Красный - цвет одиночества

Холодный ветер ворвался в открытое настежь окно, и в нос ударила озоновая свежесть, напоследок оставленная ночной бурей. Весной и летом на землях Мондштадта всегда бушевали ливни — этот год не стал исключением. Тело нещадно пронзали острые копья боли, мешающие векам раскрыться и оголить красные радужки, в то время как слух улавливал печальные ноты всхлипов. Крепус повернул голову в сторону доносившихся звуков. Что-то в них было знакомо, как давным-давно услышанная мелодия, теперь уже затерявшаяся на задворках разума. — Простите… — чётче отозвался голос, — если бы я успел… — и снова зашёлся в хриплом рыдании. Сонный песок саднил глаза, но пелена забытия рассеивалась. Расплывчатое тёмное пятно приобрело более понятные очертания, и в нём мужчина признал Кэйу. Помятого, взлохмаченного и оттого несуразного, разнившегося с его обычно опрятным видом. Парень наспех пытался очистить от крови и грязи некогда белую рубашку, но её бы не смогла спасти даже гремучая смесь из всех имеющихся моющих средств старой прачки родового поместья. Синий жилет и серый рыцарский сюртук постигла та же участь, и только чёрная ткань водолазки скрывала следы тяжёлой битвы. Кэйа, жалобно всхлипнув, щипком одёрнул прилегавший к груди кашемир. — Где Дилюк? — первым делом спросил Крепус. Его голос был непривычно тих, доносясь будто из-под толщи воды. Воспоминания возвращались к своему владельцу шаткой поступью, но всё никак не могли собраться полной картиной. Повозка, дракон, пурпурные цепи, запах железа и алые завитки пламени над головой — растрёпанные и мягкие — у Дилюка они с детства такие непослушные. Кэйа выждал несколько секунд, прежде чем удручённо сообщить: — Я не знаю, он ушёл. Крепус подскочил на локтях. Детали пазла наконец сложились воедино. На них напало чудовище, он боролся с ним, а затем всё покрыл мрак. — Найди его и приведи ко мне, — мужчина тяжко вздохнул, но на душе стало спокойнее. Дилюк жив и, судя по всему, здоров. Синеволосый мальчик взглянул на Крепуса своим огромным заплаканным глазом. В его голубизне спутались вызов и стыд — что-то неопределённое, но пугающе понятное, что-то, что заставляло смотреть куда угодно, но только не на него. — Я сказал ему правду. И он ушёл, — прошептал Альберих. Непонимание добавилось к бесчисленному потоку чувств. Мужчина, переборов себя, перевёл взгляд обратно на мальчика. — Простите, что так долго молчал, — теперь уже Кэйа прятал свой огромный глаз за путаницей волос. Его звёздный зрачок задрожал в солёной капле. Ветер хлынул в окно, и белоснежная штора взмыла вверх. Она то поднималась на неведомую высоту, то опускалась, то снова взмывала вверх, то падала белизной вниз, словно крыло, выросшее из левого плеча мальчика. Он говорил и говорил, точно это была последняя возможность, слова его уносила вздувающаяся штора и бросала в открытое окно. На мгновение Крепус задумался, не подберёт ли кто эти слова? Не попрячет ли по карманам, а потом украдкой передаст каждому, кому их знать не нужно? — Не волнуйтесь, я уйду. Вы не увидите меня больше, обещаю! — Кэйа закончил клятвой самого честного ребёнка, навсегда запомнившего наказ от разгневанного родителя. Крепус молчал. Строгая морщинка пролегла меж его бровей, как когда он был недоволен детскими проделками двух мальчишек. Кэйа понимающе кивнул и уже собирался встать с места, но тут мужчина заглушил звеневшую в ушах тишину: — Тоже хочешь бросить старика? — сказал он с непреднамеренным упрёком. Удивление окрасило серость смуглого лица. — Но ведь я предатель, — напомнил мальчик свой постыдный титул. — Позже это обсудим. Сейчас позови кого-нибудь — монахиню или врача, — по недолгим соображениям он заключил, что находится в лечебнице, — и приведи ко мне Эльзера. Самым важным сейчас было вернуть Дилюка обратно, пока тот не натворил дел. — Да, сэр, — послушно пробормотал Альберих. Маленькая фигурка стремительно метнулась к выходу, и Крепус еле успел окликнуть его. — Кэйа, не делай глупостей. Ты видишь, в каком я состоянии, у меня нет сил, чтобы разбираться ещё и с тобой. Короткий кивок послужил сигналом тяжёлым векам ненадолго сомкнуться, пока к больничной койке ни прибежала девушка, облачённая в белое — цвет стен и потолка, занавесок и постельного белья. Позже к ней присоединились другие монахини, они осматривали его, прижимали к груди холодный стетоскоп, заставляли пить горький травяной настой, что-то лепетали. Крепус не вслушивался в их речи, ожидая прибытия Эльзера. В глубине души теплилась надежда на то, что Дилюк одумается и вернётся обратно, но надежда эта была слабее вспыхнувшего на мокрой спичке огонька. Эльзер заявился ближе к полудню один, без сопровождения Кэйи. Старший Рагнвиндр не стал допытывать мужчину о местонахождении Альбериха, полагаясь на благоразумность второго, и сразу приступил к самому главному. Эльзер в который раз оправдал звание доверенного лица винного магната, заявив, что поиски молодого господина начаты без распоряжения мастера, только вот проходят они пока безуспешно. Крепус тут же наказал усилить меры по поиску. Уже тогда, с туго соображающей, гудящей от боли головой он понял, что доброй волей его сын не вернётся. С раннего детства приученный к ответственности, Дилюк всегда доводил дела до конца, какими бы невыполнимыми они ни были для других. Более того, он, будучи лучшим молодым рыцарем Ордо Фавониус и, по совместительству, капитаном кавалерии, обладал всеми навыками, позволившими ему замести свои следы. Конечно, Дилюк с самого начала знал, что его будут искать, и он, конечно, всё заранее предусмотрел. В любой другой ситуации Крепус гордился бы упорством сына, но сейчас талантливость парня доставляла только проблемы. Мастер попросил карету, и вокруг снова поднялась суета. Оставаться в лазарете резона не было, кризис миновал, и состояние нормализовалось, а обеспечить себе постоянное наблюдение врачей, если в том была необходимость, для самого богатого бизнесмена города — не проблема. Пока Крепус собирался в путь, вернее, ждал, пока его соберут помощницы-сёстры, он узнал ещё больше деталей произошедшего, которые повергли его в лёгкий шок. Оказалось, что по прибытии в лазарет он буквально находился на грани жизни и смерти, и лишь чудо помогло целителям вытащить его с того света. Кэйа, после того злополучного события, в доме так и не появился, как бы Эльзер его ни упрашивал вернуться. Он практически поселился в Соборе, ожидая пробуждения Крепуса. Оперевшись на плечо своего доверенного, мужчина медленно последовал к выходу. В главном зале на широкой молебельной лавке, весь залитый лучами света, проходящими через разноцветные стёклышки витражей, устроился Кэйа. Его заплаканный глаз, — а Крепус не сомневался в том, что он у него заплаканный, — скрываемый за длинными чёрными ресницами, был опущен, но с приближением двух фигур Альберих устремил взгляд в их сторону. Кэйа, не столько стыдливо, сколько устало, подошёл к ним и предложил помощь мастеру. Преодолев огромные ворота и частые ступеньки, они добрались до приготовленной кареты. — Мастер Крепус, мастер Кэйа! — Аделинда выскочила из особняка и побежала к подъезжающей карете. Застать её такую взволнованную можно лишь в случае действительно серьёзного происшествия. В последний раз Кэйа видел её испуганное лицо, пожалуй, лет в четырнадцать: тогда в их с Дилюком первую дальнюю экспедицию на Драконьем Хребте поднялся страшный буран, и они оказались запертыми в маленькой горной пещерке на много часов. Когда парни наконец смогли вернуться домой, Аделинда сильно ругалась, даже пуще чем отец, за то, что юные рыцари не поспешили обратно на базу перед началом бури. Но сейчас на её лице было нечто помимо испуга, что-то вызывающее горечь во рту. Женщина помогла мастеру Крепусу спуститься со ступенек кареты, и вместе с Эльзером они пошагали в дом. Кэйа неохотно плёлся позади. У него не было никакого желания возвращаться. Дилюк ясно дал понять, что ему тут не место. — Юный мастер! Где Вы пропадали? Ох, взгляните на себя, на кого Вы похожи? — запричитала главная горничная, внимательно осматривая Кэйу. Мастер Крепус с Эльзером удалились наверх, обговаривать дальнейший план действий, а Кэйа остался ждать внизу, чувствуя себя незваным гостем в чужом доме. Аделинда не унималась: — Мальчики, что же вы наделали… Вы оба очень меня разочаровали! — из её печальных глаз вот-вот были готовы пролиться слёзы. — Прости, Аделинда, я постараюсь всё исправить, — такая очевидная ложь. Он не будет пытаться. Не сможет. Он не знает, как починить то, что с самого начала было сломано. Аделинда неловко потупила взгляд, а затем смахнула наворачивающиеся на глаза слёзы белоснежным хлопковым платком. — Сейчас же ступайте в ванную комнату и приведите себя в порядок, а когда закончите, спускайтесь на кухню — я накормлю Вас. На этом она закончила. Она хотела бы сказать больше, но даже такому приближённому к семье человеку как ей негоже было лезть в дела господ. Она всего лишь старшая гувернантка, в семейные распри её не посвящают. Кэйа, понурив голову, поднялся на второй этаж. Подходя к своей комнате, — если в этом доме ещё хоть что-то могло принадлежать ему, — он взглянул на соседнюю дверь. На резном дереве остались следы гари и копоти, и вряд ли с этим что-нибудь можно сделать, разве что заменить дверь полностью, а старую выбросить во двор, закончить начатое Дилюком и сжечь её до конца. Кэйа отвернулся. И зачем он только посмотрел туда? Его не было здесь всего три дня, но почему-то каждая деталь помещения вызывала ностальгию. Теперь всё — всё — лишь напоминание о счастливой жизни, потерянной всего за пару коротких фраз. На него накатила усталость. Впервые за эти дни она пересилила чувство страха. Тёплая вода расслабляла изнеможденное тело. Аделинда, должно быть, предвидела приезд молодого господина вместе с хозяином, и заранее позаботилась обо всём. Жаль, что вода успела остынуть. Кэйа предпочитал действительно горячие ванны — чтоб на поверхности клубился пар. Иногда он просил красноволосого владельца пиро Глаза Бога подогреть ему воду. Дилюк фыркал в непонимании, как можно нежиться в практически кипятке, но желание Кэйи всегда исполнял. Покачивание воды успокоило дрожь в теле, только правый глаз по-прежнему болел. Парень коснулся его пальцами и зашипел. Острие меча, к счастью, задело только кожу. Со шрамом запросто справилась бы целебная мазь Аделинды, однако Кэйа не собирался браться за лечение. Это его благодатная боль. Дни мчались один за другим и мучительно тянулись. По крайней мере, именно так ощущал время Кэйа. Его чувства сбивались в неменьшем абсурде. Он был одновременно рад тому, что разговор с Крепусом так и не состоялся, и подавлен неопределённостью своего теперешнего положения. Произошедшее событие не удалось замять, как бы ни старались некоторые высокопоставленные господа Ордо Фавониус. На поверхность всплыло много интересных деталей, вроде коррумпированности высших чинов и их преступных сговоров с различными организациями, находящимися вне закона, поэтому в Ордене сейчас царил полный переполох. Молодых рыцарей оградили от внутренних расследований, а у Кэйи была ещё более веская причина не появляться на службе. Беспрестанные рассуждения о своей дальнейшей судьбе сводили с ума, что в конечном итоге и подтолкнуло его к действию. — Входите, — послышалось с другой стороны двери кабинета. Кэйа вздохнул и повернул холодную ручку. — Мастер Крепус, я хотел бы поговорить с Вами, — без лишних вступлений начал парень. Крепус сидел за большим столом, от съедающей усталости практически навалившись на бакелитовую поверхность. Он перевёл тяжёлый взгляд на Альбериха, разочарованно опустив перо в чернильницу. За эти несколько дней в кабинете побывало много разных людей — незнакомых парню, но очевидно, очень хорошо знакомых хозяину винокурни. Вот и сейчас Рагнвиндр ожидал увидеть кого-то другого. — Если у тебя нет новостей о Дилюке, то, пожалуйста, не отвлекай меня. — Почему я всё ещё здесь? — он проигнорировал сухую просьбу в надежде получить ответы на мучавшие его вопросы. Крепус нахмурился. — В Ордо до сих пор неспокойно, я сообщу тебе, когда ты снова сможешь вернуться к службе. — Я не про Орден. Почему я всё ещё в этом доме? Я ведь… я… «Предатель» — так и не успело сорваться с губ. — Потому что ты под моей опекой. — Это не ответ. — Тогда что для тебя ответ? Твой отец был психически нездоров, и заставил тебя думать о неком «высшем предназначении». Ты, будучи ребёнком, поверил в его слова. Я взял тебя под опеку, и я несу ответственность за свои действия. Такой ответ тебя устроит? — Мой отец не был сумасшедшим, он… — Кэйа, я пытаюсь найти Дилюка, прошу, не отвлекай меня всякими глупостями! Глупости? Неужели годы лжи, проведённые в мучительном страхе быть раскрытым — нечто совершенно неважное и незначительное? Все пережитое им, сотни раз перемолотое и собранное по частичкам воедино, — то, что люди зовут сердцем, — так небрежно отвергнуто. Раскрыв секрет, Кэйа вновь разбил его, так неужели он не заслужил хотя бы маленького разговора? Грудь парня часто вздымалась, пальцы по привычке сжали чёрную ткань водолазки. В кабинете похолодало, даже на оконном стекле выступила испарина. — Прошу прощения… — он быстро развернулся и вышел из кабинета прочь. Крепус болезненно сжал переносицу. Это произошло с его попустительства. Идеальный мир, полный честных благородных людей, мир, где успех всегда достижим, а справедливость — главная ценность, — ни что иное, как иллюзия, в одно мгновение рухнувшая на глазах Дилюка. А что до Кэйи… Крепус всё пустил на самотёк с самых первых дней. В полупустой комнате раздался щелчок дверного замка. Кэйа не имел привычки запираться, ведь к нему всегда мог прийти Дилюк, потому что находиться друг от друга порознь у них было не принято. Отец еле как уговорил их разъехаться по разным спальням (Дилюк был категорически против вплоть до получения должности капитана кавалерии), и всё равно они частенько устраивались на чьей-то одной кровати — не слишком удобной для двух взрослых парней, но любой дискомфорт с лихвой перекрывало тёплое чувство безопасности. И сейчас Кэйе до боли в груди не хватало этого чувства. Он достал из кармана голубую стекляшку и беспомощно опустился на мятые простыни. Быть может, было бы лучше никогда не видеть этот холодный свет.

***

Прошло больше недели прежде чем Альберих вернулся на службу. С увольнением Эроха Орден покинуло немало причастных к его преступлениям некогда уважаемых господ. Варке пришлось проводить не только срочный судебный процесс, чтобы наказать виновных по всей строгости закона, но и полную реорганизацию штаба. Каждый день проходил в суматохе и бесчисленных хлопотах перед наметившейся грандиозной экспедицией Великого магистра, рыцари работали изо всех сил, стараясь справиться с возложенными на них обязанностями, и только должность капитана кавалерии оставалась пустой. Дилюк так и не вернулся. Кэйа, очевидно, был следующим кандидатом, потому на его лице не отразилось ни тени удивления, когда магистр Варка объявил о его повышении. — Орден действовал и действует, основываясь на принципах справедливости, я верю, что ты, Кэйа, станешь достойным офицером, — говорил мужчина в напутствии. — Справедливость — вовсе не принцип, а итог насилия. Что касается самого процесса… Не беспокойтесь об этом. Его побратим без жалости выбрал справедливость, вместо милосердия. Он сам выбрал справедливость. Это то, чему их учил отец. Варка тяжело вздохнул на слова Кэйи, после чего передал ему ключ. — Зайди в кабинет. В столе есть одна вещь, полагаю, именно ты должен забрать её. Капитан не стал спрашивать, о какой вещи идёт речь, долгие рассуждения сами подталкивали его к ответу. В кабинете капитана кавалерии всё осталось как прежде, за исключением подозрительно аккуратно разложенных документов на столе. Кэйа медленно подошёл к нему, осторожно, будто опасаясь чего-то, отодвинул стул. Он уже имел честь сидеть на этом стуле и знал, что его бордовая бархатная обивка мягкая и удобная, ещё он знал, что сидеть на коленях Дилюка, пока тот возился с вечно растущей кучей бумаг, тоже весьма комфортно. Кэйа здорово веселился каждый раз, когда какой-нибудь молодой рыцарь заходил в кабинет и обнаруживал их в подобном положении. Новенькие обычно неловко мялись перед ними и спешили ретироваться. Для других же застать парней заснувших в обнимку после изнурительного задания на крошечной кушетке было делом обычным. Альберих взглянул на ту самую кушетку. Это он упросил Дилюка поставить её сюда. «На всякий случай» — пожал он плечами. Дилюк поначалу был недоволен такой затеей: капитан кавалерии должен работать, а не спать! Но после первых месяцев службы осознал ошибку. — Устал? — спрашивал его только что вернувшийся с тренировки Кэйа. — Да-а-а, — страдальчески тянул Дилюк, сидя на кушетке. Кэйа подходил ближе, после чего сильные руки обхватывали его талию, а лохматая голова прижималась к животу. Рыцарь утешительно поглаживал алые прядки — жёсткие от природы, но пушистые и кудрявые. Ему казалось, будто он касается огня — только для него — безопасного, послушно проходящего сквозь пальцы, пахнущего виноградом и домом. — Хочу обнимать тебя чаще. Вообще не отпускать… Воспоминания окунули его в слишком глубокие воды. Теперь он мог лишь молить бога об их следующей встрече. Кэйа открыл верхний ящик. Яркий красный свет потускнел, но всё ещё излучал знакомое тепло. — Дилюк оставил Глаз Бога в штабе. Он ушёл с той штукой, не так ли? Той, что чуть ни погубила Вас, мастер Крепус. Старший Рагнвиндр сидел в своём любимом кожаном кресле возле окна. На круглом столике поодаль стояла открытая бутылка вина и пустой бокал. Он оторвал взгляд от чтения письма, коим, судя по его недовольно сгруженным бровям, был разочарован, и взглянул на Кэйу. — Он у тебя? Глаз Бога. Альберих уверенно подошёл ближе, не церемонясь взял бутыль и налил красную жидкость в прозрачный бокал, затем прислонил стекло к губам, за раз опустошая содержимое. — Я теперь капитан кавалерии. Не знаю, радоваться или грустить, — выпалил он, игнорируя вопрос. Крепус неопределённо хмыкнул. — Думаю, я должен поздравить тебя. Ты достойная замена. В бокал полилась новая порция вина. — Да. Достойная замена. Варка сказал то же самое. Будет забавно послушать сплетни о том, как я подло занял место брата в его отсутствие. Он налил ещё. — Мы оба знаем, что это не так. Достаточно, — Крепус потянулся за бутылкой, однако парень притянул её ближе, совершенно не желая останавливаться в распитии дурманящей жидкости. — У меня сегодня праздник, — Кэйа отступил, прихватывая с собой бокал. — Имеет «достойная замена» право повеселиться? К тому же, Аделинда вряд ли обрадуется, если увидит, чем Вы занимаетесь. Алкоголь вреден при болезни. — Кэйа… Крепус встал с кресла, тяжело опираясь на массивные боковые борты. Когда Дилюк был маленьким, он частенько залезал на такой, наклонялся к плечу отца и заглядывал в книжку, которую старший мужчина им читал. Маленькому Кэйе больше нравилось, укрывшись тёплым пледом, сидеть на мягкой подушке на полу. Мастер Крепус показывал развороты с картинками и ему тоже, но с места обзора Дилюка их, конечно же, было лучше видно. Синеволосый мальчик не решался забраться на кресло по другую сторону от брата. Он как будто нарушил бы идиллию отца и сына. Так он думал тогда. Короткое воспоминание прокрутилось в голове, и он на секунду потерялся. — Почему на окантовке только два крыла? Кэйа поймал взгляд усталых глаз, направленный на светло-голубую стекляшку на его бедре. — Исключительно моя прихоть. Этими словами он поставил точку в разговоре. Альберих, отказавшись от ужина, весь остаток дня провёл в своей комнате. Он подливал вино в бокал, пока бутылка окончательно не опустела. Он вспоминал тот радостный вечер, когда они все вместе сидели за праздничным столом, чествуя самого юного в истории Ордо капитана. Крепус был очень горд за Дилюка, а Кэйа был горд не меньше. Его милый старший брат, умный и сильный, самый добрый на свете — тот, на кого он смотрел с восхищением, — улыбался так ярко, что своей улыбкой мог затмить солнце; отец весело смеялся, Аделинда и Эльзер от счастья пустили слезу. Кэйа смотрел на густые тучи через окно. Будет гроза. Раскаты грома яростно били в чёрное смоляное небо, жёсткие капли колотили по стеклу. Свернувшись калачиком, Альберих жалко дрожал. — Кэйа, не бойся! Я ведь рядом, я тебя защищу! Маленькие ручки прижали его к себе. Тепло тела рядом успокаивает, и страх отступает. — Люк, ты обещаешь? — Обещаю! — Предатель! — Прости меня, Кэйа… — Предатель! — Прости меня… — Предатель!.. — Прости… Слабый утренний свет падал на хлопковые простыни. Кэйа проснулся и тут же почувствовал мокрое пятно под щекой. Глаза саднило от пролитых ночью слёз. Грозы неизбежно будут приходить снова, теперь он должен уметь защитить себя от кошмаров сам. За завтраком Альберих старшего Рагнвиндра, ожидаемо, не застал. Дилюк ушёл, и проводить совместную трапезу больше причин не осталось. Раньше Дилюк озвучивал каждое предстоящее событие и поведывал о случаях произошедших, а так как его жизнь была и жизнью Кэйи, второй предпочитал помалкивать. Возможно, он сам стал виной тому, что мужчина забыл о его существовании. Мальчик изначально определил границы, заходить за которые позволено было лишь его другу и иногда Аделинде. Крепус никогда не давил, не настаивал на своём присутствии. Дилюк был проводником между ними. И сейчас всё, что имело значение — его поиски. Крепус ни на секунду не прекращал их, пренебрегая сном, едой и отдыхом. Он писал всем, кто мог хоть как-то помочь, договаривался с лучшими сыщиками, связывался с опытными искателями приключений, но, чем дальше он заходил, тем холоднее становился след. Однажды, вернувшись на винокурню поздней ночью, Кэйа застал мастера безмолвно склонившимся над листом бумаги. Аделинда сказала, что письмо пришло ещё утром. Господин сел в кожаное кресло, прочёл письмо, и, не вымолвив ни слова за целый день, так и не встал с места. Взволнованный Кэйа подбежал к нему, вырвал из безвольной хватки бумагу:

Я закончу начатое во что бы то ни стало. Не ищите меня, отец.

Д.

Дилюк будет мстить, пока не иссякнет его гнев. Или пока его не остановят. Альберих опустился на пол. Так они просидели всю ночь, в полной тишине, каждый наедине со своим отчаянием.

***

В Ордо работа кипела. Варка, собрав в отряд лучших рыцарей, а заодно и всю рыцарскую кавалерию, оправился в экспедицию, а должность магистра заняла старая знакомая и общая подруга Дилюка и Кэйи — Джинн. Они вместе обучались и служили, да и клан Гуннхильдр с давних времён считался другом клана Рагнвиндр. Джинн быстро сообразила, что без верных помощников ей не обойтись, так что Альберих довольно скоро стал её правой рукой. Кэйа отдавал себя работе целиком и полностью, и правда старался не обращать внимания на грязные сплетни, которые, впрочем, по прошествии времени, стихли. Ведь Кэйа пользовался доверием и раньше, как неизменный друг и соратник Дилюка Рагнвиндра, а сейчас он продолжал быть надёжным и собранным, всегда с миловидной улыбкой, готовый справиться с любыми трудностями. Ему нравилось поддерживать этот образ, нравилось ощущать контроль над ситуацией, и не важно, что, придя домой, он закроется в комнате и не выйдет оттуда до утра, что будет рыдать в постели, прижимая к губам драгоценный красный камень с запечатанной в нём пиро стихией, что душу будет пожирать глубокое отчаяние и тоска. Не важно. Об этом никто никогда не узнает.