Ты предназначена мне судьбой

— У тебя такое когда-нибудь было, когда понимаешь, что проживаешь не свою жизнь? Когда тебе кажется, что всё, что вокруг — это сон. Вот сейчас ты проснешься и проснешься в себя. Она сжалась вся от воспоминаний. Обняла саму себя за плечи и продолжала спиной внимать его монологу. Но он молчал. Он ждал ее ответ. — Было. Сказала она очень тихо. — Вот видишь, — начал заводиться Даня. Но его перебили. — Трижды. Когда ты уходил. И они снова застыли. Каждый в своей боли. Каждый в своем откровении. Каждый в своем молчании. — Мне тогда казалось, что люди выпили весь воздух на планете. Я не могла дышать. Буквально. Приезжала домой. Садилась. Замирала в одной точке и переставала вдыхать. Вспоминала как делать вдох только тогда, когда помнила кто я. Дианина мама. Остальное нужно было пережить. Переждать. Но это была не я. Я и продолжила тогда жить только так. Как Дианина мама. Иначе… Иначе… Дочь бы меня не простила. Да и я сама себя тоже. Какое счастье, что она у меня есть. — Ты…ты…- слишком тяжело было комментировать такое откровение, — ты мне ничего не рассказывала. Она снова не отвечала. А разве для сердца нужны слова, чтобы увидеть, что другое, любимое сердце, кровоточит? Тут ничего не надо. Надо просто самому иметь сердце. Но это, наверное, не в базовой комплектации членоносных. — Если бы я знал, что тебе так плохо было я бы…я бы … Но, Этери, я не виноват! Ну откуда же я мог знать, что у тебя всё так? Ты выглядела всегда нормально. Ходила на работу, шутила, улыбалась… — Знаешь, Дань… Когда первый раз уходят, хочется кричать, орать, ругаться. Чтобы тебя вся Вселенная услышала, что тебе больно. Потому, что кажется, что пожалеют. А нет, нифига. Не пожалеют, а добьют. Когда Женька уходила было так же. Во второй раз — хотелось скулить. Тонко, пронзительно. Чтобы об эту тонкость ранились все. И грызть, грызть их всех потом, растравливать эти раны, чтобы тоже чувствовали. Чтобы им всем тоже было больно, как мне. Так ушли в первый раз Саша и Алена. А потом… Потом я шутила, ходила на работу, улыбалась. А ты как хотел? Чтобы я перестала за собой следить и покрылась мхом? Так? Тогда страдание считается? А в третий раз, Данечка, не бывает никакого страдания. Хочется просто молчать. Молча отвернуться. И выть. Беззвучно. Молча. В себя. И это самое страшное. Самое. Ты понимаешь? Она повернулась от моря и посмотрела на него в упор. Если бы он в этот момент видел ее глаза, он бы понял — то, о чем она говорит, еще не самое страшное. Не самое. Ее взгляд был сейчас страшнее. Но он его не видел. Он был в себе. Он смотрел в себя. А искал сочувствия в ней. — Вот понимаешь, Эт, я просыпаюсь, а возле меня лежит посторонняя барышня. — Тоже мне, удивил. — Этери горько съёрничала. — Блин! — дернулся Даня, — мой язык! Не то! Не посторонняя. Ольга. Но смотрю на нее и она для меня посторонняя. Это не моя жизнь. Встаю, иду по квартире — чужие вещи, чужой запах. Это не я. Вернее я. Но мне некомфортно в этом «я». С этими вещами. С этими людьми. Не те люди. Не тот запах. Мы с ней спим спиной к спине. Она сразу от меня отворачивается. А я от нее. Я так не могу спать. Я не привык. Это не я. — Дань. — и костяшки пальцев побелели, так она сжала себя за плечи. — Избавь меня от подробностей… — Нет. Ты не понимаешь! Я привык чувствовать тепло во сне. Обнимать. Тебя. Сзади. — дублируя свои слова, он подошел к ней с тыла, протянул руки, чтобы обнять, продолжить свои сладкие речи. — Любить тебя, твое тепло. А… — Хватит, блять! ХВАААААААААААААТИТ!!!!!!!!!!!!!!!!! Его отбросило звуковой волной. Силой энергии посыла этого крика души. Силой противодействия на его дейстия. — Хватит мне делать больно! Хватит! Я больше не могу!!!!!!!!! Я больше не умею переваривать эту боль от тебя. Еще раз… еще раз и я тебя побью. Покусаю. Искалечу. Убью. Убью тебя. Понял? Убью, расфасую по пакетам и оставлю гнить в подвале. Скажу, что ты уехал в командировку. Понял? Понял? Понял?????? Она бросалась в него камнями. Хотела ему делать больно. Хоть приблизительно так, как он поступил с ней. Лупила его чем видела. Шарфом. Кулаками. Била. Била. Била. Пока он ее не свернул в объятия полностью, замотав руки в руки, а нервы в нервы. Они снова стояли и снова молчали. Чайки над морем и закатным солнцем пересказывали друг другу увиденное в ролях и лицах. Люди глубоко и громко дышали, как после хорошего секса. Энергетически они это ощущали одинаково и именно так. Она впивалась ему ногтями в руку. В кожу над запястьем. Хотела снять ему шкуру, чтобы он почувствовал, чтобы он понял, как это жить с душой бабочки, когда душа настолько истощена и хрупка, что начинаешь получать ожог от любого соприкосновения реальности с твоим внутренним миром. Хрустальная душа хрустальной девочки. — До чего мы друг друга довели, — сказал он. — Я пошутила, — выдохнула тихо она. — Ты меня убивать не будешь? — Буду. Насчет командировки пошутила. Тебя все равно никто искать не будет. Некому. Никому ты не нужен, Глейх. — Я тебя люблю. — Я тебя ненавижу! — Люблю. — Ненавижу. — Неправда. Тоже любишь. — вдыхал он уверенность ей между вьющихся локонов, целуя в шею сзади. — Неправда. Ненавижу. Пожалуйста не надо — Пыталась она плечом отвадить его поцелуи. Но он держал ее крепко. — Ненавижу. Ненавижу. Он нашел то место, где тон опускался на свой минимум, а дрожь поднималась на максимум. Он был опытным исполнителем и хорошо знал свою большую скрипку. Виолончель. Которая сейчас выпевала, выстанывала свои «ненавижу» в низком, медовом регистре. — Вернись ко мне. — Зачем, Дань. — Вернись. Так правильно. Помнишь ты говорила, что вернулась тогда домой, потому что поняла, что закапывать свой талант тренера — это преступление. Вернись ко мне. Закапывать нас с тобой — это тоже преступление — Но не я же начала. Не я… закапывать… — Эт, а помнишь нашего «Ангела»? Помнишь, каким он был? Нашим. Нежным. Тонким. Любимым. А сейчас нет ангелов. Остались Танго в сумасшедшем доме с нами запертыми в комнате без выхода, бьющимися в агонии. — И нервы на пределе. — добавила Этери о том, что невыболело крайним. — И нервы на пределе. — согласился Даниил. — Эт, разве мы об этом мечтали? Мы мечтали о нежности. О легкости. О чистоте. Как мы скатились в эту приземленную грязь? — Разве я виновата, что ты сломал нашему ангелу крылья? — Я виноват. Я. Я исправлю. И исправлюсь. Вернись. Он держал ее все так же крепко, со спины, за руки. Только теперь руки уже переплелись и искали возможность не царапать друг друга. — Дань, — она долго помолчала, вдыхая растворенное в соленом бризе, эхо его имени — Дань, я больше не переживу, когда ты снова уйдешь. Я не шучу. Я просто не выдержу. — Я больше не уйду. — Ты врешь. — Не вру. — Хорошо, не врешь. Вот сейчас, в этой точке, тебе кажется, что не врешь. Даже самому себе. А потом ты снова проснешься однажды утром и снова поймешь, что возле тебя лежит не та. — Не будет такого. Я тебе клянусь! Она молчала. Знала она цену его клятвам. — Не веришь мне? Я тебе поклянусь перед Богом. Давай повенчаемся. Она даже икнула от неожиданности и вся затряслась. — Почему ты смеешься? Эт? Я что-то смешное сказал? — Ты? Да. Извини, да. Слушай, нам венчаться, это еще смешнее, чем жениться. — А мы с тобой и поженимся и повенчаемся. Заведем большой дом. Много детей или собак, как получится. И будем смеяться и радоваться долго-долго. Этери уже хохотала, запрокидывая голову на него, прижимаясь вибрирующей в смехе спиной к его груди. — Ух! — выдохнула женщина закончив, — считай я уже и посмеялась и порадовалась. А с девушкой своей ты что решил сделать? Цыганам отдать? — Я разберусь, — не поддержал он веселость Этери. — Опять нас просто поменяешь местами? Законы сансары, хули. Но она тебя дождется и после этого эпизода, ты не переживай. Она упёртая. Или помешанная на тебе. Тут не разберешь. Нас глупых..... — Ты не глупая. Не сравнивай вас. Тут она хотела высвободиться из его объятий и съехидничать, что уж да, зачем сравнивать ей, если последние несколько лет этим постоянно занимается он. Как тут ей опять прилетело по темечку. — Мы все равно с ней разведемся. Даже если и поженимся. А знаешь, Этери, мы вот сейчас с тобой говорим друг другу не самые приятные вещи. — Но откровенные. — Да, откровенные, честные, доставляющие боль. Но даже в таком…даже в этом… мне хорошо с тобой…и я себя чувствую живым. Понимаешь я живу! Мне хорошо. И хорошо только с тобой рядом. Прости меня! Я был таким козлом! Козлом! Злом! М! — Ммм? Обернулась она на его слова и полуобороте он успел подхватить половинку ее нижней губы. Мазнуть поцелуем. Не поймал, она отвела. И смотрела на него долго и влажно. — Можно я тебя поцелую? Гладил он ее, ласкал и видел в ее глазах отражение всех созвездий южной ночи. Хотя еще полчаса назад там ничего кроме мрака и хаоса разглядеть было нельзя. — Я… не знаю. Не знаю, Дань. — она выдохнула, — Смогу ли я. Захочу ли я снова пожертвовать собой, чтобы тебе снова было хорошо. Разомкнула руки и ушла.