсь. Начинаю понимать пустыню. Обретаю гармонию. Это происходит чертовски медленно, но это естественный, закономерный процесс. Я теперь привык много спать. Привык есть один раз в день и не мыться неделями. Пальцы привыкли к машинному маслу, к гаечным ключам и решеткам. Уши привыкли к тишине. Голова привыкла к пустоте. Руки привыкли держать штурвал. Я умею летать. Но разве это полет? Просто подняться, повисеть в воздухе и сесть - Торено этого мало. Ему видите ли нужно, чтобы я умел выписывать в воздухе кренделя. Я не злюсь. Я теперь по самообладанию сравним с самой пустыней. Надо так надо. Я учусь летать. И в один прекрасный розовато-оранжевый, непривычно чистый вечер понимаю, что не думаю больше о Вузи. Вот так. Переболел, перестал. Хотя, нет. Все еще думаю, но теперь уже только перед сном. И то, все меньше, потому что засыпаю все быстрее. На меня находит, наконец, выстраданное осознание, что зря я считал пустыню пойманной людьми пташкой. Это вовсе не так. Пустыня не друг и пустыня не враг, не прирученный зверь. Она просто сторонний наблюдатель, слишком старый, чтобы реагировать на беготню, занимающую лишь секунду ее вечной жизни. И какое ей дело, что ее связали дорогами. Все дороги разрушатся. Не сейчас, так потом. Через сто, через пятьсот, через тысячу лет - для пустыни это будет лишь время одного печального вздоха. Я почти разучился говорить. Вернее, перешел на другой язык. На язык разговора с механикой, с моторами, с пустыней и тенями орлов, бегущими по взлетной полосе рядом с моим самолетом. Мы теперь летаем с калифорнийскими кондорами вместе. И одинаково безмолвствуем почти целый день. И даже одинаково начали пугаться чего-то непривычного и выбивающегося из нашего природного распорядка, вроде случайно заехавшего в наши пустоши деревенского пьяницы. Я начал понимать природу лучше, чем себя. Научился предсказывать погоду по звездам. Впрочем, чего там предсказывать: либо солнце, либо песчаная буря. Но неважно, пустыня стала моим союзником. Замок Дьявола за далеким горным хребтом стал понятнее и ближе. Силуэты гор были изучены мной до последнего выступа. Песок перестал обжигать. Глаза перестали слезиться. Цветы кактусов открывались у меня под ногами, унося своим ароматом к вершинам скал и к глубинам древних морей в горных расщелинах. Я стал почти индейцем, знающим пустыню как свою родину. Как когда-то необозримо давно я знал Лос-Сантос. Пустыня стала моим союзником. И бархатно-фиолетовым ночным небом доказывала мне это, донося до меня кусочки ветерка с океана. Пустыня стала моим союзником, и теперь мы с ней заодно. Или даже одно целое. Вот что действительно значит - лучшие друзья. Здесь уже не будет никакого предательства. Никаких обид или разочарований. А если мы и расстанемся когда-нибудь, то все равно никогда не потеряем друг друга. Пустыня встает за моей спиной могучими крыльями. И любит меня. И мы вместе летаем, с каждым разом все лучше. - Торено? - Каарл. Учиись летать, - как будто бы я без него не знаю. - Как раз этим и занимаюсь, клянусь. - Как раз этим и занимаюсь, клянусь, - зажав нос, передразнил Майк. - Все та же заезженная пластинка, Карл. Но знаешь, все в порядке... Потому что у твоего брата сегодня появится новый сокамерник по имени Гарри-жеребец. И я отправлю им подарок. Маленький свадебный подарочек. Большую банку смазки! - Черт, приятель, ладно, ладно. Я тебе обещаю, я стану лучшим пилотом! - Мне нравится слушать тебя, Карл, но я не слышу. Потому что мне тут все заглушают любовные стоны твоего братца, на всей протяженности восьми километров членов, пытающихся найти путь к его заднице. А-а-а-у-у-у, это твой брат, похоже? Никаких проблем. - Подожди! Ну пожалуйста, не делай этого! - Это была моя последняя мотивационная речь к тебе, понятно? Мне уже надоело быть твоим духовным наставником, Карл. - Ладно. Я все понял. Я все понял. Учись летать. Снова и снова. После очередного наполненного свистящим воздухом дня я сидел на поверженном крыле огромного самолета и смотрел на закат. Пустыня подбадривала меня, проводя по плечу песчаной кошачьей лапой. Пустыня этим вечером говорит мне что-то особенное. О чем говорила и раньше, но теперь это четко как никогда. "You don't own me..." - звонко тянет пустыня последним светом зари. И это же кричат орлы издалека. Ты не владеешь мной... Никто не владеет пустыней. Это я уже понял. Осталось только понять, что никто не владеет мной. Хотя бы потому, что я и есть пустыня. Ты не владеешь мной. Я - не одна из твоих игрушек. Ты не владеешь мной. Не говори, что я не могу гулять с другими парнями... Ах вот оно что. Это в Лас Пайасдасе какие-то дебоширы врубили музыку на полную громкость. И теперь над подрагивающей словно озерная гладь пустыней разносится звонкий женский голос, обиженно отстаивающий свою независимость. Я прислушиваюсь и замечаю, что пески взлетной полосы отвечают Лесли Гор, отвечают своим участившимся дыханием. И это еще больше напоминает волны. Никто, кроме меня, этого никогда не увидит. Никто не поймет, каково это, когда тобой никто не владеет, и пустыня согласна с этим. Не указывай, что мне делать. И не указывай, что мне говорить. И, пожалуйста, когда мы гуляем с тобой, не выставляй меня напоказ. Потому что ты не владеешь мной. Не пытайся во мне ничего изменить. Ты не владеешь мной. Не связывай меня обязательствами, потому что я никогда не останусь. Я же не указываю тебе, что говорить. И я не указываю тебе, что делать. Так что просто дай мне быть собой. Это все, о чем я прошу. Я молод, и я люблю быть молодым. Я свободен, и я хочу быть свободным. Чтобы жить так, как я хочу. Чтобы говорить и делать то, что мне вздумается... Голос Лесли растворяется в воздухе и улетает в темнеющее небо. Она сказала мне все. И что-то огромное, очень значительное начинает ворочаться у меня на сердце. Будто спадают ограничители. Никто не владеет мной. Больше никто. Торено не владеет мной. Это было ясно с самого начала. Плевать на него. В конце концов, он всего лишь гребаный правительственный агент, этот Торено. Что мне за дело до него, когда я скала, а он полицейский джип, уверенный в том, что только на нем скала и держится. А не наоборот. Мной не владеет Вузи. Только теперь. Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь разглядеть, что изменилось. Ничего не изменилось. Ничегошеньки. Но он не владеет мной. Внутри ничего не болит и не тоскует. Внутри все спокойно, как океанская гладь пустыни. Я - пустыня. И никто мной не владеет. Я вечность, которая знает больше. Вот и все. Разбитое сердце не склеилось заново. Оно, наоборот, распалось на песчинки и разнеслось по летному полю вместе с легким ночным ветром. Я свободен. Я люблю быть свободным, и я свободен. И это произошло, наконец. Вот и все... Я усмехнулся и поежился от ночной прохлады. Вот оно как, оказывается. Теперь я действительно умею летать. Только теперь и ни днем ранее. Потому что только теперь я свободен, и никто мной не владеет, и ничто не связывает и не тянет к земле. Я не люблю его больше? Да нет, люблю... Но теперь я выше этого. Теперь это просто приятное дополнение к моей свободе. Которую больше никто не отнимет. Ровно на следующий день телефон ожил. Как раз после того, как я прошел последнее, сложнейшее из испытаний, уготованных мне Торено. Чрезвычайно довольный собой и почти счастливый, я выпрыгнул из кабины военного вертолета и помчался к радиовышке. Торено же у нас все знает, а значит, сейчас от него должен последовать звонок с поздравлениями и дальнейшими нудными наставлениями. Я нахожу брошенный на столе телефон и беру его в руки, укладываюсь на истошно скрипнувшую койку и жду. Ждать я научился мастерски. Жду звонка от Торено, как единственного звонка, который только может произойти на свете. И Торено уже, можно сказать, мой друг. Пусть я все еще его ненавижу и пусть он не владеет мной, я выполню его задания. Хотя бы потому, что он загнал меня в пустыню. Вогнал в одиночество. Провел через страдания, и всем этим сделал свободным. Он верил в меня. Знал, что я научусь летать. И без него бы я не научился. И без него не стал бы свободным. И вот, телефон ожил. Экран загорелся незнакомым номером. Впрочем, знакомых номеров у меня никогда не было. - Алло, - я поднес трубку к уху, ни на что не надеясь. Я ведь свободен от желаний. Я готов услышать все что угодно. - Карл, это Вузи, - я нисколько не удивился. Просто рывком сел на кушетке и с силой сжал телефон в руке. Но в душе почти ничего не дрогнуло. - Привет. Давненько тебя не слышал... Э-э-э, чем занимаешься? - пустота. Благородная пустота бескрайней пустыни во мне. И я даже не рад, что он позвонил. Мне как-то все равно. И мне даже не интересно, зачем он позвонил, ведь все это так мелочно и несравнимо с моими пустынными откровениями. Мне настолько неинтересно, что я даже позволяю себе закрыть глаза на то, что Вузи просто снова понадобилась помощь. И ему не к кому обратиться, кроме меня. - Можешь приехать и посмотреть... У меня небольшое деловое предложение для тебя. Приезжай, и мы обо всем поговорим, - Вузи говорит дружелюбно и приветливо. И старается не скрывать особой мягкости в голосе в качестве напоминания о наших прошлых отношениях. Значит, все хорошо. Я нужен ему. Я когда-то хотел этого? - Ладно, конечно, я приеду. - Вот-вот, приезжай обязательно. Казино "Четыре дракона" в Лас-Вентурасе. Скоро увидимся, да? - Да, увидимся. Я кладу мобильник в карман и выхожу из дома. Вот чего я боялся - разбитое сердце не чувствует больше. Но нет. Все намного лучше, чем я мог предположить. Мое сердце теперь лишь песок. Я - пустыня, и песок не сделает мне больше больно. Никогда. Ведь теперь я умею летать, а птицы ни о ком не тоскуют.