Inevitability

      Чонгук, не добившись от Юнги никакой реакции на попытку увести его из гостиной, был вынужден из–за в пять метров все того же условия отступить и за Тэхеном пойти, надеясь, что Хосок примеру Намджуна последует, переодеваться, не ставши трогать омегу, уйдет. Повторно пробовать сопротивляться внушению он, неуверенный, что третьего за сегодня такого раза его голове вряд ли выдержать, не рискнул — побоялся за Юнги, его здесь, в месте, называемом ими мысленно Адом, без себя и своей поддержки оставить. Чонгук ему вместе или никак отсюда выбраться пообещал, и слово свое сдержит, брата названного никогда не придаст, в отличие от собственных убеждений до последнего вздоха ненавидеть вампиров, одного из которых, несмотря на его отвратительное поведение, ужасающие в своей чудовищности поступки, как бы ни старался, не может. Оное все слабо пробивающимся светом, льющимся из глубин темной души Тэхена, затмевается, но, увы, ненадолго. Тэхен под влиянием внутри себя живущего демона, нашептывающего, что только с ним он будет в безопасности, от той боли и страха, что до неузнаваемости его искалечили, огражден, отчаянно упорен в нежелании возвращаться из кромешного мрака, который сейчас его же голосом, напевающим Луханю колыбельную, словно прорезанный струящимся из полуоткрытой двери его спальни светом коридор, разбивается. Когда ты ночью отправишься в лес, Ты будешь весьма удивлен На той поляне, где тысячу лет Растет–растет старый клен Там будут король и его братья водить хоровод Там будут счастье и пир без забот. Пока не придет она Сама королева снов! Когда ты ночью отправишься в лес, Меч не бери с собой, Хоть на поляне уже сотни лет Живет злобный колдун, Его король с братьями к тебе не подпустят, И продолжат плясать там совсем без забот. Пока не придет она Сама королева снов! Когда ты ночью отправишься в лес, Ты будешь весьма удивлен На той поляне, где сотни лет Под кленом живет злобный колдун Там будет король, взявшись за руки с братьями, кружить хоровод, Там будет танцев водоворот, Там будет плясать она Сама королева снов! — А ты и Юнги там будете? — со стихшим бархатом голоса вампира ребенок вопрос задает, неумолимо сдаваясь поляны волшебному зову, где, оказавшись укутанным в золото листьев над ней возвышающегося клена, доверчиво руку протягивает улыбающемуся ему юноше с ликом приобретшего каштановый цвет волос Тэхена, что, надев на него цветочный венок, задорно смеется. — Будем, ведь я и есть один из братьев того короля, который не может и Юнги с собой не взять, потому что и он тот самый волчонок. Нам без него никуда. Только это секрет, никому о нем не рассказывай, — зеркалит улыбку танцующего в воображении Луханя омеги Тэхен, окончательно его убеждая, что его новые знакомые пришли к нему из недавно им услышанной сказки. — Засыпай, Персик, или иначе мы с ним задержимся и к тебе опоздаем. Волчонок у нас вредный, помнишь? Его уговаривать надо, — поцеловав малыша в лоб, ласково просит, накрывая его одеялом. — А почему ты уговаливать будешь, а не кололь? Он же его пала, — уже на грани яви и сна находясь, едва разборчиво, смежив потяжелевшие веки, спрашивает Лухань. — Потому что наш король немного дурачок, совсем голову с ним рядом теряет, правильно не умеет, — поясняет Тэхен, давя в горле смешок. — Я его научу, — уверенно Ким заявляет и, воодушевленный идеей помочь глупому королю в завоевании непреступного волчонка, спустя пару минут реальный мир покидает. — Было бы все так легко, малыш, — печально Чон улыбается, невесомо проходясь ладонью по мягким волосам ребенка. Погрузившись в свои мысли, долго на него, забавно дующего во сне губы, смотрит, не понимая, что здесь делает, как в принципе с ним наедине остаться осмелился. Неужели настолько доверился вере Юнги, позабыв, кем является? Теперь, замерев взглядом на шее Луханя, вспоминает и, видя, как под ее нежной кожей пульсирует манящая на ней клыки сомкнуть жилка, себя ненавидит. Пересиливая едва ли когда–то покидающий его голод, тут же на вампирской скорости, подняв легкий ветер, из спальни уносится, а оказавшись в коридоре, в поймавшего его в объятия Чонгука врезается и, ничего перед собой не разбирая от охватившего его ужаса, вырывается. — Тише, ты смог, ты сдержался, — произносит альфа, вжимая в себя обезумевши бьющегося в его руках омегу. У него, до этого за ним наблюдавшего сквозь оставленную между стеной и дверью щель, в очередной раз подпавшего под его шелковыми лентами оплетающий голос, и мысли не возникало о какой–либо угрозе жизни Луханя. Тэхен светло улыбался, с сердце щемящей нежностью на ребенка смотрел, своей колыбельной продолжал дополнять созданный на основе их серой реальности сказочный мир, который априори таким быть не может, но он ради маленького человечка хотя бы в детском разуме попытался его изменить. На краткое мгновение, сам того не ведая, изменил его и в Чонгуке, не вызывая в нем былого отторжения к обману. Ранее Чонгук ему злился, за жестокую насмешку над Юнги принимал, на деле — зла в сказке не было никакого, Тэхен просто показывал ситуацию под другим углом, могущим сгладить ранящие все остальные. Жаль только переменные его видения в реальности светлых тонов не имеют, в эпицентр хаоса всех собой затронутых помещают, воплощаясь для Юнги с Чонгуком тюрьмой, где стенами служат — неприятие, ненависть, боль. Теперь в ней к ним и сам Тэхен, кажется, присоединился, или он был здесь всегда? — Секунда, Чонгук. Всего секунда меня отделяла от того, чтобы вонзить в его шею клыки, и меньше минуты от смерти его, даже не догадывающегося об этом ребенка, — подняв на оборотня обагрившиеся яростью глаза, шипит Первородный, — Тебя от последнего сейчас отделяет еще меньше. Ведь ты с Юнги, похоже, так и не понял всех масштабов моей жажды крови, принимая ее за что–то легко излечимое. Только это не болезнь, это — неотделимая от меня суть. Моя суть. Ремиссии не будет, — сбросив с себя его руки, к стене его прижимает за горло, — В глубине души ты это знаешь, потому и пошел за мной, не оставлять же меня наедине с ним, правда? — Если ты запамятовал, я все еще нахожусь под твоим внушением, так что причина моего здесь присутствия именно в нем, а не в том, что ты себе там напридумывал. Юнги я сейчас явно поболее, чем Луханю, нужен, — поясняет альфа спокойно, будто не его ждет удушения участь, сожми омега на его шее ладонь чуть сильнее. — Иная причина могла заключаться лишь в моем желании вновь услышать, как ты поешь, но, идя сюда, я не подозревал, что ты станешь. Ты знал, что твой голос покруче любого наркотика? Пой почаще, оба будем зависимости иметь, — с умыслом противоборствующее голоду вампира чувство подпитывает, сосредотачивая его на себе, ощущающем чужой замаскированный под гнев страх не случившегося, сразу же Тэхеном предотвращенного, который все–таки свое сердце слушает, раз способен пойти против упомянутой им сути, что неврожденная — насильно приобретенная, оттого отторгаемая. — Ты про то внушение, которому при желании можешь сопротивляться? Гостиная аккурат под моей спальней, ты вполне мог себя убедить, или что ты там обычно делаешь, что мы все еще находимся рядом, — продолжая Чонгука за шею вдавливать в стену, усмехается иронично Тэхен, — Я могу упростить для тебя ситуацию еще больше. Ты свободен и волен идти куда хочешь, хоть за пределы особняка, хоть в чертов лес, — в его аметистовые глубины потемневшим кармином сравни лезвия проникает, разрубая сковывающие разум цепи вечером отданного приказа, — Охрана не станет препятствовать, если я ее всю убью, все равно, как ты правильно подметил, она со своими обязанностями не справляется.       Чонгук внезапно дарованной свободы не чувствует, к ней руки не протягивает, по–прежнему, вопреки снятию внушения, остается под властью прекрасного демона, что оной, обернувшейся против него, не желает и от нее, осознавая это, сейчас добровольно отказывается. Внутренний, казалось бы, нетерпящий клеток волк альфы на подобное недовольно рычит, расставаться с нуждающимся в нем омегой противится, с ним быть желает, чтобы его, пускай и даже от себя самого, защищать, от их близости удовольствие больное, но не для него, живущего инстинктами, а не предрассудками людей зверя, в ответ получать. Чонгук завидует ему иногда, такой же простой эмоциональный диапазон хочет, больше в перипетиях своей и чужих душ не блуждать, действовать интуитивно, порывисто, безрассудно, чему сегодня без особого сопротивления поддается, про себя заключая бесцветно, что, видимо, не прошла бесследно для его головы полученная за неповиновение отдача. — Ты про тот лес, в котором растет старый клен? — он передразнивает, с вызовом на Тэхена глядя, — Говорят, в нем живет злобный колдун, а без тебя мне с ним не справиться, так что туда я пойду только в твоей компании. Там еще пир без забот, а ты, вроде как, постоянно голоден, — ухмыляясь, пощечину словами на бледной щеке оставляет — Ты… — диким, мечущимся по его лицу взглядом на него Тэхен смотрит, сползая задрожавшей рукой с его шеи на грудь, и смяв на ней ткань рубашки, ее обессиленно вдоль тела роняет. — Псих и безумец, помнишь? Со мной тебе не надо сдерживаться. Я тебя не боюсь, и ты себя не бойся, — касается альфа его подбородка и, приблизившись губами к его, шепчет в них: — Ты сильнее, чем ты думаешь, дикарка.       И опять эта нежность в накрывшем его уста Чонгуке, и опять эти слезы на трепещущих ресницах Тэхена, и вновь неизменно встретившиеся на перепутье они двое, которые обоюдно в этот момент всю броню, все маски сложили, сдаваясь необъяснимой тяге друг к другу, злым роком им предначертанной, проклятием их стать обреченной. Точно не спасением, размыкающий губы под чувственным напором Чонгука Тэхен думает, не смея забыть, что им вместе не быть, так и остаться на том же все перепутье, где ни один из окружающих их путей, покуда омега остается Первородным вампиром, к финалу счастливому не приведет. От горячего, передаваемого ему через уста Чонгуком дыхания эти мысли на них же истаивают, вслух не озвучиваются — каплями холодными обратно в небьющееся сердце стекают, его раны незаживающие солью своей присыпают. Тэхен, утонув в даруемых Чонгуком эмоциях, исходящем от него тепле, не меньшую боль, чем от заключенного в их с ним «никогда» разъедающего знания чувствует. Она, перемеженная с происходящего наслаждением, еще невыносимее кажется, и он, подняв плачущие глаза на поглаживающего большими пальцами его скулы альфу, с ней не справляется, что видят, однако не отпускают, молчаливо ее с ним разделяют, и оттого ему только хуже, разгромнее и… страшней. — Ты делаешь мне больно, — голос омеги плачет тоже, по коридору неровным бархатом расстилается, умоляет перестать его мучить. — Больно ты делаешь сам себе, — мягко произносит Чонгук. Как никогда прежде отчетливо настоящего Тэхена — не его фантом, видя, желание своего волка его, такого хрупкого и ранимого, защищать теперь понимает и от оного противоречиями не страдает. Впервые.       «По–другому не умею», — в печальном под болезненно заломленными бровями взгляде читается, через секунду растворяется в воздухе, как и выскользнувший из чужих рук Тэхен, если бы его, развернувшегося в сторону лестницы, не перехватили. — Бежать — не выход, Тэхен. Один раз ты уже попытался, и ничем хорошим это для тебя не закончилось, — говорит метаморф, удерживая вампира за безвольно лежащее в его ладони запястье. — Я ничего и не ждал. Давно не жду. И ты не жди. Не от меня, Чонгук, — не оборачиваясь, тихо отвечает омега. С тем вместе вход в свою спасительную пустоту ищет и не находит. Чонгук его обвалил, камнями засыпал и их ему разобрать, находясь с ним наедине, продолжая чувствовать на губах его нежный поцелуй, возможным не представляется, чему он все так же сопротивляется. — Так заставь меня. Для ничего не ждущего, ни на что не надеющегося это не сложно, — выпустив руку Тэхена, произносит Чонгук, однако тот его предложению, могущему разорвать все их связывающие ниточки, не следует, внушение не применяет, вместо этого торопливо уходит. — Но, очевидно, не для тебя, — усмехается ему в напряженную спину альфа, за чем от него звучит добивающее: — Прошел всего один день, а сколько эмоций вернулось. Надежду советую поставить на верхнюю полку.       Тэхен, получив очередной удар, на миг притормаживает, верить в опалившее его сердце заключение отказывается, отчего привычную язвительность щитом выставляет: — Свою не потеряй в погоне за несуществующим. — Несуществующим? По–моему, ты в моих руках был более чем реальным, — нагнав на лестничном пролете омегу, парирует Чонгук, до раздражающего широко улыбаясь.       Сжавший зубы на его выпад Тэхен не знает, почему еще не сломал ему шею, ведь и это тоже не сложно, не далее недели назад он и за меньшее убивал. Из простой прихоти, угождая ненасытному в себе монстру, что сейчас особенно громко внутри воет, требуя чужой крови, чтобы, в ней искупавшись, образовавшиеся на стенах их обители трещины укрепить. Омега лавой по венам пущенному желанию непреодолимо хочет поддаться, но отчего–то не может, наблюдая, как от этого его разум, объятый отголосками поднятых из небытия эмоций, сравни горящему дому в огне полыхает, и чувствует ярость, которую пытается зачем–то сдержать. Однако она, безмерная, едва ли преодолимая, все равно не Чонгука, так кого–нибудь другого коснется. Тэхен, спустившись на первый этаж, бороться с ней, уже выбравшей первую жертву, сил не имеет, позволяет ей, устремив взгляд на одиноко стоящего у окна Намджуна, жатву собрать. — Кто бы сомневался, что ты здесь будешь. Мой всегда во всем пунктуальный старший брат, который почему–то решил не включать мое участие в ваши с Хо планы, — елейным голосом тянет, пересекая гостиную, — И как оно, хорошо повеселились? — Наличие упомянутого тобой глагола в связке с повлекшими за собой смерти событиями крайне сомнительно. Думаю, он больше подойдет твоему сегодняшнему времяпрепровождению. Исходя из нашего телефонного разговора, мне показалось, ты был в приподнятом настроении, — неизменно спокойно Намджун отвечает, не сводя преисполненных тревогой глаз от ведущей к особняку каменной дорожки.       Он, застав по возвращению считавшуюся чем–то невероятным картину держащего в объятиях ребенка Тэхена, затем услышав его для него колыбельную, под влиянием увиденного почувствовал умиротворение, отчего все его терзающее с момента обнаружения насаженных на пики голов вампиров затмилось. Надежда, такая всегда с утраченных младшим братом эмоций слабая, неожиданно четкие очертания обрела, исцеляющим теплом по жилам Намджуна разлилась, но, перекрытая сжавшим его сердце страхом, не укоренилась. За Чимина страхом, которого в спальне, когда он в нее зашел, не оказалось. Звонки ему и охране никаких результатов не дали — омега не отвечал, а подчиненные о его местоположении не знали, сказав, что они его покидающим особняк не видели в принципе, его изумрудный порш стоит в гараже. Чимин, будучи упрямым, не терпящим запретов, и раньше просьбами оставаться дома пренебрегал, с чем уважающему его личное пространство альфе, учитывая собственное регулярное отсутствие, приходилось мириться. Но не теперь, когда к ним война без стука на порог заявилась и когда она с действиями Алкида окрас анархии приобрела, что значит, их враги законов чести придерживаться не будут. Здесь его пара, не обладая бессмертием, силой и опытом многосотлетних вампиров, предстает для ахиллов слишком привлекательной, оттого явной целью, в чем он, продолжая ощущать редкое в себе чувство страха, не сомневается. — Ключевое слово «был». Пытающиеся облить меня краской самоубийцы хорошему настроению, знаешь, не особо способствуют, — опустившись на диван, подчеркнуто саркастичным тоном Тэхен роняет, не замечая напряженного вида брата. Зато замечает усевшийся в кресло Чонгук, но на том, обеспокоенный отсутствием Юнги, внимания не заостряет. — Что? — резко развернувшись к омеге, нахмуривается альфа, не понимая, почему посланная к нему охрана не удосужилась об этом уведомить. — Это я у тебя должен спрашивать что, ведь данный инцидент напрямую связан с парой, как ты выразился, небольших проблем, верно? — кривит губы в мрачной усмешке Тэхен, закидывая ногу на ногу, — Что ж, очевидно, их реальный размер приставки «не» все–таки не имеет, поэтому я надеюсь, вы с Хо будете любезны пролить свет на настоящее положение дел, — найдя подтверждение своей догадки в закаменевших чертах лица брата, показывает, что без ответов ни шагу отсюда не сделает. — Где он, кстати? Опять своего волчонка на прочность испытывает?       Что–либо ответить Намджуну не дает распахнувшаяся в особняк дверь с последующим за тем появлением в ее проходе Чимина: — Не уверен, как там с остальным, но нервы Юнги точно сдали, учитывая, что я только что наблюдал его плачущим в объятиях Хосока, — хмыкает он, заходя в гостиную. — Смотрите–ка кто нарисовался. Неужели решил вспомнить, что у тебя есть дом, семья там, не знаю? — переведя раздраженный взгляд с брата на непринужденно направляющегося к нему друга, язвит Тэхен.       Слова Тэхена не просто бьют — арбалетными болтами в тело Чимина врезаются, боль, вернувшуюся к нему сразу, как он расстался с Алкидом, троекратно усиливают, клеймо предателя медленно по букве вырезают на коже повторно. Находясь наедине с Тэмином, пребывая в эйфории от его доверия, умопомрачительного на губах вкуса крови метаморфа, непривычно нежного к себе отношения, он этих мук не испытывал, ни о чем, кроме него, своими ласками непрерывное удовольствие доставляющего, не думал, не переживал, о собственной роли в начатой войне не вспоминал. А когда пришло время от Алкида уходить, никак не мог заставить себя покинуть его согретую их обоюдной страстью постель, банально пойти в душ, чтобы смыть с себя запах морозных лилий. — Я тоже не хочу тебя отпускать, змейка. Каждый день жалею, что тебя во все это ввязал, не предотвратил вашу с ним первую встречу, обрекая тебя на противную тебе роль, а себя — знать, что он к тебе прикасается, и ничего с этим не мочь сделать. Пока что. Скоро все закончится, Чимин, и, я обещаю, ты будешь отомщен, займешь положенное себе место. Рядом со мной, — в тусклом свете настенных неоновых красных лент Алкид изгибы лежащего на атласных простынях обнаженного омеги горячими ладонями очерчивает, глядя в его печальные вельветовые глаза, что с каким–то болезненным смирением в его холодный, но не сейчас пурпур смотрят. — Я сам на это пошел. Здесь нет твоей вины, Тэмин, — зарывшись ледяными пальцами в волосы оборотня, грустно Чимин улыбается, в местах его ласковых прикосновений покрываясь мурашками, — Просто поцелуй меня, повтори, что любишь, чтобы вдали от тебя мне было откуда силы черпать. Своих у меня нет. Я не справляюсь, — умоляюще просит, чувствуя подкатывающие к горлу слезы. — Ничего более сомнительного я от тебя еще не слышал. Ты сильный, Чимин. Никогда не смей верить в обратное. То, что ты пережил, несешь на своих плечах, не каждому дано выдержать, — шелестит альфа, обжигая его уста горячим дыханием, — А слова любви тебе не нужны. Они, будучи уже один раз озвученными, в следующий теряют свой вес, — в загадочной улыбке губы растягивает, невесомо задевая ими чужие, слегка в непонимании приоткрывшиеся. — А что нужно? — Вот это, — взяв ладонь омеги, ее на свой едва не стоивший ему сердца шрам от ритуального кинжала альфа укладывает, — Оно твое. — Не поступай так со мной. Ты же знаешь, что мне тебе нечем равноценно ответить. Мое давно мертво, — надтреснуто вампир произносит, ощущая под ладонью размеренный, приятным импульсом отдающийся в нее стук. — Но горит ярче всех живых, а значит, не мертвое. — Тогда забирай, разбивать запрещается, — приподнявшись на одном локте, вновь Чимин улыбается, и, перекинув ногу через Тэмина, над ним нависает, шепча: — Пускай твое за двоих бьется.       Чимин этим биением, пробираясь к особняку через лес, успокаивался, свои износившиеся маски, подготовляя себя к встрече с Намджуном, латал. И даже сейчас его чувствует, но оно, в пути его поддерживать обещавшее, оборачивается со словами Тэхена ровно противоположным — вспарывающими сердце шипами, которые нестрашны — он к боли привычен, но не к холоду, что в этот момент в обычно к нему всегда теплых глазах Намджуна отражается. — Где ты был? — звучит от него леденящий душу Чимина вопрос, заставляя его на полпути к младшему Чону остановиться. — А ты не догадываешься? Искал тебя, разумеется. Весь интернет гудит от новостей о случившемся у здания ратуши, куда я и поехал, потому что ты ни на один из моих звонков так и не удосужился ответить, — развернувшись к альфе, с резкостью в голосе отвечает омега, раздраженно в его заострившиеся черты глядя, — Мое волнение за тебя шутка, по–твоему? — Поехал? Если верить Субину, твоя машина гаража не покидала, — иронизирует Намджун, играя желваками. Вместе с тем вспоминает, что Чимин действительно ему звонил, и не раз, чего из-за устроенной Хосоком расправы над оборотнями, своего в ней участия не услышал, оттого его вызванная переживаниями за него злость начинает постепенно стихать. — Она бы в любом случае его не покинула, учитывая твой приказ не выпускать меня из особняка, поэтому мне пришлось добираться до города другим способом. То есть, на своих двоих, что для вампира не такая уж и большая проблема, если ты забыл. В какой–то степени это даже проще, чем брать ворота на таран, как то любит делать Тэхен. Я, в отличие от него, предпочитаю не портить нервы твоим подчиненным, — произносит Пак, подмигивая на последней фразе забавляющемуся развернувшимся представлением другу. — Чего не сказать про мои. Я не из прихоти попросил тебя оставаться в особняке, не соваться в Адар без охраны, с которой у меня будет отдельный разговор, раз они не в состоянии уследить за двумя омегами. Ты читал новости и должен был понять, что нам объявлена война, так неужели для тебя было настолько сложно дождаться меня дома, чтобы я знал, что ты в безопасности? — вынув одну руку из кармана брюк, нервно шагами меряет гостиную Намджун. — Ты хоть представляешь, что я почувствовал, не застав тебя здесь? — остановившись перед омегой, насквозь его, пытающегося играть непринужденность, бурлящим эмоциями взглядом пронизывает, не осознавая, что и в том сейчас из них буря, превосходящая десятибалльную шкалу, бушует, — Страх, Чимин.       Чимин их, наслоенные друг на друга, едва ли выдерживает, в них, смерчем беспощадно закрученный, на множество обуглившихся от бьющих в него молний частей распадается. Вся эта боль, знает, заслужена, он как и всегда смиренно ее принимает, но не ту, что сейчас в Намджуне чувствует, видит и оттого, понимая, что стал ее причиной, себя ненавидит. — Прости, — подавив слезы, шепчет омега, сокращая ранящее обоих расстояние между, — Я просто хотел тебя поддержать. Там же… погиб твой друг, — неимоверно трудно дающуюся ему ложь из покрывшегося, по ощущениям, язвами горла выдавливает, несмело обнимая мужчину, — Я тоже испугался, когда тебя в здании ратуши не оказалось. Подумал, что с тобой что–то случилось. Ты не отвечал, и я не знал, что делать. — Солнце, я Первородный вампир. Что со мной может случиться? — мгновенно смягчившись, ответные объятия ему Намджун дарит, опуская подбородок на его взъерошенную макушку, вдыхая возвращающий эмоции в равновесие аромат успокаивающего гибискуса, — С тобой вот да, если ты нарушишь обещание, которое мне сейчас дашь. Без крайней необходимости ты за территорию особняка не выходишь. Тем более без меня, моих братьев или кого–то из охраны. Поездки в другой город даже не обсуждаются. — Обещаю, — часто кивает Чимин, своей ложью рукоятку давно сроднившегося с ним кинжала в своем сердце прокручивая, — Но с условием, что ты больше не будешь игнорировать мои звонки. Отписывайся хотя бы, если не можешь ответить. А кстати, почему ты не отвечал? — чуть отстранившись, поднимает на альфу глаза, теряясь в догадках. — Разбирался с подкинутыми мне Хосоком проблемами, — звучит нисколько Чимина не удивляющее — Хосок регулярно Намджуну головную боль своей импульсивностью доставляет. — Меня больше волнует, почему не отвечал ты? — Наверное, ты звонил как раз, когда я был в лесу. Там связь плохо ловит, сам знаешь, — пожимает плечами омега и, огладив его по–прежнему остающиеся напряженными плечи, нахмуривается: — Тебе бы отдохнуть. И Джун… мне жаль, что Сан… — Не надо, — зная, что он хочет сказать, прерывает его альфа, — Нальешь мне коньяк? — И мне. Ваша драма порядком меня утомила, — вклинивается Тэхен, в надежде получить, наконец, должные объяснения услышанному в их разговоре, — У нас тут, вообще–то, семейный совет, который никак не может начаться из–за отсутствия заблудившейся в саду парочки. Ладно хоть ты нашелся. — Себе сам нальешь, — фыркает Чимин, направляясь к навесному бару, — И в смысле нашелся, я уже как несколько дней из Амриса приехал. — Да? Что–то я не замечал твоего присутствия, — с подозрением на него младший Чон косится, — Хотя, если я правильно понял из вашего с Джуном диалога, по крайне мере в первой половине сегодняшнего дня ты должен был быть здесь. — Может все дело в том, что ты был слишком занят кое–чем другим, вернее кем? — достав со стеклянной полки початую бутылку, насмешливо парирует Пак, красноречиво смотря на задумчиво сидящего в кресле Чонгука, — Не переживай, я все понимаю, этот волк довольно привлекательный, когда зубы не скалит. — Можешь забрать себе, мне он не нужен, — наигранно равнодушно бросает Тэхен, раздраженный, что его замечание быть имеет все основания, чем уже раздражает отвлекшегося от своих мыслей оборотня. — Так быстро наигрался? — недоуменно вздергивает брови Чимин, добавляя щипцами в предназначающийся для Намджуна алкоголь кубики льда. — Он слишком болтливый. Не люблю, когда мне докучают. — Да неужели? Думается мне, ты, объезжая мои бедра, так не считал, — вмешивается Чонгук, расплываясь в ехидной ухмылке. — Хороший секс, как и твоя кровь, не окупают мое терпение, постоянно испытываемое тобой попытками достучаться до того, чего во мне нет. К тому же, что первое, что второе больше заслуга твоей сущности метаморфа, чем твоя личная. Без нее ты самый обычный, лезущий туда, куда не надо, волк. Не обессудь. — Говори себе это почаще, когда вновь почувствуешь то, что почувствовал, целуясь со мной, — сказанное Первородным Чонгука не задевает, наоборот, его в очередной раз убедившегося в словах Юнги о том, что Тэхен так защищается, веселит.       Чимин, переводя взгляд с первого, силящегося сохранить на лице равнодушнее, на второго, не дающего ему своей дерзкой ухмылкой этого сделать, представшим заинтересовывается и, про себя хмыкнув, идет с наполненным дорогим алкоголем стаканом к Намджуну, где, передав его ему, спрашивает: — Ты тоже это видишь? — И удивлен не меньше тебя, — благодарно кивнув парню, привычно устраивающемуся на подлокотнике его кресла, говорит мужчина, пока не уверенный, что именно испытывает по данному поводу. Провоцировать Тэхена — все равно что билет на тот свет себе выписать, но, очевидно, не для Чонгука, который, продолжая все его колкие фразы оборачивать против него, каким–то образом в сохранности от такой участи остается. Тэхен же, сразу видно, до крайности доведен, однако отчего–то ничем, кроме ядом приправленных слов, оборотню не отвечает, даже внушение к нему, чтобы показать ему на его место, не применяет. Намджун знает, что запрета действовать с Чонгуком по собственному усмотрению у младшего брата нет, оттого его бездействие вызывает вдвойне больше вопросов. — Не зная всей ситуации, не могу утверждать, что конкретно между ними происходит, но то, что у них друг на друга искрит, будет отрицать только идиот, — заключает Чимин, задумчиво наблюдая за выясняющей отношения парой, — Впервые Тэ таким вижу.       Живым. — Зрелище занятное — бесспорно, однако я предпочту обойтись сегодня без жертв, ряды которых могут, если не вмешаться, пополниться одним из присутствующих здесь, — пригубив коньяк, произносит Намджун, намереваясь минимизировать возможность собой сказанного, чего по итогу из–за зашедших в гостиную Хосока и Юнги не требуется. — Неужели, — найдя, наконец, повод избавить себя от назойливости Чонгука, фыркает Тэхен, раздраженно глядя на вновь прибывших. Параллельно с тем подмечает разбитое состояние Юнги, кажется, находящегося не в себе, раз не противится придерживающей его за талию руки Хосока. — Юнги… — мгновенно позабыв о младшем Чоне, подскакивает Чонгук на ноги, пугаясь вида друга. Мертвенно–бледного, заплаканного, опустошенного, прошедшего, по ощущениям, через настоящую бойню, после которой остался непоправимо как телом, так и душой искалеченным, утерявшим свой свет, что даже в самые темные дни за ним накидкой из перьев белоснежных стелился, но не теперь. — Ты можешь, волчонок, — поцеловав замершего на оборотне ничего не выражающим взглядом омегу в макушку, подталкивает его в того направлении Хосок. Понимает, что Чонгук, как бы ему это ни претило, является семьей Юнги. Настоящей, готовой его ценой жизни собственной защищать, заменившей ему ту, что его предала, ту, что он, плача в саду, хоронил. Юнги должен вспомнить, что не один. — Что ты с ним опять сделал? — поймав не подающего признаки жизни друга в объятия, с яростью в налившихся золотом нечеловеческих глазах на Первородного Чонгук смотрит. — То, о чем он меня попросил — дал ответы, — пройдя мимо, кратко поясняет мужчина, останавливаясь у бара.       Чужое спокойствие спусковым крючком служит, звериное начало начинает брать над Чонгуком вверх, золото в алый окрашивается, требуя гремящего бутылками Хосока по консистенции схожим с кровью залить, незаслуженно дарованной Юнги жизни его черное сердце лишить. — Ты... — Не надо, Чонгук. Здесь его вины нет, — слышится глухой, совсем слабый голос омеги, положившего холодную ладошку на тяжело вздымающуюся грудь метаморфа. — Какого черта ты его защищаешь? — еще больше альфа зъярится, порываясь исполнить затмившее его разум желание наброситься на наливающего виски мужчину. — Меня? — усмехается Хосок, — По–моему, Юнги защищает как раз–таки тебя, обделенного здравым смыслом, который, будь он, должен был сейчас напомнить тебе, что меня нельзя убить, и подсказать, что волчонок нуждается в твоей поддержке. — Пустое, Хо. Я ему о том же, пока ты не пришел, говорил, но, как видишь, дело гиблое, — насмешливо вставляет Тэхен. На контрасте дискомфорт от дорожек слез, уже высохших, но все равно хорошо видных на щеках Юнги, чувствует, неосознанно за него, ставшего ему против его воли близким, беспокоится, надеясь, что завтра он вновь станет прежним играющим на его нервах мальчишкой.       Юнги, сидя на руинах своей старой реальности, слов братьев Чон не разбирает, подуспокоившегося, пускай недостаточно, Чонгука продолжает машинально удерживать, всем собой прижимаясь к нему, единственному его в этом кромешном мраке источнику света, что в нем самом уже, кажется, погас навсегда. Чонгук в оное не верит, нет, не погас, взглядом вновь аметистовых глаз заверяет и, усаживаясь вместе с ним в глубокое кресло, я всегда с тобой, обещает. — Что случилось, котенок? — тихо спрашивает, баюкая его как маленького на руках.       Юнги, сжимая его предплечье, из стороны в сторону головой машет, не находя сил на ответ. — Тогда потом, да? Завтра, послезавтра, хоть когда я готов тебя выслушать, помни об этом, — настолько мягко, как только может, говорит Чонгук, усиливая свой феромон, чтобы омега почувствовал себя в безопасности.       Первородные вмешаться, ощущая в них то, чем всегда и навечно друг с другом связаны, не смеют, уважая право Чонгука на заботу о своем давно ставшем родным ему брате. — Спасибо, — выдыхает едва слышно Юнги и, сняв с себя куртку, под треск своей остальной одежды обращается в волка, тем от окружающего абстрагируется, боль пытается притупить. — Если ты хотел меня раздавить, то у тебя не получилось. Ты даже в образе крошечный, — пытается разрядить обстановку шуткой Чонгук, укладывая ладонь меж ушей свернувшегося клубочком на его коленях омеги, на что тот смешно фыркает и, прикрыв глаза, окончательно затихает. — И правда волчонок, — дает оценку облику метаморфа Тэхен, — Персик будет в восторге. — Персик? — недоуменно вздергивает брови Хосок, собираясь сесть рядом с братом. — Я тебе что по поводу дивана сказал? — пинает его в коленку омега, пресекая порчу обивки. — Персик — это сын Сокджина, который не удосужился записать его к логопеду, а ему, между прочим, в следующем году в школу идти. Нет, серьезно, он что, идиот? Не понимает, что ребенка там могут засмеять из–за дефекта речи? — возмущается, улыбая братьев своей искренней за мальчика озабоченностью. — Ты всегда можешь заняться этой проблемой сам. Вы с ним, как я заметил, успели отлично поладить, — хмыкает Хосок, непринужденно устраиваясь в ногах Тэхена на полу. — Не диван, так ковер. Ты просто варвар, — проигнорировав его замечание, цокает младший, назло ему располагая ступни на его плечах, — И ты мне зубы не заговаривай, я все еще жду твоих объяснений. — Нам объявлена война, Вишенка, — без лишних предисловий оповещает Хосок. — Прекрасно. Кого надо убить? — оставшись к прозвучавшему известию безразличным, задает омега вопрос, наминая ступнями плечи брата. — Прекрасного здесь ничего нет, — строго осекает Намджун, — Головы пяти вампиров насажены на штыри посреди центральной площади Адара. Не рядовых — к нам приближенным. Твое равнодушие в сложившейся ситуации неуместно, Тэхен. — Но и ничего нового тоже. Сколько этих войн за тысячу лет было? По–моему, они никогда не заканчиваются. Мне в траур впасть или что ты от меня хочешь? — парирует Тэхен, полоснув старшего обжигающим льдом своих карминовых глаз.       Намджун мало что может его доводу противопоставить, понимая, что он прав, как понимает и то, что сами с Хосоком, не смогши его от ужасов войны оградить, причиной такого его отношения к подобному послужили, отчего двойную вину сейчас ощущает, на Тэхена за беспечность не злится. Она, знает, побочный эффект отключенных эмоций, им бесконечного множества виденных ужасов и смертей, вынужденно выработанной безучастности ко всему, что бы ни происходило вокруг. Подразумевающееся как спасение решение убедить его отказаться от человечности обернулось ровно противоположным, легло на души братьев тяжким грехом, забрало у них их единственный свет, что Тэхен, несмотря на бесконтрольность своей вампирской сущности, не переставал в себе носить ни на миг. — Погиб Сан, — в его глаза альфа пристально вглядывается, ища в них хотя бы отклика призрак, но в них… — Мои соболезнования Уёну.       Ничего. — Понимаю, тебе на всех из–за твоего состояния плевать, но неужели и на Джуна тоже? Сан был не просто его подчиненным, он был его другом, — вмешивается Чимин, подстегнутый непониманием Тэхена боли Намджуна. С тем вместе, сжимая лежащую на его бедре ладонь альфы, угрызениями совести мучается, однако оправданий себе искать не пытается, осознавая, что даже если бы знал, что Алкид изберет своей целью Чхве, вряд ли осмелился дать Чону намек на готовящееся зверство, и от этого еще больнее становится. Тэмин, решив посвятить его в свой план уже после его исполнения, его метания отсрочил, вероятно, думая, что они и вовсе его не затронут, раз он, оставаясь в неведении, никак не мог на случившееся повлиять. Но незнание от ответственности не освобождает, тем более Чимин знает многое, оттого его агония вечная, оным бесконечно подпитываемая, и спасает его от нее только ненависть к Хосоку. — На него нет, но что здесь может решить скорбь, которая на его лице мне противна? Ее там быть не должно, поэтому повторюсь, кого надо убить? Никто не смеет расстраивать моего брата, — холодно отвечает Тэхен. — Того, на кого нам еще предстоит выйти, что, не зная ни его настоящего имени, ни лица, несколько сложно, — говорит Хосок, опуская руку на нервно стучащую по его плечу ступню омеги. — Алкид, значит, — догадывается Тэхен, чувствуя живое тепло его руки, — Ну так и что нам мешает это узнать? — Отсутствие ведущих к нему нитей, которые мы завтра, собрав совет, намерены получить, — сделав глоток коньяка, произносит Намджун, поглаживая коленку поджавшего губы при упоминании Тэмина Чимина, — Хосок подозревает, что Алкид мог заручиться поддержкой глав кланов, и я склонен с ним согласиться. Кроты всегда были и будут, верность, построенная на страхе, никогда не бывает абсолютной. Все в нашем мире, как это ни прискорбно, имеет свою температуру плавления. — Будь добр вносить в свои объяснения больше конкретики. Твое философствование утомляет, — недовольно цокает омега. — Намджун хотел сказать, что сначала нам надо выяснить насколько Алкид пустил свои корни в Адаре и их выкорчевать, а уже после, проследовав по ним, лично с ним познакомиться, — улыбнувшись его упреку, вносит ясность Хосок, — Предполагаю, что пустил он их глубоко, беря во внимание его самоуверенность в собственных силах, что было наглядно продемонстрировано его последними действиями, включающими угрозу добраться до тебя и до Джуна. — До нас с Джуни? Какой отчаянный парень. Я таких люблю, — издает смешок Тэхен и, растянув губы в недобром оскале, добавляет: — С особой изощренностью пытать. — Я предпочту, чтобы ты отнесся к сложившейся ситуации более серьезно. Бессмертие — не гарант безопасности, если ты имел неосторожность об этом забыть, — наступая себе на горло, напоминает о своем пребывании в гробу на морском дне Намджун, надеясь воззвать к благоразумию младшего брата, — Также напоминаю, что на стороне Алкида наличествуют оборотни и ведьмаки, которые в прошлом доставляли нам массу неудобств, плюс метаморфы. Да, вероятно, просто используемые им, как расходный материал для опытов, кстати, по предположению Сокджина удачных, однако и возможность их полноценного участия в войне я бы не спешил исключать. И раз уж я затронул тему опытов, то неизвестно, чем они для вампиров, в том числе и для нас обернутся, а незнание — это всегда уязвимость. Поэтому настоятельно прошу тебя избегать опрометчивости в поступках и, пока мы с Хосоком будем решать возникшие проблемы, в происходящее не вмешиваться. — Не вмешиваться? — невесело усмехается Тэхен, — Ты наивен, если думаешь, что я буду сидеть на жопе ровно, когда какой–то фанатик угрожает нашей семье. Всегда и навечно, блять, если ты тоже имел неосторожность об этом забыть. — Никто не заставляет тебя сидеть, как ты выразился, на жопе ровно, Вишенка. Просто наш дорогой брат не уточнил, что твоя помощь, подчеркну, всегда для нас неоценимая, понадобится немного позже, — озвучивает Хосок, обыденно исправляя извечную ошибку слишком правильного, чтобы использовать против Тэхена манипуляции Намджуна, — Тем более ты сам не раз говорил, что ненавидишь иметь дело с членами совета, чего, присоединись ты к нам завтра, не избежать.       Чонгук, осознавая, что этим сейчас делает Первородный — предпринимает попытку свести на нет участие омеги в войне, подобному от него удивляется. Он, хорошо наслышанный о том, как Тэхена между собой жители города называют — карающей дланью семьи Чон, не понимает, с чего вдруг Хосок добровольно себя такого весомого подспорья в борьбе с Алкидом лишает. Алкид, судя по крупицам вынесенной из разговора трех братьев информации, предстает серьезным врагом. — А может, я не хочу избегать? Некоторым из них не мешает напомнить о том, чем обычно заканчивается предательство нашей семьи. — Уверяю тебя, Хосок с этой задачей прекрасно сегодня справился, когда решил наведаться в стаю белого полумесяца, — иронизирует Намджун, испытывая вину перед оставшимися в неведении о случившемся на поляне с их родителями детьми, которым после, обойдя все дома поселения, холоднокровно с виду и с болью внутри внушал о них забыть, глядя в их сонные, ничего непонимающие лица. Такие же, как и у Луханя, невинные, безропотно доверившиеся доброму дяде, сказавшему, что укравший все их воспоминания злой ведьмак заключен под стражу и теперь они будут жить в новой стае, где о них позаботятся. — Не без твоей помощи, — хмыкает старший Чон. — Чем не горжусь. — Но и не принять основательность такой меры не можешь.       Хосок прав, Намджун не может, потому молчит, тем его слова подтверждает. Чонгук при упоминании стаи, знает, Юнги в его шерсти замирает ладонью, теперь понимая причину его разбитого состояния. Чимин, перебирая волосы своего альфы, размышляет, как к оному отнесется носящий одну с Юнги фамилию Тэмин. Тэхен уточняет: — Полумесяц сотрудничал с ахиллами? — Вряд ли, учитывая, что их вожак пренебрегал законом о неприкосновенности нужных Алкиду метаморфов, чем уже и без пособничества заслужил смерть. Как и вся взрослая составляющая его стаи, которая присутствовала, когда Юнги вели на жертвенный алтарь, — отвечает Хосок, смотря на прячущего голову в коленях Чонгука омегу, чью боль себе желает забрать, возвратить его увядшим в глазах фиалкам жизнь, огонек былого упрямства. — За что, предполагаю, сама на нем оказалась, — удовлетворенно отмечает Тэхен, на меньшее от него, жестоко мстящего за семью, не рассчитывая. — Даже злиться на вас расхотелось, беря во внимание вскрывшиеся обстоятельства. Разве за то, что не взяли меня с собой. Правда я не понимаю, почему твой волчонок грустит. Я, например, был счастлив, когда вырывал сердце нашему отцу. С предателями только так, — очаровательно улыбается. — Ты лучше всех знаешь, почему, — предупреждающе ущипнув омегу за лодыжку, говорит альфа, намекая не трогать Юнги. — Знаю, потому скажу тебе так, крошечка, — шлепнув брата по руке, переводит взгляд на поднявшего мордочку Мина, — Нельзя потерять то, чего не было. Но есть теперь. Твоя настоящая семья сейчас рядом с тобой, — на Чонгука кивает, — Полчаса назад я дал добро этому несносному волку катиться на все четыре стороны, и он отказался, представляешь? Он не сказал, по какой причине, но догадаться было несложно, особенно для меня, повсюду следующего за двумя придурками, — пинает в лопатку усмехнувшегося Хосока, — Да, они были со мной с самого рождения, но никто не говорит, что семью нельзя обрести. И ты обрел, Юнги. В Чонгуке, в тех же самых двух придурках и мне, пускай последних трех ты за нее и не считаешь, зато считаем тебя за нее мы. Семья — это не те, кто тебя балуют и потакают любым твоим капризам — моя порой мне шею сворачивает, — невеселый смешок издает, — А те, кто за тебя сражается и за кого сражаешься ты. — Сомнительное удовольствие иметь вас в родственниках, — язвит Чонгук и, потрепав друга за холку, обращается уже к нему: — Но вообще, он все верно сказал. Насчет меня точно. Поразительная эмпатия с его стороны.       Плохо сейчас себя осознающий из–за отданного волку контроля Юнги, повиляв хвостом, коротко рявкает и, лизнув ладонь альфы, утыкается носом в свои массивные лапы. Закативший глаза Тэхен от выпада Чонгука вновь уязвленным себя чувствует, что в совокупности со странным взглядом Намджуна вызывает жгучее, требующее выхода раздражение: — А еще одного метаморфа вы зачем сюда притащили? У нас тут что, приют для сирых и убогих? — убрав ноги с плеч брата и встав с дивана, вспоминает о детали, ранее забывшейся из–за произошедшего наверху, — Крошечку это определение, разумеется, не касается. — За прошедшее тысячелетие ты несколько растерял чувство такта, Вишенка. Негоже так выражаться о нашем дорогом госте, — осушив стакан, несерьезно укоряет Хосок. — Я много чего за него растерял, — направляясь к бару, равнодушно омега бросает.       Оба брата знают, что он имеет в виду, как и то, что оное неправда. — Ну так и все же? Сомневаюсь, что Джун, насмотревшись на нас с тобой, тоже захотел себе личного метаморфа. Это идет вразрез с его принципами, вдобавок грозит ему потерей яиц, пускай и временной. Твое здоровье, Чимин, — возвращается Тэхен к насущному, салютуя цокнувшему на его намек другу оставшейся после Хосока на столешнице бутылкой виски, и отпивает прямо из горла. — Я подумал, что неплохо будет усилить охрану нашего особняка всеми возможными способами, и Хонджун любезно согласился нам с этим помочь, — поясняет Хосок, — Взамен я пообещал ему полную безопасность и запрет нашим людям делать больше одного глотка его крови.       Юнги, подняв голову, рычит. Альфа, снисходительно ему улыбнувшись, произносит: — Это было его решением, я лишь предложил, волчонок. — Усилить? — успокаивающе погладив друга, хмыкает Чонгук, — Сомнительно, что даже кровь метаморфа что–либо тут сможет изменить. По моим наблюдениям, всех твоих людей надо в принципе в зашей гнать. Сначала они не смогли удержать твоего брата в особняке, затем проморгали намеревавшегося облить его краской человека, причем самого обычного, не принадлежащего ни к вампирам, ни к оборотням. Краска, кстати, в ход все же пустилась, но в итоге оказалась не на Тэхене, а на мне, загородившем его собой, ну и как бонус, одетом в твою, по его словам, любимую куртку. Остальное, вроде, не особо пострадало, — губы в усмешке растягивает, показательно одергивая на себе рубашку мужчины, — А еще, как недавно выяснилось, они и за омегой Намджуна не уследили. Так о какой тогда безопасности ты здесь талдычишь? — Как ни прискорбно, упрек Чонгука имеет все основания быть. Особенно меня беспокоит, что посланная к Тэхену на Глосс–стрит охрана мало того, что не оцепила периметр, в принципе допустила возможность приблизиться упомянутому человеку к нему, — приняв доводы оборотня, нахмуривается Намджун. Затем, столкнувшись с ним глазами, уточняет: — По твоим словам, ты закрыл Тэ собой, это вышло случайно или есть какая–то другая причина? — Мы, волки, часто действуем инстинктивно, иногда не сразу осознавая, что делаем. Нечто похожее в тот момент и случилось. Пришел я в себя уже только тогда, когда почувствовал, как мне в спину ударило краской. Предполагаю, это связано с тем, что даже моя звериная сущность понимает, чем бы все обернулось, окажись Тэхен облитым, — всей правды метаморф, не желая выдавать своей способности, не договаривает, что для большей надежности маскируется добавленной им в голос иронией. На самом деле, он и сам не до конца понимает, почему его проклятый дар работает не против, а за омегу, что списывается на все того же привязавшегося к нему волка.       Сердце Чонгука бьется ровно, лишь на одном ударе, Намджун слышит, сбивается, что не лжи показатель, а чего–то иного, недосказанности, возможно, о чем он из уважения к нему за проявленное к Тэхену благородство не спрашивает и, допив коньяк, говорит: — Как бы там ни было, я в любом случае тебе за твой к моему брату жест благодарен. — В этом я с тобой солидарен, — задумчиво вставляет Хосок, изучающе глядя на оборотня. — В коем–то разе, — беззлобно поддевает Намджун, умиротворяясь от вплетшихся в пепел его волос пальцев отрешенно смотрящего в стену Чимина. — Еще ему в ноги покланяйтесь, — с громким стуком поставив бутылку на столешницу, злится Тэхен. — У меня есть идея получше, — сделав из прозвучавшей только что информации и поведения младшего брата определенные выводы, лукаво улыбается старший Чон, — Один наш общий знакомый обмолвился, что ты участвовал в подпольных боях, где был лучшим из лучших, пока по досадной случайности не выдал свою истинную принадлежность. Все верно, Чонгук? — Я так догадываюсь, этого знакомого зовут Ким Сокджин, — заключает Чонгук, пресекая попытку напрягшегося Юнги соскочить с его коленей, — Ну и к чему ты клонишь? — К твоему возвращению к истокам. Думаю, не ошибусь, если предположу, что праздное времяпрепровождение тебя несколько утомляет, твоей сущности претит. — Хочешь, чтобы я устраивал спарринги с вампирами? — проследив направление мысли Первородного, вздергивает брови альфа. — Суть улавливать ты умеешь. — Ты же в курсе, что я их не буду щадить? Они, в отличие от тебя, от укуса оборотня умирают. Свою кровь я им после давать не намерен, а кровь других их не исцелит. К тому же, ты хотел усилить охрану, а не лишиться ее доброй половины, что и произойдет, согласись я на твое предложение, — сочится скептицизмом Чонгук, кривя губы в усмешке. — Недееспособной половины, — поправляет Хосок, — Если многосотлетний вампир не может дать достойный отпор едва переступившему порог двадцати лет оборотню — это его проблема. Такому человеку я не могу доверять сохранность моей семьи, в которую теперь входит и Юнги. Именно за ним в первую очередь поведется охота, что, думаю, ты и так понимаешь. Остальным же спарринги послужат неплохой тренировкой, а тебя самого развлекут, помогут держать себя в форме. — Зачем мне усиливать то, что препятствует нашему с Юнги побегу? Ты же не наивен, чтобы считать, что мы смирились со своим положением? — усмехается оборотень. — И все–таки здравым смыслом ты напрочь обделен, если так и не вынес урока из вашего прошлого побега, напомню, едва не закончившегося превращением вас в подопытных мышей для ахиллов, — хлесткое в лицо сжавшему зубы альфе мужчина бросает, — К тому же, сейчас не лучшее для него время, в которое каждый из находящихся в этой гостиной должен думать в первую очередь головой, а не тем, что в погоне за острыми ощущениями свербит. Потом — хоть сколько пожалуйста, — в сторону Тэхена и Чимина укол, — Я знаю, ты что тогда, что сейчас, желая помочь Юнги сбежать, хочешь ему блага, но факт в том, что оно в итоге далеко не им предстанет. Он мною меченный, нахождение вдали от меня обернётся для него пыткой, как бы он этому ни противился. Пора выбрать сторону, Чонгук, остаться за бортом ни в одном из раскладов не получится. Война касается нас всех.       Чонгук, проскрежетав клыками, не хочет с прозвучавшим смиряться, однако, опустив взгляд на напрягшегося при упоминании метки друга, над чужими доводами крепко задумывается, не принимает их за пустой звук и, воспроизведя в голове распустившийся на бледной шее цветок, понимает, что Хосок прав. Истинность в случае Юнги проклятье, которое расстоянием от его источника не ослабить — усилить, и, покуда один из жив, его не разбить, оно из–за бессмертия Первородного вечное, неотвратимое, надежда освободиться от этого для омеги даже при гибели того, учитывая все тот же раскрывшийся на его коже бутон, призрачна. Но она все же есть, главное не допустить дальнейшего сближения Юнги и Хосока, что опять–таки возвращает Чонгука к мысли о побеге, который в сложившейся ситуации глуп. Путей из Адара сейчас точно нет, единственный, что был возможен, оказался зыбучим песком. Ахиллы, по ощущениям, ничем не лучше семьи Чон, со вторыми Чонгук хотя бы знаком, знает, чего от них ожидать. Хосок ни при каких обстоятельствах не причинит Юнги физического вреда, что не сказать о ментальном. Сторону действительно выбрать придется, по крайне мере до наступления мира. Как всегда мнимого, недолговечного, но могущего в итоге указать им с омегой верное направление. Идти вслепую, когда вокруг одно сплошное минное поле, ведущий к самоубийству вариант, и Чонгук оное хорошо понимает, но не спросить, что по этому поводу думает Юнги, не может, он не вправе принимать касающееся его решение за него. — Меченный не по своей воле, — огрызается метаморф и добавляет: — Ни одна из сторон меня не прельщает, однако я, в отличие от тебя, оставлю выбор за Юнги. Для начала мы с ним все обсудим, и если он решит пойти с вами на мировую, значит, так тому и быть. — Твоя ему верность заслуживает уважения, — кивает мужчина, удовлетворенный его ответом.       Юнги же, вновь подняв мордочку, благодарно руку альфы лижет, до вспарывающей за него, сегодня откатившего все оборонные орудия волчонка, боли в груди тоскливо в его аметисты смотрит, молчаливо ему передавая, что не то что бежать, с места сдвинуться сил не имеет. Он к войне, ведя собственную с Хосоком, самим собой, не готов, причастным быть к ней не хочет, желая уже даже не свободы — пустоты, названной Тэхеном спасительной, но, цепляясь за прозвучавшие от омеги слова о семье, в шаге от нее останавливается, не пересекает губительную черту, обещает еще побороться. Завтра. Не сейчас. Сейчас он вверяет себя созданной на руинах старой реальности из его слез реке, уносящей все связные мысли. — Я так понимаю, ничего дельного я больше не услышу. Тогда я пошел, — обведя скучающим взглядом присутствующих, произносит Тэхен, направляясь на выход из особняка. — Похоже, ты в принципе ничего не услышал, раз помимо прочего решил отключить еще и голову, которой пять минут назад я попросил тебя думать, — цокнув, поднимается с пола Хосок, преграждая брату дорогу. — Наверное, от Чонгука что–то подхватил. Он же волк, а они действуют на инстинктах, — мрачно улыбнувшись, припоминает объяснение метаморфа омега, пытаясь обогнуть старшего, — Мои говорят, что мне пора разнообразить рацион кровью ахиллов, или как они там себя называют? — Не веди себя как капризный ребенок, — перехватив его за локоть, с ощутимым давлением в голосе цедит первородный. — А то что? Не расскажешь на ночь сказку? Ах да, ты их уже как несколько сотен лет не рассказываешь, ведь мертвецам они не нужны, — иронизирует Тэхен, с вызовом смотря в напротив рубины, что с каждым его словом трещинами идут. — Не переживай, я и сам это прекрасно научился делать, Юнги не даст соврать. Могу и тебе рассказать, если хочешь. Может, хоть ты по достоинству оценишь сказку про короля и волчонка, но чуть позже. — Тэхен, — потерев переносицу, резко осаждает младшего Намджун. — Что Тэхен? Думаете, я такой тупой и не понимаю, что вы с Хо решили не вмешивать меня во всплывшее в очередной раз дерьмо? Так вот не получится, я, хотите вы того или нет, все равно вмешаюсь, как это было всегда, потому что клятва, Джун, потому что вы сами мне ей при любой возможности в лицо тычете, будто я могу о ней забыть. Не могу, у меня кроме нее и вас двоих, ничего нет, а сейчас вы собираетесь и это у меня забрать, — болезненно заломив брови, прошивает братьев осыпающимися карминовыми осколками глазами насквозь. — Вишенка, пожалуйста. Никто у тебя ничего не забирает. Без тебя не будет и нас, — продолжая удерживать Тэхена, заверяет Хосок, испытывая боль. За него, его маленького, когда–то верящего в волшебство брата, что на алтарь во спасение их с Намджуном себя положил, — Мы хотим тебя уберечь.       Вернуть твой свет. — А от себя сможешь? — звучит провокационный вопрос от печально усмехнувшегося омеги, — Не сможешь, Хо, потому что остановит меня от того, чтобы уйти, только сломанная шея. Тобой сломанная, впрочем, как и всегда. А потом, дай угадаю, гроб с подстилкой из араклии? Ты его куда–то из подвала убрал, но мы оба знаем, что он все еще где–то в особняке, меня дожидается. Давай же, Хосок, чего замер? — подначивает, глядя в темные бездны брата, нанося ему напоминанием о том, к каким тот методам прибегал, чтобы контролировать его приступы, глубокие раны. — Почему ты молчишь? — криво улыбается, ощущая слабеющую на предплечье хватку, — Неужели совесть взыграла? А может, это опять Юнги расстарался? — переводит внимание на напряженно наблюдающего за ними волка, — Что ж, очевидно, я был прав, говоря ему, что он может вертеть тобой, как захочет. Быстро учишься, крошечка. Продолжай в том же духе, — подмигивает и, воспользовавшись, как считает, отвлеченностью альфы, от его ладони уходит, однако тот повторно его останавливает и крепко прижимает к себе. — Семья — это не те, кто тебя балуют и потакают любым твоим капризам, а те, кто за тебя сражается и за кого сражаешься ты, ты все сказал верно. Добавлю немного от себя. Я за тебя всегда буду, даже если сражаться придется с тобой. Прости, Тэ, я не могу снова тебя потерять, — на ухо шепчет и с громким хрустом ему шею ломает, заставляя его безвольной куклой опасть, но не упасть — остаться в бережно его придержавших руках.       Намджун прикрывает глаза.