Inevitability

      Чонгук себе отчета не отдает, когда под звуки своей рвущейся одежды облик принимает звериный, в один прыжок, продолжая слышать зацикленный на повторе в ушах хруст холоднокровно свернутой Хосоком шеи Тэхена, перед Первородным оказывается, но из–за омеги, в руках того находящегося, как бы ни взывала требующая чужой крови сущность оборотня, на него не набрасывается. Широко расставив мощные лапы, замирает напротив, оскалив клыки, рычит угрожающе, смотря горящими алым пламенем глазами на альфу, удивленного его реакцией. Своей человеческой частью он, хорошо расслышав его последние обращенные к Тэхену слова, понимает, почему тот так поступил, однако не волчьей, у которой на защите этого омеги, кажется, отныне фиксация. Видеть его остекленевший, жизни лишенный взгляд, повисшее изломанной куклой в объятиях Хосока тело, так и оставшуюся на мертвенно–бледном, но все равно красивом лице печальную улыбку невыносимо одинаково для обоих. То, что Тэхен, неся в себе проклятие вечного из небытия возвращения, всего через пару часов вновь оживет, с его за него боли и страха, узнай он о них, наверняка посмеется, до рассудка Чонгука, захваченного гневом, неконтролируемым желанием Хосоку отомстить, едва ли доходит, что усугубляется всплывшей в диалоге двух братьев деталью. Гроб. Хосок заточает Тэхена в гроб. Там наедине с его демонами в непроглядной тьме оставляет, с которыми омега уже давно сил не ищет бороться, смирившись, что для такого, как он, черной магией оскверненного, не предусмотрено мирозданием иной участи. Чонгук с тем ранее бы согласился, но не теперь, когда по–неосторожности самим же Тэхеном был в его мрак кромешный утянут, за его плотной завесой разглядев солнечный свет, исходящий от заключенного в нем мальчишки с венком из желтых тюльпанов на голове. Чонгуку неопределимо хочется к нему подойти, поговорить, прикоснуться, вырвать из когтей удерживающего юношу в клетке чудовища от нее ключ, и не может, потому что страх того выйти за ее пределы слишком силен, как и его конвоир, этим страхом подпитывающийся, никого к своему пленнику не подпускающий. Чонгук докричаться до него все пытается, вопреки острейшим, его ноги ранящим шипам, к настоящему Тэхену, цепляясь за его умоляющий спасти взгляд, маленькими шагами упрямо двигаться продолжает. И даже сейчас, всем существом содрогаясь от первобытной ярости, он этот взгляд видит, отчего беснуется лишь сильней.     — Ты защищаешь его, — утверждает Хосок, заинтересованно смотря на капающего на ковер слюной волка, — Неожиданно, но занятно, — хмыкает, не прерывая зрительного контакта с налившимися кровью глазами, в которых нет ничего человеческого, и тщетно спрыгнувший на пол Юнги зубами за хвост черный дергает. Оборотень его слабого укуса не чувствует, с ним ментальную связь блокирует и, не переставая рычать, ни его, ни своему голосу разума не внимает. — Хосок, я разберусь. Унеси Тэхена, — поднявшись с кресла, вмешивается Намджун, не желая становиться свидетелем очередной бойни.       Брат его как будто не слышит, убрав с лица омеги упавшую на щеку красную прядь, возобновляет односторонний с оборотнем диалог: — Я понимаю, Чонгук, подобное сложно понять. Особенно для тебя, еще толком жизни не видевшего, никогда не выбиравшего между двух зол. Мне же, как беспокоящемуся за сохранность своей семьи человеку, делать последнее приходится постоянно. Я часто доставляю своими решениями и поступками Джуну с Тэ боль, которая, какой бы сильной, всепоглощающей ни была, предстанет ничем, в сравнение с той, что нам уготована, случись что с любым из нас. После они сколько угодно могут меня упрекать, ненавидеть, зато будут обезопасены, что со временем и сами поймут. Всегда понимали. Будь у меня иной выход, я бы так с Тэхеном не поступал, но его нет, я его просто не вижу, что меня не оправдывает, я свое бессилие в случае с ним признаю, но возможно, этот выход видишь ты, — аккуратно перед насторожившимся Чонгуком безвольное тело Тэхена на ковер опускает и, никак не прокомментировав свой жест мимо него и смятенного его действиями Намджуна проходит, направляясь к ведущей на второй этаж лестнице. — Кажется, твой брат сошел с ума, — выйдя из прострации, заключает Чимин, буравя спину удаляющегося Первородного преисполненным ненавистью взглядом. Вместе с тем от его странного по всем меркам поведения испытывает недоумение и, не зная, что по этому поводу думать, соскальзывает с подлокотника кресла, намеренный друга перенести на диван.       Чонгук, видя, как он приближается, оскаливается, собой омегу загораживает, готовясь при попытке его у него забрать загрызть любого, кто на оное осмелится. Намджун, выставляя на пути Чимина руку, то сразу предубеждает, не позволяет ему сократить расстояние. — Ни тебе, ни мне сейчас лучше не вмешиваться, — для большей надежности потянув на себя Пака, произносит спокойно. — И что, мы так все оставим? Оставим Тэ наедине с неконтролирующим себя оборотнем? — вскидывается вампир, несогласный мириться с таким положением дел. — Насколько я могу судить, он, наоборот, очень даже хорошо себя контролирует, раз до сих пор ни на кого из нас не набросился, как того требует вся его звериная, непримиримая с вампирами суть. К тому же, если ты не заметил, его зверь, напротив, одного из тех, к кому по идее должен испытывать неприязнь, защищает, — делится сделанными выводами мужчина, от которых и сам немало растерян, оттого пока не решается подводить им итог, могущий оказаться ошибочным. — Еще скажи, что влюбленный волк уже не хищник, — кривится Чимин от абсурдности всплывшего в голове после прозвучавшего предположения, — Глядя на него, — на беспокойно рассекающего воздух хвостом альфу кивает, — подобное утверждение крайне сомнительно, и я не про его, как оборотня, состоятельность говорю. — Не скажу. Однако, как ты проницательно подметил, отрицать то, что между ними что–то происходит, будет глупо, точно так же как и не воспользоваться сопутствующему этому шансом на возможность отвлечь Тэхена от участия в войне. Предполагаю, к такому же умозаключению пришел и Хосок, поэтому так и поступил, не став его где бы то ни было запирать. — Где бы то ни было? — усмехается горько омега с попытки альфы сгладить углы, — Поразительное с его стороны снисхождение. Что ж, наверное, проснуться в лапах метаморфа, а не под крышкой гроба и впрямь попривлекательнее выглядит, — не сдержавшись, язвит, чем триггер Чонгука, рождая новый рык в его глотке, задевает невольно. Юнги, ощутив ударную волну выпущенных им феромонов, под их мощью к ковру пригибается, жалко поскуливает. — Чимин, — осаждающе сжав предплечье вампира, устало выдыхает Намджун. — Он это делает на благо Тэхена, да–да, знаю, — сморщив от запаха беснующегося оборотня нос, избегает Чимин ненужного из уст Чона напоминания, которое уже поперек горла, которое в разуме тавром раскаленным горит, прижигая мозговые извилины. — Только на его ли? — с отчетливо читающейся в голосе иронией добавляет, окидывая печальным взглядом выгнутую под неестественным углом шею друга.       Намджун, зная о не отличающемся благосклонностью отношении Чимина к Хосоку, полемику не разводит, не упрекает, пускай и сложившейся ситуацией огорчен. Сейчас не лучшее время для распрей, по правде сказать, не лучшее никогда. Они ослабляют, грызут внутренности, толкают на опрометчивость, создают уязвимость, расшатывают равновесие, что осознают все находящиеся под крышей особняка, но все равно так или иначе мир нарушают, не способные с внутренними демонами сладить. Точно не с такими, что на удобренной ненавистью и болью всего ими пережитого почве их расколотых душ необъятно размножились, неискоренимо в них проросли, и без того израненные сердца отравляя.        Чимин, услышав в древесном аромате своего альфы тлетворную горечь, в его глаз увядший багрянец заглядывает и понимает: опять перегнул. Затронул то, что задевать в нем ни при каких обстоятельствах не имел права. Намджун, добровольно взяв на себя роль несущих стен крепости семьи, постоянно принимает удар на себя. И если внешние от него словно пушечные ядра, целостность не нарушая, отскакивают, то внутренние частями осколочной гранаты, проникая под кожу, намертво в костях застревают. Эта боль, поначалу острая, со временем становится ноющей, но так и не утихает, продолжает его, не привыкшего ей делиться, подтачивать. Но Чимин, как бы альфа ту не скрывал, все равно ее чувствует, себе забрать хочет, хотя ее и в самом через край. Однако вместо этого, поддавшись негативным испытываемым к Хосоку эмоциям, ее лишь усилил, а должен был поддержать, подарить утешение. — Идем наверх, тебе надо отдохнуть, — огладив его скулу ладонью, к лестнице его в желании исправиться тянет. — Сегодня уже не получится. Тела Сана и других вампиров все еще не обнаружены. Найти его — меньшее, что я могу сделать для его омеги, чтобы он мог его оплакать, с ним как должно проститься, — спокойствие на лице Первородного при озвучивании оного рябью идет, его боль обнажает, поднимая в Чимине пожирающую внутренности злость. На Тэмина, что не удосужился в свой план его посвятить, выбрал для демонстрации силы близкого друга Намджуна, тело которого не спешит возвращать, тем базовыми законами чести пренебрегает. Такая жестокость к вампирам анормальна даже для него, непреодолимо главного из них ненавидящего Чимина. — Уён еще не знает? — подавив в себе норовящее выплеснуться раздражение, тихо спрашивает омега. — Напрямую ему никто об этом не говорил, это должен сделать я, чего не могу все по той же причине, — то, что даже в глаза не найдет сил потерявшему своего альфу метаморфу посмотреть, мужчина не договаривает — Чимин все по его опустошенному взгляду видит и так. — Пока что я попросил Чонхо его внушением усыпить, чтобы в случае, если эта новость все–таки до него дошла, он не натворил глупостей. Уберечь его — мой долг перед Саном. — Я понимаю, — кивает Пак, не вынося чуждой в чертах Намджуна разбитости, — Надеюсь, хоть теперь твой брат к тебе прислушается и откажется отправлять Уёна в качестве шпиона в Гиндеру. — Хочет Хосок того или нет, на этот раз ему придется мне уступить. Отправлять Уёна в самое пекло, когда он только что потерял любимого человека, безумие.       «В стиле твоего брата, я бы не удивился» — язык Чимина обжигает и тут же, чтобы не доставить Намджуну лишней горечи, проглатывается. Ненависти омеги к Хосоку между ними сегодня больше не встать, остаться в тени не менее сильного чувства. Жаль не навсегда и навечно, как в пресловутой клятве семьи Чон, к которой никогда, как бы ни хотел, не будет принадлежать. Предателей в ней не прощают, Чимин сам себя не простит. — И тебе мне придется. Вряд ли лишние три часа твоего участия в поисках тела Сана что–то решат. Уверен, ты задействовал все возможные ресурсы на это, ваши люди справятся без тебя. И не спорь, завтра сложный день, а ты измотан и наверняка опять во всем случившемся винишь себя, но ты не виноват, Джуни. Ни в чем, слышишь? — положив ладони на скулы альфы, с горячностью он убеждает, снизу вверх в его глаза пронзительно глядя, — Сегодня не только Уён его потерял, но и ты. Будь у тебя возможность, ты бы предотвратил его смерть, но у тебя ее не было. Никто не мог предположить, что Алкид осмелится на подобное. Я не говорю тебе об этом забыть, я, наоборот, прошу тебя дать себе эти несколько часов на скорбь, поделиться со мной всем, что тебя тревожит, чтобы к рассвету стать собой прежним, непоколебимым и готовым справиться с любыми трудностями Чон Намджуном. Иногда нам всем нужно побыть слабыми, — мягко ему улыбнувшись, вновь тянет его за собой, показывая что не отпустит, в этой битве не проиграет.       Намджун, сделав по инерции за ним пару шагов, останавливается, развернув его, было готовящегося возмутиться, к себе прижимает, приникает к его полуоткрытым губам, вкладывая в поцелуй все то, что он к нему, держащему его сердце в своих руках, испытывает. Нежность, благодарность, восторг и, конечно же, абсолютную любовь, что когда–то его оживила, вдохнула в день каждый смысл, которого до встречи с Чимином, кажется, не было. Он в этом омеге, всю его строгость, серьезность по щелчку пальцем ломающем, с первого взгляда погряз, да так и не выбрался. Спонтанное желание проучить дерзкого мальчишку, посмевшего ему плюнуть в лицо, обернулось другим — больше его из рук не выпускать никогда, себе навечно оставить. — Ты пялишься, — проникает насмешливым голосом Хосока в мысли Намджуна, заставляя отвлечься от наблюдения за официантом, порхающим между столиками элитного клуба, где они часто деловые встречи проводят. — Неужели мой сторонящийся омег брат наконец снимет с себя целибат? — продолжает забавляться, надеясь его, не умеющего расслабляться, растормошить. — Я, в отличие от тебя, не приверженец интрижек на одну ночь. У меня есть дела поважнее, которые, позволь тебе напомнить, ты мне сам же своими необдуманными действиями создаешь, — допив остатки плещущегося на дне граненого стакана коньяка, отвечает Намджун, периферийным зрением неосознанно ища причину их странного диалога.   — Однако сейчас ты об этой интрижке думаешь, — опустив вторую часть сказанного, хмыкает старший Чон, — С ним, — добавляет, кивая на улыбающегося альфе за соседним столиком парня в преступно коротких кожаных шортах. — Я думаю о том, как его пустили в таком виде в зал, учитывая, что для сотрудников этого заведения предусмотрена форма. Ко всему прочему, он едва ли не с каждым флиртует, ведет себя вульгарно, не соблюдает устав, — поправляет младший, отчего–то раздражаясь, что за ним обычно не водится, и Хосок это видит, оттого в улыбке, ничего хорошего не предвещающей, расплывается, веселясь за счет хмурого брата. — Что ж, давай решим эту проблему, — он произносит и, не дав альфе что–либо возразить, подзывает к себе только что закончившего расставлять на столе напитки юношу: — Официант.       Омега, обернувшись на Хосока, ничем своего смятения от того, кто именно его окликнул, не показывает, спокойно, повиливая бедрами и убрав поднос подмышку, в его сторону движется. Намджун, забыв что хотел сказать старшему, с плавно приближающегося парня темного взгляда не сводит, окончательно признавая, что тот, несмотря на свой вызывающий вид, безумно красивый. Угольные, обрамляющие скулы волосы, совершенно юношеское с нежными чертами лицо, правильный нос, полные, созданные для поцелуев губы, ярко подведенные, необычного вельветового оттенка глаза, что выдают в нем вампира. По ощущениям, совсем юного, едва переступившего порог совершеннолетия, эффект чего усиливается его хрупкостью, трогательной миниатюрностью. Намджуну, понимающему, что омега лишился биения сердца слишком рано, не успел вкусить полноценной жизни, уже ни ее, ни других человеческих радостей не познает, становится горько. Этому выглядящему, вопреки своему броскому макияжу и не вписывающейся ни в одни нормы приличия одежде, как ангел мальчишке еще жить и жить бы, но, увы, судьба по–иному распорядилась. Насильно ли его обратили или он сам путь такой выбрал, Намджун может только предполагать, что не отменяет того, что ни один из вариантов ему не нравится.  — Желаете сделать новый заказ? — лопнув пузырь от жвачки, скучающе интересуется вампир, останавливаясь перед Первородными. — Желаем тебя отчитать, вернее желает вот он, — ухмыльнувшись, на брата Хосок указывает. — Да? И за что же этот скоро прожгущий во мне дыру господин хочет меня отчитать? — присев на краешек стола лицом к Намджуну, подчеркнуто безразлично задает омега вопрос, словно не с самыми опасными представителями своего рода разговаривает, словно абсолютно, в отличие от других многих, их не боится.       Намджун, столкнувшись взглядом с его, от подобной, граничащей с безумием дерзости не сразу с ответом находится, неосознанно глубже впуская в легкие чужой аромат терпкого гибискуса, на дне как будто дразнящих его лукавых глаз пропадает, чувствуя, как зверь внутри, уже как пару часов очнувшийся ото сна, в полный рост поднимается, окончательно теряя спокойствие, об ребра когтями скрежещет, чего–то требует, а на призыв затихнуть рычит. — Предполагаю, за то, что все это время ты не ему улыбался, — позабавившись поведением официанта и реакцией брата, деланно серьезно Хосок выдает, — А еще его несколько смутил твой внешний вид, признанный им неподобающим. — Первое, если он перестанет на меня так, будто я что–то у него украл, смотреть, решаемо, а вот второе… — поправив прикрепленный к полупрозрачной рубашке именной бейдж, ненадолго призадумывается омега, болтая ногой в воздухе, — думаю, с этим возникнут некоторые сложности, потому что ради одного ограниченного собой же придуманными правилами моралиста переодеваться я не собираюсь. — Во–первых, Пак Чимин, правила банальной вежливости персонала с посетителями придумал явно не я, во–вторых, в этом месте имеет место быть дресс код, которым ты, одевшись так, пренебрёг, в–третьих, слезь со стола и, в–четвертых, ты ведешь себя, как… — неожиданно, даже для себя самого, вскипевший Намджун, вовремя себя осекает, претящее ему слово не договаривает. — Как кто? — и не подумав выполнить его «в–третьих», с вызовом на него Чимин смотрит, но ответа не получает, однако не успокаивается: — Шлюха? — Зачем спрашиваешь, если и так все понимаешь? — срывается мысли быстрей с губ Намджуна, неосознанно перехватившего так и норовящую пнуть его по бедру ногу омеги. — Во–первых, Чон Намджун, правила банальной вежливости посетителей с персоналом место быть тоже имеют, — наклонившись к альфе, вкрадчиво ему на ухо, задевая его кожу устами, шепчет вампир, — во–вторых, твое благородство явно преувеличено, раз ты позволяешь себе меня оскорблять, в–третьих, убери свою руку с моего колена и, в–четвертых, пошел нахуй, — резко отстранившись, выплевывает жвачку прямо в его на миг от чужой наглости растерявшееся лицо, но ускользнуть не успевает — Намджун его за край рубашки хватает и притягивает к себе. Поднос, выпущенный из–под мышки, с дребезжащим звуком падает на пол, в зале густая тишина повисает. — Пойдешь сейчас на него ты, — рыкает мужчина и, закинув бьющегося в его руках юношу себе на плечо, на вампирской скорости уносится вместе с ним на второй этаж, где, открыв с ноги дверь в одну из свободных вип–комнат, грубо кидает его, брыкающегося, на кровать. — Ты ахуел? Я не буду с тобой спать, даже если бы был тем, за кого ты меня принял, и мне плевать, что ты один из Первородных. Я тебя не боюсь, — вздергивает Чимин нос, а на контрасте спиной назад ползком пятится, наблюдая за мужчиной, спокойно снимающим пиджак, будто это не он его как какой–то дикарь сюда, невзирая на сопротивление, притащил. — Кто тебе сказал, что я собираюсь с тобой спать? — закатав рукава белой рубашки до локтей, снисходительно улыбается альфа, поворачиваясь к нему, прижавшемуся к спинке кровати, — Рядом с дурно воспитанными омегами у меня возникает лишь одно желание — преподать им урок воспитания. — Ебанулся? — скептически выгибает брови Чимин, за ним, стягивающим с запястья наручные часы, настороженно наблюдая. — И первое, что ты из него вынесешь: подобные выражения тебя не красят. — Да мне похуй что меня там не красит. Своего омегу воспитывай, — фыркает Пак и, каверзно ухмыляясь, тянет ехидно: — А, извини, у тебя же его, держу пари, нет, что неудивительно, учитывая твое занудство и анормальную склонность любого, кто не вписывается в нормы твоей морали, поучать. — Снимай шорты, — проигнорировав его выпад, со стальным спокойствием мужчина приказывает, приближаясь к постели. На деле с трудом сдерживается этого зарвавшегося мальчишку не придушить. Чимин что–то дикое, необузданное, необъяснимое одним своим присутствием в нем пробуждает, толкает на то, что Намджун никогда бы себе в здравом уме не позволил, но позволяет теперь, когда его, попытавшегося убежать, за ногу хватает, в ответ слыша беспрестанно сыплющиеся из его уст проклятья. Уст, которые он собственными заткнуть хочет, чтобы больше ругаться не смел, ему покорился. — Что ты, блять, делаешь? Отпусти меня, псих, — оказавшись животом на коленях Первородного, в бесплодных попытках от его стягивающих с него шорты рук ускользнуть вампир бьется, уже, будучи сообразительным, догадавшись что тот задумал.       Намджун и не думает останавливаться, крепко зафиксировав на своих бедрах извивающегося омегу, кожаную ткань вместе с бельем с него сдергивает, открывая себе вид на молочные ягодицы, и без предупреждения хлесткий шлепок на одной из оставляет, вынуждая его взвизгнуть. Больше от неожиданности, чем от боли. — Повторюсь, сквернословие тебя не красит, — огладив наливающееся краснотой место удара, произносит мужчина. — Повторюсь, пошел нахуй, — огрызается Чимин, уязвленный своим унизительным положением, за что альфа аккурат по тому же месту ладонью прикладывается, вызывая очередной вскрик.  — Я буду повторять, пока ты не усвоишь урок, — обманчиво мягкое предупреждение, проходясь подушечками пальцев по огнем горящей округлости, отчего по телу юноши прокатывается крупная дрожь.  — Какой, блядь, урок? Мне двадцать пять. Найди себе другую игрушку для своих игр в папочку, — омега шипит, пытаясь извернуться, чтобы Первородного ударить, но хватка того неимоверно сильна, ни шанса для маневра не оставляет. — А ведешь себя, как ребенок. Разве тебя не научили, что старших надо уважать? — удар Намджун повторяет. Теперь по второй ягодице. — А ты это уважение заслужил? То, что ты древний, как мамонт вампир, не дает тебе право так со мной обращаться, — болтаясь вниз головой, сквозь зубы Чимин цедит, неуютно на его бедрах поерзав. И опять не от боли — от странных, но приятных ощущений, вызванных поркой, невесомых после касаний Намджуна. Анормальная на грани легкого возбуждения реакция, за которую он себя ненавидит, оттого продолжает язвить: — Я был прав, твое благородство жителями Адара преувеличено. Оказывается, ты побезумнее своих братьев будешь. — Твой талант рушить любое спокойствие вне конкуренции. Вдобавок ты первым меня спровоцировал, — больно сжав его ягодицу, парирует альфа, затем бьет по ней вновь.       Чимин, закусив губу, позорный всхлип в горле душит, молясь, чтобы и без того ненормально реагирующее на действия Намджуна тело его абсурдного в данной ситуации удовольствия не выдало. — И чем же интересно? Короткими шортами? Тогда у меня для тебя плохие новости: у тебя недотрах. — В том числе, — резко омегу на постель опрокинув, признается скорее себе, чем ему Чон, нависая над ним, не теряющим в глазах дерзости даже сейчас, когда находится в его полной власти. — А как же слова о том, что рядом с дурно воспитанными омегами у тебя возникает лишь одно желание? — с ехидцей в голосе Чимин интересуется, понимая, к чему все идет. — К своему прискорбию, я не учел того, что ты не просто дурно воспитанный омега, но и безумно в своей дикости соблазнительный. К тому же, то мое желание этому не противоречит, — в его губы Намджун улыбается, после их голодно накрывает. Не разменивается на нежность, сразу же языком половинки податливые размыкает, едва не до крови терзает, забираясь ладонями под его сбившуюся рубашку.       Чимин не сопротивляется, не менее требовательно отвечает, зарывается пальцами в пепел волос альфы, вместе с тем поражаясь его, знает, не присущей ему, самому безэмоциональному мужчине в Адаре, несдержанности. С ним он, буквально его пожирая устами, сейчас другой, абсолютно с выстроенным в голове образом всегда спокойного Первородного не похожий, что по–странному льстит, подталкивает узнать, что тот еще может скрывать. — В следующий раз, если захочешь затащить кого–то в постель, попробуй начать с комплиментов, — в перерыве между поцелуями, с улыбкой советует, прикрывая глаза под заскользившими вниз по линии челюсти губами Намджуна. — Проблема в том, что до встречи с тобой я этого ни с кем не хотел, — прикусив его кадык, шелестит Чон, разрывая на нем рубашку напополам. Неприкрыто обнаженным телом любуется, планируя не единого места нетронутого на нем не оставить, каждый миллиметр собой заклеймить, присвоить себе. Мальчишка, лежащий под ним, безбожно красивый, невозможно чарующий, будто нереальный, что в голову альфы вновь сравнение закрадывается с ангелом. Грешным, призванным с ума, всех, кто на него посмотрит, сводить, на колени одним взмахом своих пушистых ресниц ставить.     — Так ты, значит, у нас неопытный? — поддразнивает Чимин, слыша звук покатившихся по поверхностям пуговиц. — Хочешь проверить? — задает вопрос Намджун, задевая клыками его острые ключицы. — Как будто мое мнение здесь будет учитываться. — Будет, потому что оно с моим совпадает, — улыбчиво парирует Первородный, оставляя укусы на мраморной коже Чимина, пока не добирается до его призывно вставших сосков. — Какая самоуверенность, — ерничает омега, одновременно с тем под вобравшим его ореолу ртом выгибается, сжимая в ладони чужие волосы, — У меня просто нет выбора. — Какая наглость, так откровенно врать, в моих руках плавясь, — оттянув набухшую бусинку зубами, хмыкает Намджун, переворачивая его на живот, — Пожалуй, тут без еще одного урока не обойтись. — Опять отшлепаешь? Да у вас фетиш, господин Чон, — ухмыляется Пак, не сопротивляясь ставящим его в колено–локтевую позу рукам, — Или мне лучше называть тебя папочкой, мм? — Впервые встречаю настолько бессовестного омегу, — цокает альфа, не отказываясь звучно опустить ладонь на сохраняющую ее отпечаток ягодицу. — Будь я другим, ты бы не раздевал меня весь вечер взглядом, — намеренно прогнувшись сильнее в спине, улыбается Чимин, укладываясь торсом на простыни.       Намджуну, пожирающему глазами его соблазнительно выгнутую поясницу и все, что ниже находится, крыть здесь нечем. Он рядом с этим обольстительным омегой, оказавшимся не ангелом — сущим дьяволом, над собой, своими желаниями темными теряет всякий контроль, ощущая, как покрытая многовековыми льдами душа ослепительно ярким заревом рожденных в ней Чимином пожаров вспыхивает, оттаивает, от долгого сна пробуждается, на аромат гибискуса сравни учуявшего добычу ястреба буквально летит, и не успокоится, покуда она не будет поймана. И даже тогда нет, потому что Намджун своего отпускать не умеет, что без промедления, раздвинув ягодицы вампира и прильнув между ними губами, наглядно показывает, слизывая проступившую там влагу.       Чимина, не ожидавшего такого от Первородного, на кровати подбрасывает, он, сдерживая стон, пытается отползти и снова, крепко за бедра удерживаемый, не может, отчего тихо скулит, от того с каким голодом, напором его вылизывают, на алые лепестки своего цветочного запаха распадается. Уже сам на язык мужчины насаживается, все мысли противоречивые, мешающие ему полно получить удовольствие, отсекает, отдается во власть ослепляющей страсти. За теряющийся в густом тумане возбуждения разум держаться сил нет, и он не держится, сладостные для Намджуна звуки более в горле не душит, щедро ими его, протолкнувшего внутрь два пальца, за даруемое наслаждение награждает. — Если так ты хотел заставить меня пристойно себя вести, то ты выбрал наихудший из способов, потому что сейчас мне хочется ругаться еще больше, — уткнувшись лицом в сложенные перед собой предплечья, бубнит Чимин. — Будет не лишним предлогом тебя наказать, — оторвавшись от сочащейся смазкой звездочки, отвечает альфа, продолжая в нем двигать пальцами. — Ты определенно фетишист, — неубедительно омега ворчит, движась навстречу его фалангам.       Намджун думает, что фетиш у него только один, и это сам Чимин, отзывчиво реагирующий на каждое его прикосновение, но все равно дерзости не теряющий. Он ту в его мелодичном голосе слышит, уверенный, что, загляни в его вельветовые глаза, и там ее тоже увидит, добровольно ей в плен сдастся, не станет, как хотел до, на нет пытаться свести. Омега прав, будь он другим, Первородный на него бы внимание не обратил. Первородный, который в кое–чем тоже прав оказался: во взгляде Чимина, когда тот, резво соскочив с пальцев, толкает его спиной на кровать, она самая, приворожившая его в нем дерзость. — Моя очередь тебя наказывать, — очаровательно улыбается, доставая из шлевок альфы ремень, вынимая пуговицу на брюках из петли, следом их ткань, зацепив белье, вниз тянет, и беззастенчиво устраивается на его пахе, — За далекое от деликатности поведение с омегой, ни в чем перед тобой, кроме того, что нарушил твой сексуальный покой, не провинившимся, вдобавок тебе незнакомым, — дразняще по его вставшему члену елозит, расправляясь с рубашкой, однако галстук не трогает, до лучших времен оставляет, планируя им вскоре воспользоваться. — Так давай познакомимся, — заразившись юношеским озорством Чимина, предлагает Намджун, упиваясь его восседающего на нем видом, блуждая руками по тонкой под повисшей на локтях рубашкой талии, на которой, кажется, сомкнув правую и левую ладони, можно всеми пальцами соприкоснуться, — Я Чон Намджун и я хочу стать твоим учителем на постоянной основе.       Чимин с его реплики хохочет заливисто, в который раз поражаясь, как тот с извечно серьезным, не умеющим улыбаться мужчиной, каким предстает перед всеми иными, кардинально разнится. Подобное новые противоречия в голове юноши создает, но он, как и прежде, их в глубинах разума прячет, не дает им испортить момент.     — Я Пак Чимин и я плохой ученик, — приподнявшись над Чоном, подыгрывает вампир, заводя назад руку, чтобы член его ей обхватить и на него сразу до конца насадиться. — По–моему, расклад более чем идеальный, — прикрыв на мгновение от ощущения приятно сдавивших его естество стенок глаза, выдыхает Намджун, но, как бы ни хотел, не двигается, лишь ласково кожу омеги поглаживает, давая ему время привыкнуть. — Согласен, — не спорит Чимин, повторно приподнимаясь и, невзирая на недостаточную растяжку, вновь на член опускается. Нежность ему ни к чему. Он получать ее ни от кого не привык, и от Намджуна ее тоже не ждет, оттого, игнорируя легкую внутри боль, самостоятельно начинает на мужчине покачиваться. — Куда ты спешишь? — попридержав его за бедра, нахмуривается, вопреки охватившему удовольствию, Намджун, чувствуя в нем что–то неладное.   — Разве ты не этого хотел? — с хорошо читающейся иронией в голосе спрашивает омега, недовольный задержкой. — Я хотел тебя, остальное вторично, — заглядывая в отчего–то потускневшие омуты юноши, говорит Первородный. — Ну так забирай, до рассвета еще времени много, — склонившись над ним, его губ своими Чимин касается. — Что, если я скажу, что мне мало? — опускается между ними в недоумение омегу вводящий вопрос. — До меня доходили слухи, что ты часто ударяешься в философию, а я в ней до плачевного плох, поэтому попрошу изъясняться яснее. — Мне мало этого времени, Чимин, и, кажется, никакое уже достаточным не будет. Я хочу тебя себе на совсем, — признается в шокирующем обоих Намджун, затягивая вампира в очередной поцелуй. На этот раз нежный, такой, какой Чимину еще никогда не доводилось испытывать. Происходящее никакой логике не поддается, но поддается Чимин. Ему, мягко его уста сминающему, топящему в доселе неизведанном чувстве. Тепле, что, несмотря на холод тела Первородного, сейчас от него исходит, заставляя омегу забыть обо всем. — Ты с ума сошел на старости лет? Сколько там тебе? Тысяча? — прерывисто из–за прихватывающих его губы клыков интересуется Пак, в мыслях нервно посмеиваясь. — Проницательное наблюдение с твоей стороны, мой порочный ангел, — поменявшись с ним местами, хмыкает Намджун, вжимая его, оказавшегося спиной на постели, в матрас, — Да, я сошел. Из–за тебя, острого на язык и безумно привлекательного мальчишки. — Этот язык умеет не только острить, — шутит Чимин, так от неловкости избавляется. — Ты и вправду неисправим, — поняв что тот имеет в виду, цокает альфа, радуясь возвращающейся в напротив глаза дерзости. — И тебе это нравится, — улыбается игриво омега, закидывая ноги за его спину с однозначным намеком то, на чем прервались, продолжить. — Нравится, — не отрицает Намджун, преступно медленно в Чимине скользя.       «Весь ты нравишься» — Поэтому переформулирую свое признание в вопрос. Ты останешься со мной? — Ты, конечно, нашел время для таких вопросов, — укоряет Чимин, едва не подавившись настигшим его стоном от попадания мужчиной головкой члена в нужную точку. — Ответь, Чимин, — не прекращая поступательных толчков, просит альфа. — Мы знакомы всего ничего, — упрямится юноша, уже плохо соображая от нарастающей частоты движений Намджуна, будто он собирается из легких вместе с ненужным ему воздухом  из него ответ выбить, взамен их своим запахом горных сосен заполонить, ни шанса на иной выбор ему, кроме как стать его, не оставить.     — Ответь, Чимин, — очередное точное по нервов комку попадание, — Ответь, Чимин, — требовательное уже немеющих бедер сжатие, — Ответь, Чимин, — алеющий на белоснежной шее след прихвативших ее кожу губ. — Останусь, — повержено произносит омега и, ухватившись за маячащий перед глазами галстук, на себя альфу за него тянет, — Но учти, Чон Намджун, подчинения ты от меня не дождешься, — намотав ткань на кулак, в его уста передает, видя на дне его темных радужек свое распятого под ним отражение. — И не надо, — единственное, что успевает Первородный сказать, прежде чем ему, отныне своему личному солнцу, самому подчиниться. — Как я раньше жил без тебя, солнце? — касаясь носа омеги своим, шепчет Намджун. — Скучно, — улыбается Чимин, спиной назад вместе с ним пятясь, чтобы поскорее увести его в спасительные уют спальни, где тот наконец себя отпустит, скинет с натруженных плеч все его мучающее, как это было, когда они наедине оставались, всегда. — С этим сложно не согласиться, — отвечает альфа, больше не ища аргументов, чтобы за ним, их любые разбивающим, не пойти.       Юнги, отдав бразды правления своей волчьей сущности, едва ли в разговор скрывшейся из виду пары вслушивался. Не до них ему, все еще находящемуся после всего сегодня произошедшего не в себе и подпавшему под давление ауры беснующегося Чонгука было. Если его и удивила острая реакция друга на действия Хосока, то совсем немного, смятения в душу не принесла. Он не слепой, чтобы не заметить, как Чонгук к Тэхену, пускай и отрицает оное, тянется, как на того, думая, что никто не видит, смотрит, как ищет в нем хотя бы проблески человечности. И ведь находит, с каким–то маниакальным упрямством за них хватается, намеренно задевая омегу за живое, чтобы появившиеся в чужой обороне бреши расширить, внутрь темницы настоящего Тэхена проникнуть. Юнги его за симпатию к младшему Первородному не винит — сам к нему, несмотря на все его чудовищные поступки, привязался, по–прежнему хочет помочь, оттого видеть его замертво лежащим на полу ужасающе больно. Рядом с ним Чонгук напряженно стоит, даже с уходом Чимина и Намджуна не успокаивается, продолжает пасть скалить, будто опасается, что те вернутся и Тэхена у него отберут, отчего и давление его сути звериной не ослабевает, заставляя прижавшего к голове уши Юнги болезненно тявкнуть и, превозмогая силу его доминантной ауры, вновь попытаться к человеческому началу воззвать. — Гука, они ушли. Пожалуйста, перестань. Ты делаешь мне больно, — в заволоченный кровавой пеленой разум Чонгука проникает омеги голосом слабым, вынуждая его, забывшего обо всем, кроме того, что должен Тэхена защищать, вспомнить о не менее нуждающемся сейчас в нем друге и, пересилив свой гнев, на зов жалостливый откликнуться, перестать отравлять воздух удушающим феромоном. — Прости, — в ответ в сознании Мина неровными буквами складывается, и это все, на что виновато лизнувшего его белоснежную мордочку альфу хватает. — Тебе не за что извиняться, — успокаивающе его боднув, заверяет Юнги, — Тем более сегодня полнолуние.       Чонгук знает, что есть, но не спорит — слишком устал, и, обратившись в человека, над Тэхеном склоняется, берет его на руки, бережно укладывает на диван, затем рядом садится, готовый его сон даже ценой жизни своей охранять. Сон. Как цинично подобное так называть. Там, куда был омега собственным братом отправлен, сновидений нет, там одна пустота, вечный мрак, лютый холод, которые преодолеть никому не под силу. Никому, за исключением смертью перерожденному, каким и является Первородный, этого не желающий, мечтающий за гранью миров навечно остаться, обрести долгожданный покой. — Ублюдок прав, я не понимаю, как можно так поступать. Неужели и впрямь других способов, чтобы его, как он сказал, обезопасить нет? Как вообще можно надеяться человечность Тэхену вернуть, если он каждым таким действием его все дальше от нее отдаляет? — надломлено звучит Чон, закрывая глаза вампира ладонью, тем иллюзию, что тот просто спит, создает. — Можешь не отвечать. Я знаю, что ты пытаешься, но тоже их не видишь, как бы ни хотел. И это не упрек, Юнги. Тебя не в чем тут упрекать, ты сам через настоящий Ад проходишь, однако все равно в чужой котел лезешь, когда должен думать в первую очередь о себе. И я о тебе должен, но сейчас я даже утешить, подобрать для тебя подходящих слов не могу. — Ты мне ничего не должен, Чонгук. От того, что ты ставишь меня выше себя, легче мне не становится, даже наоборот. Ведь ты, как было верно сказано, моя настоящая семья, за которую я переживаю, которую люблю и которой желаю только самого лучшего. Ты человек — не машина, и как и всякое живое существо, имеешь право на чувства, проявление слабости, — положив голову на колени альфы, говорит омега, не обращая внимания на его, поглаживающего его меж ушей, наготу. — Юнги… — Я справлюсь, Гука. Обсудим все завтра, когда приведем мысли в порядок. Я чувствую, что тебе надо побыть одному, поэтому я тебя оставлю, — догадываясь, что друг хочет сказать, прерывает его юноша, поднимаясь на четыре лапы. — Куда ты пойдешь? — задает вопрос Чонгук, оставаясь не до конца убежденным. — Куда решит мой волк. Сегодня на все его воля, мое человеческое я слишком истощено, не может сопротивляться ему в полнолуние, — признается омега в том, что и так на поверхности, отчего альфе от своей неспособности ему помочь вдвойне горше становится. — И да, Чонгук, мы не понимаем таких по отношению к Тэ поступков Хосока, но я верю, что ты сможешь перекрыть их своими, иначе говоря, найти тот самый выход. Выхода нет только из гроба, в котором Тэхен благодаря тебе в эту ночь так и не оказался, — по ментальной связи напоследок передает и, позволив себе остатки осмысленности отпустить, к лестнице, уже собственных действий не осознавая, бежит.       Знал бы Юнги, какое именно направление, отдавшись звериным инстинктам, выберет, оному бы произойти воспрепятствовал, но он нет, оттого, преодолев подъем на третий этаж, спустя три минуты лапой двери в спальню своего чудовища личного толкает, безбоязно внутрь проходит и запрыгивает на застеленную свежим бельем постель, вслушиваясь в доносящийся из ванной плеск. Безукоризненный на кровати порядок все никак не могущему нормально устроиться волку не нравится, и он, недовольно пофыркивая, принимается наводить в ней ровно противоположное, в процессе чего и застает его вошедший после принятия душа в комнату Хосок. — Так–так, и кто это тут у нас? Неужто мой непокорный волчонок? — немало удивившись его здесь присутствию, улыбается он, глядя на то, с каким остервенением тот одеяло с подушками ворошит.       Юнги, переведя на него завораживающе мерцающий в темени спальни взгляд, не отвечает и, забавно чихнув от летающих вокруг перьев, продолжает переворачивать верх дном кровать. Позабавленный представшим Хосок ему не мешает, спокойно полотенцем волосы сушит и, надев белье, на краешек чужого поля битвы присаживается, понимая, что омега сейчас как никогда от человеческой осознанности далек. Будь иначе, Юнги бы к нему не пришел, с чем, по крайне мере сегодня, вампир уже смирился, решив дать ему время на принятие случившегося с его стаей. Хосок собственник, во многом эгоист, не привык идти на уступки, но ради него, его маленького волчонка, слезы которого тектонические плиты его темной души двигают, он себе несвойственно поступает: пытается быть с ним мягче, терпимее, заботливее. Война приемлема только за семью, а в ней ее быть не должно. Она, развернувшись к кругу близких людей, разрушительнее всех прочих, потому что не тела ранит, а души, связанные друг с другом даже в раздоре. Юнги за семью его не считает, оттого мечется, ведя ее уже не с ним, а с запутавшимся собой, когда белое и черное в его фиалковых глазах начало в цвет единый сливаться, меняя его восприятие, мироощущение, его самого. — Можно к тебе? — дождавшись пока волк уляжется в получившемся гнезде, спрашивает разрешения альфа, зная, как омеги щепетильно к тому, пускай и его в данном случае подобию, относятся.       Юнги, будто только сейчас заметив, что Хосок все еще здесь, настороженно мордочку приподнимает, в его глаза алые долго смотрит, с тем вместе аромат морской носом тянет, наконец, понимая, чего ему для спокойствия не хватало — обещавшей их защищать пары.   — Можно, альфа, — в голове Чона голосом глубоким звучит. Голосом звериной части его истинного омеги, чуть подвигающегося, чтобы дать ему место в гнезде.       Для Хосока, считавшего, что оборотни в волчьем облике могут общаться только с себе подобными, оное становится приятным, рождающим на губах улыбку открытием. Но еще больше его доверительный жест того радует. Похоже, эта сторона Юнги к нему относится благосклонно, чего, к сожалению Первородного, о человеческой не сказать. — Такой ты более сговорчивый, — резюмирует мужчина, осторожно укладываясь рядом с ним, после сразу же на его грудь голову опустившим, молчаливо просящим недостающей ласки, тепла. — Что тебя тревожит, волчонок? — зарывшись в его густую шерсть рукой, мягко по холке поглаживает. — Нам больно. Мы несвободны, — отвечает односложно омега, тоскливые глаза прикрывая. — Что в твоем понимании значит быть свободным? — Выйти из клетки. — А для него? — Не бояться. — Почему ты себя и его отделяешь? У вас одно имя, душа, сердце. — Не я. Он. Нас хотели убить. Он меня спрятал. Полно не выпускал. Не давал себе помогать. — Уверен, оное скоро изменится. Уже изменилось. Клетки нет, волчонок, ты, как я тебе говорил, ее себе сам придумал. И ты и так ничего не боишься. Более смелого, чем ты, Юнги, еще поискать. Мне еще никто никогда с таким упрямством не пытался противостоять, не смел и слова сказать против.       Юнги не знает, что на такое должен ответить, странный комплимент Первородного ему даже сейчас, когда находится под властью полнолуния, не льстит, смятение вызывает, оттого он молчит, просто его мягкими касаниями наслаждается, не позволяя вяло внутри скребущемуся человеку разорвать спасительный кокон, сплетенный во исцеление им, его зверем, его вторым я. Хосок тишины не прерывает, о чем–то своем размышляет, пропуская меж пальцев белоснежную шерсть волка, что исподлобья на него поглядывает изучающе, завораживая блеском своих аметистов, сегодня по–особенному ярких, не таящих привычной к нему ненависти. В эту кровопролитную ночь они спокойны и безмятежны, былой холод к альфе истинному не отражают, лишь просачивающуюся из сердца Юнги печаль отзеркаливают, которая не умоляет их чарующей красоты, но Хосок ее все равно забрать хочет, показать ему что прутьев решетки перед ним нет, пусть только на небо посмотрит, там звезды увидит и отразит в глазах уже их, таких же прекрасных, как сам он, его упрямый волчонок.        — Чего бы ты хотел, Юнги? — спрашивает внезапно мужчина, решив воспользоваться его открытостью.       Омега, растерянно приподняв с груди альфы мордочку, долго в его лицо вглядывается, будто в его чертах какой–то подвох, помня ощущения своей человеческой части рядом с ним, ищет, но не находит и бесхитростно отвечает: — Пробежаться по лесу. Знать, что нас не преследуют. Посидеть на берегу моря.       Хосок его простому желанию, его очаровательной непосредственности улыбается, мечтая, чтобы эта появившаяся между ними в общении легкость хотя бы на день задержалась, ничем больше не омрачалась, что невозможно, пока Юнги его не примет, все свои оборонные орудия не откатит, в одно целое себя, собой же надвое разделенного, не соберет. — Обещаю исполнить твое желание. — Не сможешь. — Почему ты так думаешь? — в недоумении выгибает брови Хосок. — От тебя не убежать. Ты будешь преследовать, — оборотень выдает, искренне в оном убежденный. — Ты разве хочешь от меня убежать? — Он. — А ты?   — Не знаю. — Тогда задам этот вопрос, когда ты, вслушиваясь в дыхание леса, себя отпустишь и побежишь так, как никогда не бежал, а оглянувшись назад, ни меня, ни кого бы то ни было не увидишь. За твоей спиной будут лишь многовековые сосны и ели, мягкие мхи, густо поросший папоротник, дикие цветы, — не теряя улыбки, альфа рассказывает, почесывая внимательно его словам внимающего омегу за ушком.       Юнги, ярко перед глазами представив будоражащую волчий, истосковавшийся по лесным тропам дух картину проецируемого в его голову голосом Хосока, мысленно улыбается, неосознанно под гладящую его руку подставляется, бесконтрольно по чужим ногам хлещет хвостом, выдавая свое удовольствие. Заразительное, теплым импульсом отдающееся в сердце запечатлевающего его в нем Первородного, что впервые подобный набор эмоций от него, обычно в его присутствии испытывающего ровно противоположные, чувствует, их жадно вкушает, нарекая новым сортом личной амброзии, стоящей наравне со вкусом сладкой крови Юнги, который, снова и снова прокручивая в разуме прозвучавшее, на одну несостыковку наталкивается и озадачивается: — Оглянусь. Тебя не будет. Как задашь? — Узнаешь, — загадочно отвечает мужчина, надеясь, что юноша разговора этого не забудет и в нужный момент о нем вспомнит. — А теперь засыпай и ни о чем не переживай. Тьме в твой сон не проникнуть, волчонок. Я буду тебя защищать, — его обнимает, лба губами касаясь.       Волк ему верит, объятиям не противится и, уткнувшись сырым носом в размеренно бьющуюся на его шее жилку, в аромат морской свежести кутается, пряча оправляющиеся от морозов фиалки в глазах до утра. Он хочет узнать.

***

      Ёсан не знает, как еще Хонджуна, не умолкающего с их из гостиной ухода, не придушил. Этот метаморф, кажется, абсолютно не понимает, где находится, с кем именно под крышей одной оказался, ведет себя так, будто ему, уже раз избежавшему смерти, она более не грозит, ее несущих рядом присутствию не тревожится. Сам омега, в отличие от него, напротив, всякое спокойствие потерял и, приведя его в комнату, для удобства соседствующую со своей, только и делает, что пытается игнорировать зов его наркотической для вампиров крови, будоражащий все рецепторы запах дикой малины, пурпурных глаз заинтересованный взгляд, продолжающий скользить по нему, пока он ищет в шкафу чистую одежду для оборотня. — Хватит пялиться, — резко развернувшись к нему, не выдерживает Ёсан и, не ожидавший, что их разделяют считанные сантиметры, а не метры, как думал, едва с ним не сталкивается. — Я не пялюсь, я любуюсь, — придержав его за плечи, улыбается Хонджун, находя исходящий от него аромат петрикора приятным, раненого внутри зверя успокаивающим. — Очень смешно, — поспешив отстраниться, буркает вампир, прижимая к себе стопку предназначенной для альфы одежды. — Почему же? Хосок доверил заботу обо мне действительно самому красивому омеге из всех, что я когда–либо встречал, — хрипло из–за обожжённого горла оборотень произносит, что принимается фыркнувшим Ёсаном за издевку. — Иди мойся. Ванная комната напротив, — решив оное не комментировать, грубо впечатывает ему в грудь одежду Ёсан, отчего тот, будучи ослабленным волчьей отравой, заметно пошатывается. — А ты разве со мной не пойдешь? — под силой вампира на шаг назад отступив, интересуется Хонджун, растягивая губы в обезоруживающей улыбке. — Я тебе не нянька. — А как же потереть мне спинку? — картинно дует оборотень губы. — Слушай, вот чего ты добиваешься? — инертно вздохнув, раздраженно на него смотрит Кан, — Неужели ты не понимаешь, с кем оказался под одной крышей? Никто здесь с тобой церемониться не станет, особенно учитывая твою принадлежность к метаморфам, кровь, запах которых, позволь тебе напомнить, всех вампиров без исключения манит. Да, никто сознательно не посмеет к тебе прикоснуться, все, кто работает в особняке, хорошо контролируют свою жажду, но, если ты продолжишь так себя вести, некоторые могут счесть это за определенное приглашение, иначе говоря, за твое добровольное согласие на испитие твоей крови, что приказу господина Чона не противоречит, ведь он запретил ее пить только в случае, если на то нет твоей воли, — как маленькому растолковывает в надежде, что до глупого волка наконец истина простая дойдет, — В общем, поосторожнее с комплиментами к омегам, они здесь лишь в присутствии кого–то из господ ангелочки, в остальное же время — гиены. — Я все понимаю, Ёсан. Очень даже хорошо понимаю, просто пока стараюсь об этом не думать, чтобы вконец не упасть духом. Кроме него, у меня ничего не осталось. Ни семьи, ни дома, ни уверенности в завтрашнем днем. Второго и третьего я был лишен первой, когда она меня, отравив аконитом и положив на жертвенный алтарь, предала, — изменившись в лице, за секунду сбросив маску озорного плута, звучит серо, разбито, изранено Хонджун, обнажая свою сковавшую все внутренности боль, что сейчас, более ничем не сдерживаемая, из его глаз омертвевших просачивается, задевает сердце Ёсана, и предположить ее огромных масштабах не смевшего, оттого почувствовавшего за свою к нему резкость вину. Этот мальчишка, строя из себя беззаботного дурачка, так пытался отвлечься, хотя бы ненадолго от случившегося с ним абстрагироваться. Мальчишка, что всего за одну ночь самое страшное пережил, за нее же вынужден был повзрослеть и в ней же потерял все — вот что теперь видит Ёсан в его зеркалах расколотой стаей души, которой от этого удара исцелиться нескоро, если когда–нибудь либо.    — Прости, если как–то задел тебя своим поведением, — искренне прощения метаморф просит и, оставляя вампира в разрозненных чувствах, скрывается в коридоре.       Омега, давясь осевшей после его слов на языке горечью, долго еще посреди спальни недвижимо стоит, думая, что кому тут извиняться так это ему, вероятно, слепому, раз очевидного не разглядел, не умеющему анализировать, раз не придал значения тому, через что сегодня прошел альфа. Кану, наверное, никогда не было настолько за себя стыдно, он ведь не бесчувственный, чтобы к горю чужому относиться беспечно, а в итоге именно оное и сделал, не посчитав произошедшее с Хонджуном чем–то важным и значащим. Надо бы исправиться, только как — не знает. Находить слова нужные он не мастер, поэтому принимает решение пойти с действий и выходит из спальни, за пределами которой на пять минут перед дверью в ванную комнату замирает, собираясь с духом. За ней звуки воды льющейся слышатся, сердца стук оборотня заглушают, как бы Ёсан не обращался во слух, отчего ему тревожно становится. А вдруг? Вдруг Хонджун со своей болью не справился и… Омега, испугавшись собственных мыслей, едва не сносит с петель дверь. — А ты умеешь эффектно появиться, — немало удивившись его приходу, резюмирует сидящий в ванне парень, растерянно на него, почему–то напуганного, глядя. — Я это… у тебя же там на спине следы от веревок, а они, как я понял, были пропитаны аконитом. Надо промыть, а сам ты не сможешь, — стушевавшись, мямлит Ёсан, неловко топчась на пороге. — В общем, ты все–таки решил потереть мне спинку, — без насмешки заключает Хонджун. — Типа того, — нервно ему улыбнувшись, ближе вампир подходит и, усевшись на бортик ванной, берет в руку губку, стараясь не обращать внимания на его, атлетически сложенного, наготу.   — А если начистоту, что заставило тебя передумать? — повернув к нему голову, через плечо на него, потянувшегося за травяным гелем для душа, Ким выжидающе смотрит.       Ёсан под его взглядом весь напрягается, своим с ним сталкиваться избегает, не желая вслух истинную причину озвучивать, выглядеть в его пурпурных глазах глупым, потому напускное равнодушие щитом выставляет: — Как ты верно сказал, забота о тебе была доверена мне, так что не ищи в моих действиях какой–то иной смысл. Я выполняю приказ.       Хонджун, про себя хмыкнув, его ответу не удивлен, но и не обижен, веря, что Ёсан внутри другой — сочувствующий, понимающий, добрый. Иначе бы не пришел, не смотрел на его изувеченную спину с болью, не боялся к ней прикоснуться, как то сейчас, остановившись дрожащей рукой от нее в сантиметре, делает, не зная, что своим присутствием его собственную приглушает, на себя, кусающего губы, внимание отвлекает, не позволяя провалиться во тьму произошедшего на поляне поселения стаи белого полумесяца.  — Я все думал, кого ты мне напоминаешь. Теперь понял — ежика. Такой же колючий, — Ким выдает, неловкость не для себя — для него сглаживая, на что тот повторно фыркает, — Вот, даже фырчишь схоже. И нет, это не приглашение отведать моей крови. Она отравлена, тебе такую нельзя. Завтра, ладно? — Да сдалась она мне, — опустив руку, возмущается Ёсан, негодуя, что Хонджун использует против него его же слова, — Тебе, кстати, ее самому не мешает выпить. Мою, а не свою, в смысле. Эти следы выглядят прескверно, боюсь представить, что у тебя творится внутри. Я слышал, что метаморфам вкалывают аконитовую настойку, чтобы они не сопротивлялись, когда… ну… — поняв, что выбрал не лучшую тему для разговора, резко себя осекает. — Кому–то вкалывают, кому–то в горло вливают. Видимо, им не понравилось, что я сопротивлялся, — будто бы безразлично альфа пожимает плечами, но омега более оным не обманывается, от произнесенного искаженным не врожденной хрипотой голосом в первобытный ужас впадает, не представляя, как тот зверство такое выдержал, и, долго не раздумывая, свое запястье прокусывает. — Прости, что раньше не догадался, — от неприятных ощущений поморщившись, подносит его он к губам пораженного его жестом парня, — Пей, не противься. — Это как–то… — не знает, как реагировать, Хонджун, наблюдая за стекающими по хрупкой руке Ёсана алыми каплями. К ним, выглядящим на его нежной коже неправильно, притронуться не решается, однако не его волк, который вопреки своему состоянию, под ребрами поднимается от вида открытой раны на теле того, кто о них, знает, заботится, оттого рвется ее скорей зализать, избавить омегу от боли. — Давай же, тебе станет лучше, — Кан поторапливает, его сомнения понявши.       Альфа, видя, что ранка начинает затягиваться, больше не медлит, послушно к ней приникает устами, осознавая, что Ёсан, не сделай он этого, скорее всего будет, желая ему помочь, укус повторять, пока своего не добьется. Чужая кровь для оборотня необычна, но не противна, отторжения не вызывает, скорее, наоборот, целительным бальзамом по внутренностям стекает, облегчая их непрекращающуюся с наступления полнолуния агонию, принесенную волчьим ядом, отчего он увлекается, не сразу разбирает просьбу омеги остановиться, как за спасительную соломинку за его запястье хватаясь.   — Ну вот, а ты не хотел. Легче же, правда? — снисходительно улыбается Кан, забавляясь с ошалевших глаз метаморфа, когда тот, его отпустив, виновато на него смотрит, — А теперь пора заняться твоей спиной, пока все вместе с ядом не затянулось, — не дожидаясь ответа, вновь за губку берется, — Потерпи немного, ладно?       Хонджун, находясь под впечатлением произошедшего, бездумно кивает, машинально подставляя лопатки под его осторожно промакивающую губкой его сочащиеся гноем раны ладонь. Прежней боли нет — на нет постепенно под силой крови вампира сходит, а может, под его бережными прикосновениями? Тут два в одном, Ким полагает, всецело себя доверяя его заботе, растворяясь в его не дающим упасть в созданную предательством стаи бездну рукам. — Спасибо, Ёсан. Тебя точно нельзя гиеной, как ты выразился о других здесь работающих омегах, назвать, поэтому все от меня комплименты будут только твоими, — подняв на Ёсана вернувшие яркость глаза, он обещает, заставляя его выронить губку. — Похоже, тебе уже лучше. Со спиной я закончил, дальше сам, — прокашлявшись, буркает смутившийся Кан и суетливо подскакивает на ноги, думая, что способы отвлечься у Хонджуна все–таки странные.   — Лучше. Благодаря тебе, — вслед уходящему Ёсану доносится, вынуждая его вдвое ускориться, буквально сбежать. Его шестое чувство не подвело, с этим метаморфом ждать спокойствия не приходится, и это лишь первый день их знакомства, к тому же только начавшийся.         Хонджун, оставшись в одиночестве, больше не улыбается, на лице маску напускной непринужденности не удерживает, позволяя ей стечь вместе с каплями воды вниз. С уходом Ёсана его маленький островок безопасности тонет во тьме, как и он, вернувшийся в черную реальность всего с ним случившегося, в которой просвета нет, где одна боль, безнадежность, отчаяние. Альфа, машинально промывая волосы, с тем не справляется, совершенно беспомощным, делать что не знающим себя чувствует, не понимая, как Юнги это все в свое время пережил. А ведь омеге еще меньше лет, чем ему, на тот момент было, рядом с ним никого, чтобы помочь, укрытие предложить, не присутствовало. Хонджун обязательно завтра его об оном спросит, вдохновится его силой и тогда, может быть, восполнит свою, сейчас почти угасшую, ни душу, ни тело с коленей не поднимающую. Он так себе претяще слаб, надломлен, сравни ребенку маленькому, беспомощен. Да оборотень и есть ребенок, только–только школу закончивший, даже толком еще не задумывавшийся о будущем, не смевший и предположить, что себя проявит как метаморф и лишь за это, никак от него не зависящее, окажется к смерти родной стаей приговорен, от чего был после спасен тем, кого знал врагом для таких, как он. Благодаря ему Хонджун до сих пор жив, однако не весь, что–то в нем, познав предательство семьи, ощутив дыхание Хладной, умерло навсегда, отчего он предательских слез более не может сдержать, сотрясаясь всем телом, плачет беззвучно, позволяя себе в отсутствие свидетелей себя отпустить. Его слабость никто видеть не должен.       Домывается опустошенный кратким, но сильным выплеском эмоций Хонджун на чистом упрямстве, затем, понимая, что прилично задержался, выдергивает пробку из слива, вылезает на пошатывающихся ногах из ванной, наспех сушится и, одевшись в слегка большеватую в плечах футболку и спортивные штаны, выходит из комнаты, надеясь, что Ёсан следов недавней истерики на его лице не заметит. Тщетно. Нервно его ожидавший под дверью, вслушивавшийся в каждый звук омега о том, что происходило за разделяющей их преградой и так знает, даже к нему, не взирая на собственное подвешенное состояние, вернуться, утешить хотел, но, догадываясь, что тем поставит альфу в неловкое положение, себя пересилил, а сейчас упорно от его опухших, покрасневших глаз взгляд отводит, стараясь не подавать вида, что что–то не так. — Как твое горло? — расправляя для него постель, подчеркнуто бодрым голосом интересуется. — Еще немного побаливает, а так порядок. Внешние ожоги тоже почти затянулись, — остановившись рядом с вампиром, демонстрирует ему оборотень поблекшие на руках полосы. — Думаю, к утру совсем все пройдет. А пока тебе надо поспать, — неловко улыбнувшись, указывает Ёсан на кровать, — Белье свежее, только что перестелил. Раньше эту комнату занимал сменщик начальника охраны, но теперь она твоя, никто тебя здесь не побеспокоит. — Я так понимаю, одежда тоже его? — без какого–либо упрека спрашивает Хонджун, пытаясь поддержать разговор, чтобы омега как можно дольше не уходил. — Извини, другой не было, но ты не подумай, завтра же закажем тебе новую, — заверяет Кан, разглаживая несуществующие складки на простыни. — А где сейчас этот сменщик? А то мало ли ты его ради меня выселил, — шутит альфа, продолжая продлевать диалог, не имеющий смысла, кроме как удержать создающего видимость работы Ёсана рядом с собой. — Младший господин Чон посчитал его голову хорошей альтернативой мячику для тигров, — отвечает омега, а поняв, что ляпнул, закусывает губу, не зная, как сгладить свои слова. Ему, чтобы не сойти с ума, еще в первые годы работы в особняке Первородных пришлось свыкнуться с подобными зверствами, научиться холоднокровию, умению в любых обстоятельствах держать себя в руках, не выдавать страха. Особенно перед Тэхеном, находящем удовольствие читать его на чужих лицах. И Хонджуну придется, но не сейчас, когда морально из–за событий минувшей ночи истощен, когда ментально в силу юного возраста уязвим. — Весело тут у вас. — Ну, Дуонг… прокосячился сильно… — пробует хоть как–то действия Тэхена вампир оправдать, по третьему кругу взбивая подушку. — Ёсан, если ты переживаешь за мою психику, то не стоит. Я помню, куда я попал. Со мной тебе нет нужды нежничать, — обрывает его с ироничной улыбкой Хонджун и, перехватив его руки, чтобы перестал суетиться, добавляет: — Ну, разве что чуть–чуть и точно не в этом.         Ёсан, вновь смутившись, в его болезненно блестящие глаза смотрит, в вихре их бесконечной печали закручивается, сожалея, что не может ему дать того, что он ищет в нем — опору, поддержку, живое тепло. Омега ничего из этого как двадцать лет не имеет, его жизнь сера, одинока, пуста. Не того Хонджун выбрал себе в якоря, ему нужен кто-то другой, чтобы не разбиться о берег враждебный, каким особняк Первородных является. — Ложись, — высвободив запястья из его хватки, на шаг назад вампир отступает, взгляд опуская. — А ты? — вдоль тела уронив руки, тоскливо за все дальше от него отдаляющимся омегой метаморф наблюдает, понимая, что с минуты на минуты останется в страшащем его одиночестве. — У меня еще есть дела, — тихо Ёсан отвечает, дверной ручки касаясь, но повернуть ее не решается, обратно к нему, расстроенно на постель опустившемуся, разворачивается и неуверенно уточняет: — Может быть, ты чего–нибудь хочешь?       «Чтобы ты не уходил» — Когда мне плохо, обычно я пью горячий шоколад. Так по–детски, да? — грустно усмехается альфа, усаживаясь на кровать. — Когда я был человеком, я тоже его любил. Я сделаю тебе, — обещает омега, мягкой улыбкой одаривая, и выходит за дверь.       У него действительно есть дела, которые он, направившись не Луханя искать, а на кухню, на план задний ради Хонджуна задвинул, хотя еще какой–то час назад только и думал, как от того поскорее отделаться. Сейчас таких мыслей нет, взамен них в голове на репите слова метаморфа о том, что у него ничего не осталось, его омертвевшие при озвучивании оного глаза, доносящийся из ванной звук задушенных всхлипов зациклено, все внутри Ёсана переворачивая, заставляя небьющееся сердце сжиматься и желать вернуться к нему, молчаливо умоляющему не оставлять одного. А может, он, слишком остро воспринявший чужую трагедию, эту мольбу в его взгляде просто надумал? Хорошо, если так, Ёсан, гостиную пересекая, считает и, устав проводить анализ всего за последний час случившегося, в реальный мир возвращается, где со странным зрелищем лежащих на диване Тэхена и волка черного сталкивается, второй из которых, его услышав, голову с груди первого поднимает и опасно оскаливается. Подобная реакция Чонгука удивляет омегу не меньше, чем их с Первородным выбор места для сна. Ёсан знает, как этот оборотень к вампирам относится, свою ненависть, особенно к принадлежащим семье Чон, не скрывает, а тут как будто бы одного из них защищает, внимательно следя за незваным вторженцем. Нормального сегодня определенно не происходит. Сначала необъяснимо мягкое поведение Тэхена с ребенком, которых обычно избегает, его абсурдное для распрощавшегося с человечностью вампира спокойствие, красивая сказка, слова добрые, словно из сердца идущие, коего, Кан думал, у того нет. После в его душу смуту наведший Хонджун, все им в нем вызванные эмоции, проявившаяся в омеге непонятно почему эмпатичность к нему, пообещавшему говорить комплименты только ему. А сейчас это, о чем он задумываться желанием не горит, потому как можно скорее из поля зрения рычащего волка скрывается, заворачивая в коридор, ведущий на кухню, при приближении к которой голос самого для себя ненавистного человека слышит и притормаживает. Не понимает, что Чимин в такое время здесь делает, с кем, судя по всему по телефону, разговаривает, и, не удержав своего любопытства, замирает как мышка, надеясь подслушать. — Мне без разницы, что ты там думаешь, Тэмин. Пока ты его не вернешь, можешь забыть обо всех наших договоренностях, — сквозь зубы цедит Пак, с трудом поддерживая громкость голоса на уровне шепота, и, не дожидаясь от собеседника ответа, разговор, к досаде Ёсана, завершает.       Ёсан с первого появления Чимина в особняке его, ведущего себя с ним надменно, невзлюбил, всегда к нему настороженно относился. Этот взбалмошный, дерзкий, презирающий любые правила, запреты, рамки приличия вампир совершенно, по мнению Кана, серьезному, спокойному, благородному Намджуну не подходит, к тому же какие–то секреты имеет, часто куда–то, стоит альфе отлучиться по работе, сбегает, игнорируя просьбы дома остаться, чем дополнительные подозрения у Ёсана, мысленно про себя его называющего гадюкой, вызывает. То, что Чимин уходит в клуб или к друзьям, он отчего–то не верит, в каждом его действии ищет подвох, что раньше списывалось им на банальную ревность, желание оказаться на его месте — омеги Намджуна. Однако в последнее время Ёсан не уверен, что все дело только в этом. Пак своему альфе врет, омега недавно лично его поймал на лжи, когда тот на вопрос Чона ответил, что был в его отсутствие в особняке, но Чимин не был, сразу же, как мужчина покинул территорию дома, в неизвестном направлении скрылся, причем не на машине, а на своих двоих, и это, как минимум, странно. Что–то тут определенно не чисто, и Ёсан на измену ставит, а иначе зачем вампиру окольными путями сбегать, зачем свои отлучки утаивать, если хочет просто развеяться? Кан не исключает, что опять же надумывает из–за все той же ревности, но все же на сердце у него неспокойно. Намджуну, его спасшему, подарившему новую жизнь, он желает самого лучшего, даже если не с ним, по–детски в него влюбившимся служкой, пусть будет хоть с кем, лишь бы не с двуличным Чимином. Ёсан, как бы ни мечтал быть с Намджуном, понимает, что ему не ровня, что его не достоин, что тот в нем омегу не видит, оттого ни на что не претендует, довольствуется тем, что имеет, отдавая всего себя служению его семье. Подслушанное же вновь его к мыслям о неверности Чимина заставляет вернуться. Кто такой Тэмин? О чем он у него просил? Какие между ними договоренности? Ответ Ёсану вряд ли узнать, зато легко оказаться пойманным на горячем, чего не избежать, если так и продолжит в нескольких шагах от кухни стоять, и он, осознавая, что, какое не выбери направление, вампир его все равно услышит, решает сделать то, зачем и пришел — зайти на нее и приготовить горячий шоколад. — Доброй ночи, господин Пак, — пройдя в неосвещенное помещение, непринужденно чем–то раздраженного омегу приветствует, включая свет, но ответной любезности не получает и, вскользь мазнув по нему взглядом, замечает в его руках пакеты с донорской кровью, находя в оном хорошую возможность поддержать свою игру в невинного служку: — Решили перекусить? Ваша любимая вторая группа в другой камере. — Это не мне, — холодно отрезает Чимин, настороженно наблюдая за роющимся в шкафах Ёсаном, чье присутствие здесь в нем зарождает тревогу, что он мог что–то из его нелегкого разговора с Алкидом услышать. День выдался не простой, хотя когда у него, постоянно мечущегося между Намджуном и Тэмином, были другие? Чимин уже не помнит, вся его жизнь с момента превращения его родителей в вампиров одна сплошная борьба. С обстоятельствами, сжирающей его ненавистью, болью, любовью сразу к двум альфам, но главное с самим собой, запутавшимся, кажется, во всем. Дорога, которую он избрал, оказалась ему не по плечу, да только сходить с нее уже поздно. Все позади заросло непроходимым бурьяном, некуда отступать, он, оглядываясь назад, это прекрасно осознает, потому двигаться вперед продолжает, чувствуя, как с каждым шагом силы его покидают, ноги подкашиваются, сопровождающий в пути мрак вместе с кровью густеет. Война началась, и Чимин в ней одно из ключевых звеньев, но нужна ли она ему? Он в любом из исходов в ней останется проигравшим, что неожиданно ясно понял сегодня, когда его просьба поделиться с ним всем его мучающим Намджуном исполнилась.       «Я не наивен, чтобы не понимать, что мир не может быть абсолютным, он рано или поздно всегда нарушается, как бы я ни старался его в Адаре сохранять. Покуда человечество до последнего человека не вымрет, войны и смерти неизбежны. И сколько бы я их ни переживал, скольких бы ни терял, я так и не смог с этим смириться, по–прежнему просыпаюсь с пустотой и тупой болью внутри, когда осознаю, что тех, кто стал мне близок, кто шел со мной по одному пути, никогда больше рядом с собой не увижу. Погибали они, на их место вставали другие, вновь погибали, и только мы трое, я, Хосок, Тэхен, всегда оставались, продолжая со своего пьедестала бессмертия наблюдать, как предаются союзы, создаются новые, строятся цивилизации, города, страны, развязываются войны, обрываются жизни. И ты тоже должен остаться, Чимин, несмотря ни на что. Пустоту от потери тебя ничем не восполнить, этой боли не выдержать».       Когда его просьба вернуть тело Сана была Тэмином высмеяна.       «Проявить к его омеге сочувствие, говоришь? А сочувствуешь ли ты ему сам? Конечно же, нет, плевать ты хотел на Уёна. Думаю, ты просишь меня об этом ради Намджуна, который сейчас, похоже, пребывает не в лучшем расположении духа, раз ты, моя любимая змейка, пошел на такое, зная, как я отношусь к вашей с ним связи».       Чимин в этой войне одного из них, на его весах чувств равнозначных друг другу, все равно потеряет, с чем не может смириться. Ему нужны оба. Во что невольно вмешивается Ёсан, который, он знает, питает симпатию к его альфе, оттого ему, не раз перехватывавшему его влюбленный в сторону Намджуна взгляд, постоянно приходится себя сдерживать, чтобы наглого мальчишку не придушить, чему сегодня, вероятно, настанет конец, потому что тот сам в яму к демонам Пака опрометчиво руку сует, говоря: — Тогда осмелюсь предположить, что кровь для господина Намджуна? Тогда вам лучше взять четвертой группы, а не первой. Она… — договорить, впечатанный Чимином с чудовищной силой в стену, не успевает. — Для тебя он господин Чон, — сдавив его горло, омега шипит, обезумевши на него, панически вцепившегося в пережавшую его шею ладонь, глядя, — То, что он тебя спас, с тобой добр, не дает тебе право думать, что ты можешь стать для него кем–то большим, чем ты сейчас есть, тварь. Ты для него раболепно выполняющий все его приказы слуга. Ты для него никто, Ёсан. Намджун никогда не будет с тобой, — приблизившись к испуганному лицу своим, по слогам фразу последнюю проговаривает, упиваясь вставшими в его когда–то сизых глазах слезами, и, резко разжав ладонь, срывается вместе с пакетами крови прочь.       Ёсан, скатившись по стене, давиться солью на полу остается, не понимая, чем подобное заслужил, когда ничего плохого не сказал и не сделал, вопреки своей к нему неприязни, всегда вежливым быть с ним старался, чего тот не заслуживает тоже. Как и Намджуна. А сам он? Он для него никто, тут Чимин прав. Ёсан всегда это знал, себя иллюзиями не тешил, однако услышать о том напрямую от того, кому Намджун подарил свое сердце, к последовавшей за тем острой боли он был не готов. Его место слабое неумение злые языки игнорировать, принимать ими сказанное за данность, за что регулярно слезами, уничтоженной самооценкой расплачивается, никогда не верит в себя, не видит своей красоты. Он всего лишь хочет иметь в чьих–то глазах смысл, быть хоть кому–нибудь нужным, не догадываясь, что уже. Ёсан нужен Хонджуну, а он, ополаскивая лицо в раковине, думает, что горячий шоколад, и к поискам ингредиентов для него возвращается. Найдя все необходимое, разогревает на плите молоко, плитку шоколада в нем топит, получившуюся смесь помешивает венчиком, доведя до кипения, еще молока подливает, приправляя кипящее варево очередными слезами и, того не замечая, продолжает бездумно гипнотизировать пустым взглядом сгустившийся до приемлемой консистенции напиток, который о детстве беззаботном в доме заботящегося о нем после гибели родителей деда напоминает. Хорошие воспоминания, теплые, помогающие прийти немного в себя, поторопиться к Хонджуну, что все это время терпеливо его дожидался, не желая без него засыпать, даже если бы мог. — Ты пришел, — мягкой улыбкой проскользнувшего в комнату омегу альфа встречает, при виде его на постели весь подбираясь, заставляя его почувствовать себя лучше.  — Прости, я немного задержался, — вымученно ему Ёсан улыбается, ставя дымящуюся кружку на прикроватный столик, — Осторожнее только, он оправдывает свое название, — предупреждает, надеясь, что темнота его состояние разбитое от него скроет.       Глупая надежда, Хонджун, будучи оборотнем, прекрасно в ночи видит и, коснувшись его ледяной ладони, от кровати отойти не дает, к себе полностью разворачивает, вынуждая на краешек сесть. — Ты плакал? — задает не требующий ответа вопрос и, случайно упав взглядом на бледную, отмеченную чей–то дланью, не успевшую регенерировать шею, нахмуривается: — А это что еще за…? Кто тебя так? — Змее одной под горячую руку попался, а змеи, как ты знаешь, ежиков не любят. Не бери в голову, — отмахнувшись, пытается вампир пошутить, пользуясь данным ему метаморфом прозвищем. — Меня начинает напрягать разнообразие здешнего зверинца. И в смысле не брать в голову? По–твоему то, что тебя чуть не задушили, и ты плакал, нормально? — негодует альфа, не понимая его столь наплевательского к себе отношения. — Хонджун, не надо, это не твое дело. Лучше пей свой шоколад, пока не остыл, — осекает Ёсан, всовывая в руки парня кружку. — Я твой друг, значит, мое, — упрямое в ответ звучит.  — Друг? Почему я об этом не знал? — неловко омега посмеивается, вновь рядом с ним ощущая неловкость.  — Рад был уведомить, — сделав глоток идеально выверенного в пропорциях молока и шоколада напитка, буркает Хонджун, — Мм, вкусно. — Рад, что не забыл, как его готовить, — передразнивает вампир, наполняясь теплом от зажмуренных в удовольствии глаз оборотня, и, намереваясь избежать продолжения поднятой темы, с кровати встает. Они не могут быть друзьями. Ёсан на шахматной доске жизни даже не пешка, он — клетка, по которой фигуры ступают, его топчут, не замечая. — Ёсан, — успев поймать его за запястье, с каким–то отчаянием метаморф на него смотрит, — Не уходи. — Хонджун, ты не единственный ребенок, отданный на мое попечение. Я не могу целыми сутками с тобой рядом сидеть, — устало объясняет омега, на самом деле сожалея, что не может остаться. Слишком печальны лиловые глаза альфы, на этот раз Ёсан точно знает, что их мольба в них им не надумана, его действительно не хотят отпускать. — Я не ребенок. Однако ты прав, ты не можешь находиться со мной постоянно. Спокойной ночи, и спасибо за шоколад, — выпустив руку Ёсана, глухо произносит Хонджун, отворачиваясь к окну, в которое свет полной луны, едва сегодня не ставшей свидетельницей его смерти, проникает, внутреннего волка зовет, но тот, измученный, еле дышащий, не откликается, оставляя его в эту ночь с болью один на один.       Омега что–то емкое, поддерживающее сказать хочет, забрать отчетливо слышащуюся в его голосе тоску, но вместо этого говорит бесцветное «спокойной ночи» и, выходя в коридор, отнимает надежду спастись от холода пропасти, из которой с ним альфа находил в себе силы карабкаться вверх, а без него снова в нее повержено падает. Летит и летит, никак дна не достигнет, там, куда он был теми, кому доверял, безжалостно скинут, его попросту нет. Ничего нет. Ни разбиться, ни зацепиться, ни проблеска света в вязкой тьме не увидеть. Так Хонджун, оставив бесплодные попытки заснуть, думает, пока спустя десять минут не слышит повторный скрип двери, за которым не просто проблеск — зарождающееся на горизонте солнце виднеется. Еще робкое, неуверенное, но сразу же согревающее, потому что Ёсан вернулся. И не один. В его руках, прижимая к себе плюшевого волчонка, сладко сопит завернутый в махровое одеяльце ребенок. — Я тут подумал, что детям нужно держаться вместе, а еще этот малыш обожает волков. Если покажешь ему уши и хвост, автоматически завоюешь его любовь, — пройдя в комнату, смущенно вампир улыбается, опуская Луханя на постель рядом с оборотнем. — А твою? — не подумавши, ляпает метаморф, завороженно наблюдая за тем, с какой бережностью Ёсан освобождает от заколочки челку маленького омежки. — Ты опять за свое? — закатывает омега глаза, мысленно радуясь, что в силу своей принадлежности не может краснеть, — Спать живо. Мне уже через четыре часа вставать, — ворчит и, к приятному удивлению Хонджуна, укладывается на кровать по другую сторону от ребенка, — Что? Так и будешь любоваться? — забавляется реакцией немигающе смотрящего на него альфы, ложась на бок лицом к нему и свернувшемуся между ними клубочком Луханю.   — Я просто… — Просто спи, Хонджун. — Просто не получается, — выдыхает Ким удрученно, отзеркаливая его позу.       Ёсан, глядя в его усталые, наверняка саднящие глаза, причину его бессонницы понимает. У каждого по–разному стресс проявляется, и он почему–то думает, что Хонджун не то что не может, он боится заснуть, на подсознательном уровне сравнивая сон со смертью. Омега, будучи когда–то онкобольным человеком, преследуемый мыслью, что любой из дней может стать для него последним, тоже боялся, вопреки измотанности, как бы ни хотел, век не смежал. Тогда ему некому было помочь, зато есть кому Хонджуну.          — Со мной получится, если ты, конечно, не против внушения, — перегнувшись через ребенка, над лицом оборотня своим нависает, заставляя его, пропавшего в алых радужках магнетически смотрящих на него глаз, пропустить пару вздохов. — Не против, — шумно выдохнув, шепчет Хонджун. — А чего тогда боишься? — хмыкает Ёсан, наблюдая, как с каждой секундой чужие зрачки расширяются все больше и больше, слыша, как сердца стук учащается, отчего и жилка на смуглой шее в бешеном темпе пульсирует, соблазняя вампира прокусить одуряюще вкусно пахнущую кожу и испить запретную для него кровь метаморфа. — Это не больно, если не будешь сопротивляться, — не дождавшись ответа, успокаивает, не давая долгой паузе образоваться. Иначе разумом помутится, точно сорвется, мальчишке невинному навредит. — Какой идиот станет сопротивляться тебе? — Мы же все еще о внушении говорим? — выгнув брови, зачем–то уточняет омега. — Как тебе будет угодно, — отвечает альфа, непреодолимо желая к нему, возвращающему его своим присутствием к жизни, прикоснуться, удостовериться, что он реален. Ему кажется, что нет, ведь так не бывает, чтобы к кому–то настолько сильно тянуло, с первой встречи, с первого взгляда, в нем немыслимое в его положении зарождало, исцеляя раны, от которых невозможно всего за часы считанные оправиться — до конца жизненного пути тупую боль от них чувствовать. Однако именно это Ёсан и делает — от нее мучительной избавляет, душу раздробленную по частям собирает, своей заботой ей целостность возвращает, заставляя уверовать, что ничего непоправимого нет, новое завтра наступит, смерти за спиной нет.   — Мне угодно, чтобы ты перестал тревожиться, закрыл глаза, представил что–то приятное и, спокойно заснув, не просыпался, пока полностью не восстановишься. Вынесенный твоей стаей приговор отменен, тебе предназначен другой, а какой — выбирать только тебе. И ты был не прав, когда говорил, что лишился всего. У тебя осталась жизнь, а ценнее нее нет ничего. Добрых снов, Хонджун, — последний накладывает шов, не зная, что оборотень под веками представит его, самого прекрасного омегу из всех, что он когда–либо встречал.