Красный - цвет одиночества

Крепус какое-то время смотрел в потолок, ожидая, что из гладких лакированных досок разверзнется молния и сразит его на месте, оставив вместо него кучку золы, но божественная кара не собиралась настигать несчастного грешника. Мужчина выдохнул накопившееся напряжение и повернулся к тихо сопящему рядом Кэйе. Тот крепко спал, измученный часами удовольствий, щедро подаренных ему Крепусом. Кончиками пальцев он заправил одну из многочисленных выбившихся из причёски синих прядок за ухо, делая это с особой осторожностью, будто не он прошедшей ночью довёл мальчика до такого состояния. Мастер нашёл лучшую из возможных причин просыпаться раньше Кэйи – любовно касаться него, рассматривать с затаённым восхищением красивое лицо. И пусть этот обряд мужчина совершал почти с каждым подъёмом солнца вот уже целый год, сегодняшнее утро было по-настоящему особенным. - Такой драгоценный, и весь мой, - прошептал он в невесомую яркость рассвета. После приступа всепоглощающей нежности, старший Рагнвиндр поднялся с постели и побрёл вниз – устранять вчерашний беспорядок. Горничные, по распоряжению господина, придут к трём, и, если не начать предварительную уборку сейчас, велик шанс, что по городу в скором времени расползётся слушок об «особенных» отношениях одного уважаемого винного магната и его юного воспитанника. В конце концов, мало кто стал бы хранить в секрете столь пикантную подробность жизни известной семьи аристократов. Беспорядок внизу, к счастью, оказался не столь значительным благодаря Кэйе, прибравшему бо́льшую часть разгрома вчера. Напоминанием бурной ночи служили прожжённый местами пол, сброшенный у входа в поместье шёлковый халат, оставленная одежда у обеденного стола и подозрительные пятна на кожаном кресле. Щекам внезапно стало горячо. Крепус ухмыльнулся своему внутреннему молодому «я», которое теперь возбуждённо вырывалось наружу. Он бы и вправду мог забыть начинающую пробиваться в волосах седину, но тело не давало этому случиться, напоминая, что, в отличии от его любовника, он давно не так молод. Проведя небольшую уборку и даже сделав простой завтрак в виде яичницы и сока из закатников (Альберих с детства наотрез отказывался от виноградного), мужчина поспешил вернуться в спальню. Он всё думал, как же ему этого не хватало: быть романтичным и нежным. Так не хватало кого-то любить. С радостью, написанной на лице солнечными красками, он приоткрыл дверь, осторожно заходя с подносом в комнату. Вместо спящего ангела его ждали тысячи проклятий, обращённых куда-то в пространство. Альберих ковылял из соседней двери ванной к кровати, бубня и ойкая на каждом шагу. Он забрался в постель, бросил голову на матрас, а зад запрокинул кверху, выгибаясь, точно кошка. - У меня так болит зад, ты даже не представляешь… - посетовал парень на нелёгкую долю. Оставив надежду на сонную улыбку и утреннее приветствие, Крепус столкнулся с очевидными последствиями собственной несдержанности. Ему тут же стало стыдно за причинённую грубость, но никто из них вчера не заботился о подобном. - Ты чудовище, знаешь об этом? – жаловался Кэйа охрипшим приглушённым голосом. – Ты мне кишки наизнанку вывернул своей огромной штуковиной! В следующий раз я буду сверху! Крепус рассмеялся, ставя поднос с завтраком на прикроватный столик. - А ведь я предупреждал, чтобы ты не дразнил меня. К тому же, ты так отчаянно стонал… у меня в жизни не было такого громкого партнёра. Кэйа смущённо фыркнул, а Крепус медленно подобрался к кровати. - И вообще, я считаю, мой размер идеально тебе подходит. - Ну тебя… Эй! Ты что задумал? – взвизгнул парень, почувствовав пару ладоней, собственнически обхвативших его задницу. Горячее дыхание и длинные пряди рыжих волос щекотали покрывшуюся мурашками кожу. - Мне следует загладить вину… - промурлыкал мужчина, наклоняясь всё ближе. Язык провёл длинную мокрую полосу, и Альберих несдержанно ахнул от удивления. - С ума сошёл?! – пуще прежнего завизжал Кэйа. Крепус, слегка отстранившись, огладил мягкую плоть, уверяя второго об абсолютной нормальности таких ласк. - Думаешь, твоя милая пухлая дырочка не заслуживает быть как следует вылизанной? Она такая тугая и так хорошо принимает мой член, позволь же мне выразить благодарность. Кэйа запрятал голову в постель и прогудел что-то не совсем внятное, а когда повернул ее набок, уверенно выдал: - Ладно, сожри меня, детка. - Я готов трахать тебя языком хоть каждый день. - Только не смей засовывать в меня свой здоровенный прибор! - Конечно, если ещё раз назовёшь меня «здоровенным». От волнения Кэйа дернулся. - Опять много болтаешь, чтоб ты знал, я… А-а-ах! «И кто из нас много болтает?» - усмехнулся про себя мужчина, вновь проводя мокрым языком по раскрасневшемуся ободку. Он ни на секунду не останавливался, ведя дорожку то вверх, то вниз, то толкаясь внутрь. Ему даже не пришлось прилагать усилий, чтобы проникнуть глубже, потому что Кэйа послушно раскрывался перед ним, довольно постанывая и тихо приговаривая комплименты умениям своего любовника. Вскоре Крепус заметил, как парень начал касаться себя. Сначала неторопливо, а потом более энергично и настойчиво. Рагнвиндр был поражён его чувствительности. Кэйа такой восприимчивый и честный, впитывает любовь, словно губка. Он может забрать у него всё, и Крепус с великой радостью отдаст ему каждую частичку своей души. Парень тяжело вздохнул и растянулся на кровати. - Трахни мои бёдра. Я бы сделал тебе минет, но горло болит не меньше, чем зад, так что бёдра пока - лучший вариант, - лениво заговорил он, нежась на мятых простынях. - Я ценю твою заботу, только это совершенно не обязательно. Крепус солгал бы, сказав, что не увлёкся процессом достаточно, чтобы почувствовать напряжение внизу живота, а предложение его возлюбленного не звучало чрезвычайно заманчиво, но ему очень хотелось дать Кэйе передышку. Было похоже, что он ещё не совсем пришёл в себя после всех событий. - Крепус, ты не понял. Я хочу, чтобы ты поимел мои бёдра и помог мне кончить, а ещё я безумно хочу целовать тебя. Только, для начала, почисти рот, ты всё-таки лизал «там». Это всё, конечно, моё собственное, но… сам понимаешь. - Не смею ослушаться Вас, капитан! – выдал мужчина, вызывая у того смех. Его приказной тон только раззадорил пыл. Закончив с указаниями, Крепус немедля впился губами в губы Альбериха. Он бы ни за что не позволил мальчишке командовать им по-настоящему, и последний усвоит этот урок как следует. Он поднял длинные загорелые ноги вверх, обхватывая лодыжки цепкими пальцами. - Сожми, - и его голос действительно звучал как приказ. Вся напыщенность капитана кавалерии куда-то испарилась. Ему правда очень идёт быть послушным, но только на контрасте с обычной своевольностью. Кэйа крепче сжал ноги вместе. Пальцы принялись размазывать густую смазку по окружности возникшей небольшой щелочки. Рагнвиндр довольно ухмыльнулся, наблюдая за реакцией парня, когда экспериментально вставил в пространство между его ног свой член. - М-м, неплохо, - похвалил Рагнвиндр, сделав пару толчков. Кончик члена упирался в яички и, кажется, даже это приносило Кэйе удовольствие. Только сейчас Крепус в полной мере осознал, как эротично выглядит Кэйа, с затуманенным взглядом, полностью обнажённый в его постели. Мужчина заставил его подняться на колени, чтобы заняться изнывающим от возбуждения членом Кэйи, и продолжил входить в узкую щель. - Люблю тебя, - ворковал парень, пытаясь развернуться и словить чужие губы, и от его слов внутри разливалось тепло. Вымотавшись за утро, они лежали в объятьях друг друга. Альберих гладил красные завитки волос на груди, тёрся о неё щекой. - Спасибо, - тихо сказал он. Когда Кэйа начинал говорить таким голосом, полным мягкости и искренности, сердце у Крепуса болезненно сжималось. Он понимал, как трудно парню давались последующие слова. Раньше их непростые отношения не способствовали созданию доверительной атмосферы, в которой Альберих мог бы раскрыться, не боясь навредить себе и окружающим. Теперь же Крепус изо всех сил старался сделать так, чтобы его мальчик чувствовал только комфорт и безопасность. - За что, мой милый? – спросил Крепус. Он искренне недоумевал, за что тот мог его благодарить, наоборот, он должен злиться или, хотя бы, быть недовольным, ведь их весёлая ночка, захватившая и добрую часть дня, ещё долго будет напоминать о себе малоприятными ощущениями во всём теле. - За то, что ты рядом со мной. - Не стоит за это благодарить. Правильная мысль наконец-то забрела в голову. Для Кэйи это далеко не только секс, это в высшей степени проявление его привязанности. Крепус на секунду упустил такую важную часть: не только он отдаёт любовь. - Нет, я правда так счастлив, что ты здесь. Ты всегда заботишься обо мне, прощаешь за все глупости, что я совершаю. Ты принял меня, и я чувствую, что не одинок, что, если ошибусь, ты поддержишь. Для меня это очень важно, важнее, чем может показаться. В глазах скопилась влажность. Старший Рагнвиндр снова и снова осознавал для себя, какую жесточайшую ошибку совершил, огородившись от него. Погрязнув в собственном чувстве вины - отвергал, вместо жизненно необходимой поддержки. Ему казалось, что он потерял слишком много, и продолжал терять всё больше по собственной вине. Но сейчас всё по-другому. Его Кэйа здесь, и он сделает что угодно ради его счастья. - Это тебе спасибо. Ты такой драгоценный, я всем сердцем тебя люблю. Он прижал его ближе, поцеловав в макушку, Кэйа от такого сразу повеселел. Немного поразмышляв в тишине, парень осмелился задать мучивший его с самого пробуждения вопрос: - Так… Мы теперь любовники? – со сверкающим любопытством заглянул он в глаза напротив. - Думаю, да. Если ты того пожелаешь. Кэйа незамедлительно дал положительный ответ. Ему не виделось такое даже в самых дерзких снах, для него вся эта сцена, где они после умопомрачительного секса голые лежат в обнимку – недостижимая прекрасная мечта. - Тогда, я могу называть тебя своим парнем? Крепус сухо сглотнул. - Я тебя больше чем в половину старше, милый, тебе не кажется, что данный статус мне не совсем подходит? Подумав ещё немного, Кэйа согласился называть Крепуса более солидно. Он посмеивался, обращаясь к нему как «мой мужчина» или «возлюбленный», убрав улыбку на слове «муж». Реальность была такова, что ни один статус не имел никакого значения. Альберих никогда не представит его так перед друзьями или коллегами. Они оба понимали, что никто не должен знать об их отношениях. - Скажи, я похож на твою покойную жену? – серьёзно спросил Кэйа. - Нет, совсем не похож, - честно отвечал Крепус. - Мне бы в голову не пришло вас сравнивать. Кэйа хотел спросить больше, узнать, за что он полюбил ту женщину и почему же полюбил его, почему не пытался вступить в отношения раньше, были ли у него мужчины до этого, но не стал. Он понимал, что это не лучшая тема для обсуждения - по крайней мере, не сейчас. Позавтракав принесённой Крепусом яичницей, они оставили постель остывать. Множество дел давно ожидало обоих. Крепусу предстояло провести тщательную ревизию в своём кабинете, чтобы найти и упорядочить всю документацию, что грабители так и не сумели забрать с собой, а Кэйа должен был посетить штаб ради решения слишком многих задач. Капитан утвердил ещё вчерашний доклад, ознакомился с предварительной мерой наказания, вынесенной преступникам, потом занялся собственными обязанностями, коих всегда было предостаточно. В конце рабочего дня он посетил кабинет действующего магистра и принёс извинения за произошедшее. Какими бы ужасными людьми ни были Похитители сокровищ, какие бы ужасные деяния они ни совершали, это Кэйа навлёк на свой дом беду. Глядя на себя из прошлого, опустошённого уходом Дилюка, раздираемого бесконечными сожалениями, а потому потерявшего всякое благоразумие, Альберих испытывал лишь разочарование. Он никогда не был один, есть много людей, которые связаны с ним и которые могут пострадать из-за него. Ему безумно жаль, что он не мог понять этого тогда. Джинн растерянно просила его не извиняться, она никогда бы не стала винить жертву в её несчастье, но Кэйа был непреклонен. «Прошу, будь к себе мягче», - уговаривала его девушка, однако Кэйа не имел привычки прислушиваться к её словам. Быть может, умей капитан принимать советы подруги, он бы смог избежать множество горестей, тихо подстерегающих его на жизненном пути. На извинениях магистру Альберих не остановился, он проследовал к дому Аделинды и от всего горячего сердца просил прощения у неё и её родни. Женщина разрыдалась, обнимая Кэйу так сильно, что на его больное тело нахлынула новая волна неприятных ощущений. Всё же, он чувствовал себя счастливым, будто священник в церкви отпустил ему грехи. С чистым сердцем он пошёл на винокурную «Рассвет», туда, где его возвращения с нетерпением ждали. - Я дома! – воскликнул парень, заходя за порог. В более позднее время, когда все важные дела были окончены, он всегда заставал мастера Крепуса в его любимом кожаном кресле, и этот плывущий в истоме приглушённых розовых оттенков весенний вечер не стал исключением. Крепус поднял взгляд на парня и тепло улыбнулся. - С возвращением. Затем его взгляд упал на прежнее место – на бело-жёлтый пергамент, лежавший в его руках. Кэйе не требовались размышления, чтобы понять, что это письмо, и что адресантом являлся младший Рагнвиндр. - Дилюк… - пробормотал Кэйа, бросаясь к мастеру. - Да, - подтвердил Крепус, протягивая лист бумаги. Парень нетерпеливо схватил письмо и принялся вчитываться в каждое написанное с неизменной аккуратностью и изяществом слово. В своём письме, а вернее сказать, краткой телеграмме, Дилюк сообщал, что с ним всё в порядке, и обещал приложить все силы для скорейшего возвращения в Мондштадт. Дойдя до конечной «Д.», Кэйа закрыл глаза, прижимая пергамент к груди, словно его содержимое могло просочиться внутрь и успокоить бурю. - Кэйа. Тихий голос дал прийти в себя. – Ты всё ещё любишь моего сына? И вновь ввергнул в пучину глубоких размышлений. Он долго думал. Нет, Кэйа знал ответ, но никак не мог облечь мысли в правильные слова. - Я стараюсь смириться, - наконец произнёс он. Крепус неслышно выдохнул, отводя взгляд. Ничто в нём не выдавало низменных чувств вроде ревности, и Кэйа мог только поражаться тем, насколько хорошо этот человек овладел контролем над собой. Сам же Крепус никогда не питал иллюзий на свой счёт, и каждое его решение было принято с обыкновенной ему осознанностью. Он уже знал ответ Кэйи. Давно знал, что был заменой, отличной заменой, но несравнимой с оригиналом. - Мне нужно время, хорошо? – продолжил парень. - Я не жду от тебя преданности или тем более любви, ты мне никогда и ничем не будешь обязан. - Может, и не ждёшь, но получишь, - серьёзно заявил Альберих. – И вовсе не потому, что я считаю это своей обязанностью за твою доброту. Просто я люблю тебя. Делай с этим, что хочешь, я от своего не отступлюсь. На этой уверенной ноте он провёл ладонью по бледной щеке, и закрепил свои слова долгим чувственным поцелуем. Крепус не сопротивлялся, внемля данной ему клятве. Все последующие дни, перерастающие в недели, а затем и в месяцы, старший Рагнвиндр учился принимать чувства своего нового любовника. Сложные, многогранные, острые, как лезвие клинка, но живые и искренние. Казалось, что Кэйа обрёл рядом с ним настоящее счастье, и его вовсе не волновала ни большая разница в возрасте, ни то, что окружающие воспринимали их отношения исключительно как отношения отца и сына. Парень никогда не пытался никому сообщать об обратном, ему не впервой хранить страшную тайну. Лишь на праздниках и вечеринках, на которые съезжались высшие слои общества, он проявлял больше несдержанности. Если к Крепусу осмеливалась подойти знатная дама с очевидным намерением пофлиртовать, Кэйа находил самые изобретательные способы выудить господина Рагнвиндра из беседы. Иногда это были некие «проблемы с поданными напитками», иногда у капитана кавалерии возникали срочные дела к винному мастеру, но все его уловки всегда заканчивались жаркими ревностными поцелуями за плотными занавесами балкона. Когда дама была особенно настойчива, Кэйа мог забраться к нему в штаны и сделать самый сногсшибательный минет, или даже беззастенчиво тереться о промежность задницей, чтобы у Крепуса не оставалось иного выбора, кроме как оттрахать его в ближайшей незанятой комнате. Альберих ненавидел все эти напомаженные лица и взгляды, полные корысти, и просто обожал ловить острые ощущения, и как же они со старшим Рагнвиндром были в этом похожи! Естественно, Крепус не желал, чтобы его любимый мучился от ревности, говоря на чистоту, ни одна даже самая прелестная барышня не могла сравниться с молодым знойным красавцем, что всегда с удовольствием готов принять его член, однако задорная мальчишескость, проснувшаяся внутри Крепуса, порой брала верх, и он нарочно проявлял к даме повышенное внимание. Это, несомненно, было ужасно с его стороны, но надутые губки Кэйи и влажный жар его тугой дырки стоили имени добропорядочного джентльмена. Касаясь поклонников Кэйи, то их становилось только больше, что было прямо противоположно заинтересованности Альбериха в них. Крепус же, наоборот, испытывал целую гамму негативных эмоций каждый раз, как получал письмо с просьбой о знакомстве чьей-то дочери с его младшим сыном. Кэйа расцветал, точно прекрасный цветок, становился сильнее и красивее, его высокое звание в Ордене сулило большие перспективы, и люди тянулись к нему, как подсолнухи к лучам солнечного света. Крепусу хотелось спрятать его от чужих взглядов, объявить всем и каждому, что он принадлежит ему телом и душой, и этих желаний мужчина боялся сильнее всего на свете. Не смотря на все трудности, они не останавливались. Они проводили каждую свободную минуту вместе: вечерние будни - за бокалом вина, обсуждая прошедший день, а в выходные отправляясь в городской особняк, чтобы не вылезать из постели, наслаждаясь друг другом в полной мере. Крепус за всю свою жизнь не испытывал такой жгучей страсти, Кэйа же был неумолим в ней, полностью отдаваясь пылающей молодости и любви. Это было самое счастливое время для них обоих, которое, казалось, могло длиться вечно. Но всё в мире вечно, пока не заканчивается.

***

Целых три года Дилюк путешествовал по свету в поисках справедливости и самого себя. Три года ему понадобилось, чтобы выплеснуть всю ненависть из сердца и стать новым человеком. Он хлебал не мало горя, испытывал муки одиночества, разочаровывался снова и снова, пока не стал, подобно его верному мечу, закалённым в сотнях тяжёлых схватках, холодным и безжалостным к любому злу. Он не знал наверняка, нашёл ли ответы на все вопросы и почему решил остановиться сейчас, только где-то глубоко в душе он слышал голос, что звал его домой. Дилюк всё чаще мучился от тоски. Он скучал по родному городу с его праздными торговыми улочками, дуновению ветра, несущего сладкий запах спелого винограда, он скучал по отцу, а ещё он скучал по Кэйе. Последний оставался в Мондштадте, как выяснил Дилюк. Он много раз порывался адресовать письмо именно ему, но так и не осмелился. Скомканной бумагой с нечётко выведенными линиями от пера всегда занималось пламя свечи. Слишком тяжело передать всё сожаление через написанные слова, не имея возможности узнать ответ на них, поэтому младший Рагнвиндр сделал вывод, что дома его ждут дела не менее серьёзные, чем на чужбине. Он стоял на высокой скале и всматривался вдаль. Странное чувство: за столько лет ничего не изменилось – всё та же красная крыша и раскидистые виноградные ряды, однако место, что взрастило и воспитало его, теперь будто его отвергало. Мысль глупая и нестоящая размышлений – решил Дилюк и отправился по резкому склону вниз. Работники винокурни мутными силуэтами виднелись где-то на дальних полях, так что молодой господин прошёл к особняку незамеченным. В воздухе витала сладость спелых ягодных гроздей. Дилюк задумался, всегда ли запах был таким нестерпимо приторным? Чтобы быстрее скрыться от него, парень поспешил зайти внутрь дома. Осторожно открыв тяжёлые двети, Дилюк обнаружил отсутствие какого-либо персонала. Его отец мог отпустить горничных раньше, но странность заключалась в том, что обычно в это время дня работа в доме кипела, впрочем, молодой мастер не стал зацикливаться на этом, придумав тысячи причин, почему сегодняшний день был исключением. Парень оставил свои немногочисленные вещи у входа, сделал шаг и сразу же остановился. Он много раз представлял, как пройдёт его встреча с отцом, думал о том, будет ли в его взгляде радость или же его пронзит разочарование. Что о нём думал отец теперь, когда он поддался гневу и ушёл, бросив рыцарство и даже семейный бизнес? Дилюк боялся. Он подвёл его. Сможет ли он теперь заслужить его доверие? Набравшись смелости, Дилюк направился в отцовский кабинет, надеясь застигнуть мужчину там. Младший Рагнвиндр уже преодолел лестницу и двигался по коридору, когда острый слух уловил странные звуки. Сдавленные и тихие, больше похожие на… «…стоны? – неуверенно заключил парень. Он прислушался. В пустом особняке расслышать было куда проще, и это действительно были стоны удовольствия, и исходили они точно из кабинета отца. Дилюк окаменел, узнавая в чьём-то мужском голосе знакомые нотки. Голос, что он знал с детства, что менялся с возрастом, как и его собственный, но оставался самым любимым и родным. Ноги шли без ведома хозяина, направляя того к неизбежному. Дверь кабинета была не заперта, открывая представленную бессовестную сцену. Дилюк стоял в полном оцепенении, не имея сил вымолвить и слова. Сидя на большом столе, обхвативший ногами широкую талию, положивший голову на чужое плечо и совершенно потерянный в муках удовольствия, стонал Кэйа. Между пальцев он перебирал растрёпанные алые пряди – почти такие же, как у Дилюка. Крепус был повёрнут к нему спиной, слишком занятый горячим телом напротив, чтобы заметить его присутствие. - … Кэйа издал очередной протяжный стон и, наконец, открыл глаза. За долю секунды томный рассеянный взгляд превратился во взгляд, полный неописуемого ужаса. Парень с силой сжал в руке алые пряди, заставляя мужчину повернуть голову в сторону. «Не угадал» - подумал в этот момент Дилюк. Не радость и не разочарование. Стыд – вот, с чем его встретил отец. - Дилюк… - слабо шевеля губами промолвил мужчина. - Прежде чем называть моё имя, имей совесть вытащить член из моего младшего брата, отец! Дилюк закричал с такой ненавистью, какую думал, уже не способен испытать. В глазах заблестели слёзы, а к горлу подкатила вязкая горькость. Отвратительно. Отвратительно. В голове не оставалось места для других мыслей. Это было просто отвратительно. Он резким движением развернулся, бросаясь прочь. Ему казалось, что он не выдержит, что это не слёзы текут по щекам, а сами глаза расплавились от увиденного, что его в буквальном смысле вывернет наизнанку. Хотелось упасть на землю и сгинуть. Выбежав на улицу, его тут же стошнило. Голова стала словно набитая ватой, а мерзкий приторный запах не делал лучше. - Сынок, прошу, позволь объясниться… Голос его отца звучал странно успокаивающе. Дилюк обнаружил в себе лишённое любой логики желание прижаться к нему, словно малое дитя, и рыдать, заменяя слезами слова отчаянья. Словно не отец был тем, кто нёс это отчаяние, чтобы взвалить его на плечи родного сына. - Я пока поживу в отеле Гёте. Мне нужно всё обдумать и принять… решение. До тех пор не попадайтесь на мои глаза, - процедил младший Рагнвиндр. Он честно удивился, что может выдавать что-то помимо проклятий и жалких всхлипов. Забрав вещи, оставленные у порога, шаткой походкой Дилюк ушёл в город. Крепус не смел препятствовал ему. Он смотрел на удаляющуюся фигуру, пока она окончательно ни скрылась из вида. Кэйа бросился в его объятья сразу же, как Крепус вернулся. - Что он сказал? Мастер не сразу сообразил, что ему был задан вопрос. В голове было слишком пусто, и эта пустота отражалась в его отрешённом взгляде. - Сказал, что поживёт в городе. Альберих усилил объятья. - Хорошо. Ему нужно время, чтобы принять это. - Да…

***

Неделя прошла за мучительными раздумьями. За это время одиночество стало для Крепуса желанным, но недосягаемым, потому как Кэйа, наоборот, искал его компании чуть ли ни круглосуточно. Парень успевал в перерывах от работы забегать домой или в таверну, в зависимости от того, где находился Крепус, чтобы прижаться к нему или хотя бы подержать украдкой за руку. Старший Рагнвиндр не мог ему отказать. Аделинда узнала о возвращении мастера Дилюка практически сразу. Женщина почти никогда не высказывала своего мнения, и для Крепуса оставалось загадкой, знала ли она о его особенных отношениях с Кэйей, но её осторожный и часто обеспокоенный взгляд говорил о многом. В один из немногих случаев её тревоги по поводу семейных дел она сказала господину: - Мастер Крепус, я очень рада, что Вы и мастер Кэйа так сблизились, но не кажется ли Вам, что молодой мастер стал слишком привязан к Вам? Я наблюдала подобное у него с мастером Дилюком, а когда произошёл разлад… Вы сами знаете, к чему это привело. Тогда Крепус уверил старшую горничную, что держит ситуацию под контролем, однако её слова засели где-то очень глубоко. Кэйа на самом деле будто зациклился. Он практически отказался от каких-либо социальных связей - кроме, разве что, исключительно деловых, у него не было своих собственных друзей – только те немногие, что продолжали общаться с ним после ухода Дилюка. Молодой парень предпочитал проводить досуг со своим далеко не молодым любовником. Кэйа и раньше был не особо общителен с остальными, и не отходил от Дилюка, ну а теперь всё повторялось. Крепус лгал Аделинде, причём преднамеренно. Он никогда не держал ситуацию под контролем. Вся эта ситуация априори не была подконтрольна. Через неделю после разговора с сыном, Крепус получил письмо. Оно было написано всё с той же аристократической сдержанностью и уважением, но имело сухое и краткое содержание. Дилюк назначил ему встречу в отеле, где проживал на данный момент. Судя по всему, тот обдумал произошедшее и был готов провести с отцом беседу. Крепус, напротив, пребывал в таком замешательстве, что не был уверен, что сможет объясниться, не вызвав праведного гнева сына. Мужчина скрыл факт запланированной встречи от Кэйи. Парень не отпустил бы его в одиночку, а Крепус чувствовал, что разговор должен состояться только между ним и Дилюком. Собрав крохи смелости, и проследив, чтобы Кэйа ни о чём не догадался, мастер Крепус отправился в отель Гёте. Он поднялся на самый верхний этаж, постучал в дверь с нужным номером, после чего услышал короткое «входите». Комната отеля не блистала изысками; хоть Дилюк и мог позволить себе большее, в ней было лишь самое необходимое. Парень стоял возле окна и смотрел на город, но немедленно перевёл взгляд на гостя, когда последний открыл дверь. - Здравствуй, отец. Вижу, ты окончательно излечился от проклятья Глаза порчи и пребываешь в добром здравии. Я рад. Речь молодого мужчины сильно изменилась. Он был серьёзен, будто никогда и не бывало иначе. Он в целом очень переменился, стал шире в плечах, его волосы теперь собраны в низкий хвост, а одежда тёмная и строгая. Но дело было даже не во внешности. Глаза. В них больше не было блеска. - Дилюк, я знаю, что он у тебя. Прошу, не используй Глаз порчи. Последствия могут стать необратимы, я убедился в этом на собственном опыте. Я хотел быть способным защитить семью, желал силы, и почти позволил этой силе забрать мою жизнь, но ты молод и силён, тебе не нужны никакие дьявольские изобретения Фатуи. - Твои слова верны, отец, - таким же ровным голосом отвечал Дилюк. – Эта вещь и впрямь опасна для обычного человека. Но я позвал тебя не за тем, чтобы ты давал мне советы. Тяжело выдохнув, Крепус понимающе кивнул. Когда-то он был тем, кого Дилюк слушал беспрекословно, сейчас же парень был в своём священном праве самостоятельно принимать решения. - Ты позволишь мне объясниться? - Нет, - как ножом отрезал его сын. – Это лишнее. Лучше позволь мне высказаться. Крепус снова кивнул, и Дилюк продолжил: - Я не хочу браться осуждать вас - ни Кэйу, ни тебя. Я делал это раньше; никому легче не стало. Отец, ты всегда был тем, на кого я равнялся и уважал больше всех на свете. Ты был моим идеалом. Раньше мне было трудно представить тебя кем-то иным, но сейчас я знаю, что идеальных людей не существует, и ты далёк от идеала, как Селестия от Тейвата. Но я люблю тебя, отец, несмотря ни на что. - Я люблю тебя тоже, сын, - дрожащим голосом сказал мужчина. – И я всегда буду гордиться тобой. Дилюк прикрыл глаза, делая паузу. Слова отца всегда будут вызывать в нём бурю эмоций. - А ещё я люблю Кэйу. Не как названного брата. Я люблю его как мужчина может любить другого мужчину. Думаю, ты понимаешь меня. Признание сына не стало неожиданностью, но стало неподъёмным камнем, упавшем на сердце. Дилюк продолжал, глядя отцу в глаза: - Ты совершил немыслимое, отец. Я не хочу знать, как давно у тебя возникли эти помыслы, но ты должен был осознавать, с кем ты совершаешь грех. Он ведь вместе со мной рос у тебя на глазах. У меня не находится слов, чтобы описать… - парень прервался, гася огонь внутри. - Ты знал, что делаешь и с кем. - Знал… - прошептал Крепус, опуская голову, не выдерживая яркого алого света. – Я полюбил его неподобающей любовью и не смог остановиться. - Я так жалею, что не сознался тебе в своих чувствах к Кэйе ещё тогда. Боялся, что ты, отец, разочаруешься во мне. Всё больше убеждаюсь, каким я был идиотом. - Мне очень жаль, сын. Он прекрасно понимал, каким ужасным он был отцом. Все свои амбиции он перекладывал на сына, убеждая себя, что мальчик хочет того же самого. Он не оставил Дилюку иного выбора, кроме как следовать отцовским наказам, и даже не оставил ему места для проявления собственных желаний. - Я долго думал над всем этим и решил, что не могу оставить всё как есть. Я не собираюсь отдавать Кэйу ни тебе, ни кому бы то ни было, и буду за него бороться. Вы – не пара. Ты годишься ему в отцы, чёрт! Ты и должен был стать ему отцом! Поверить не могу, что мне приходится разъяснять такие простые вещи! Он развернулся обратно к окну, упираясь руками в подоконник. Дилюк ненавидел терять контроль, с того самого дня три года назад он зарёкся держать разум холодным. - На данный момент я вижу только одно решение. Крепус терпеливо ждал, когда сын соберётся с силами озвучить его. Долгая пауза могла значить только то, что оно не далось парню легко. - Ты должен уехать. Навсегда. - Что? - Уезжай, отец, у тебя достаточно моры открыть бизнес в другой стране. Найди себе кого-то по твоему возрасту и живи счастливо. Подальше от Кэйи. Фалды чёрного камзола качнулись. Дилюк выпрямился, продолжая смотреть в окно. - Я верю, что ты поступишь правильно, дорогой отец.

***

Однажды, вернувшись со службы, Кэйа обнаружил своего любимого одиноко смотрящим в пустой камин. Он поприветствовал мужчину, но тот продолжал смотреть в пустоту камина. - Крепус, что произошло, пока меня не было? – пытался расспросить молчаливого мастера капитан. - Ничего. Я просто задумался. - Эй, - парень прижался к нему, стараясь отдать своё тепло. – Я люблю тебя. Рагнвиндр слабо погладил его по спине, но ничего не ответил. С того вечера всё пошло наперекосяк. Крепус отстранялся. Когда Дилюк застукал их, они оба были напуганы и сбиты с толка, но именно этот вечер стал началом разлада. Сначала Крепус отказывался от близости, потом начал утомлять себя работой, а дальше он просто перестал с ним разговаривать. Односложные ответы на простые вопросы – максимум, что получал Альберих. Мастер вернулся к состоянию, какое было у него три года назад – болезненному, скрытному и вечно обеспокоенному. Кэйе было тошно от этого. Он не выносил спать на огромной кровати совершенно один, не выносил возникшей вокруг него тишины, и весенние грозы по-прежнему пугали его, напоминая о слабости и покинутости. Утром, спустившись вниз после очередных бессонных бдений, в его руки попало письмо, переданное Аделиндой. Без сомнений, письмо написал Дилюк. Кэйа вскрыл конверт и прочитал содержимое.

Жду тебя сегодня после полудня в твоём любимом месте.

Д.

Альберих ждал этой встречи. Он подозревал, что Крепус без его ведома говорил с Дилюком, и этот самый разговор и послужил его отдалению, поэтому сам подумывал, не смотря на запрет, наведаться к младшему Рагнвиндру. Преодолевая пышные кусты винограда, капитан оказался на зелёной поляне. Между садами фей, в солнечных бликах и нежных порывах ветра сидел парень, который когда-то стал Кэйе первым настоящим другом, а затем и первой настоящей любовью. Дилюк рассматривал что-то сверкающее в руках, а затем повернул голову в сторону приближающихся шагов. Они встретили друг друга улыбками, но ни одна не коснулась их глаз. - Привет, капитан кавалерии Кэйа, - приветствовал Дилюк. - Здравствуй, мастер Дилюк. Он незлобиво хмыкнул, садясь на мягкую траву и подзывая Кэйу присоединиться к нему. - Что это у тебя в руках? – поинтересовался Альберих. - Ракушки, - Дилюк раскрыл ладонь. – Помнишь, раньше мы любили собирать такие. - Конечно, помню. Мы тогда много чего в дом тащили. Аделинда ругалась, выгребая весь этот мусор из-под кровати. Дилюк тихо хихикнул. - Для нас этот мусор был настоящим сокровищем. Было грустно, когда его выкидывали. Но мы всегда могли найти ещё. Вместе. Он заглянул в не скрытый повязкой голубой глаз, и от этого Кэйа вздрогнул. - Ты изменился, Кэйа. - А ты, в отличии от меня, – нет, - капитан решил вставить и своё мнение. - Что, совсем? - Совсем. Я тебя на полголовы выше. И сиськи у меня больше. Они оба рассмеялись. На долю секунды показалось, что не было всех этих лет разлуки, не было шрама на правом глазу и не было разбитого сердца. - Разве что… - не знамо зачем продолжил Кэйа. - Что? - Глаза выдают, что ты больше не мальчик, а мужчина. Рубиновый свет в них потух, остались лишь алеющие угольки. Такие глаза бывают только у взрослых людей. - Кстати, - Альберих потянулся к карману и достал оттуда красную стекляшку. – Это твоё, забирай. Дилюк взял пиро Глаз бога в руки. Он давно не испытывал такого облегчения, словно цепь, щемящая грудь, разорвалась. - Я знал, что ты хранил его для меня. Каждую ночь перед сном я чувствовал твоё дыхание на своих губах. Это помогало мне двигаться дальше. Румянец покрыл смуглые щёки. Дилюк чувствовал, как он целовал огненный шарик перед сном и желал ему добрых снов. Кто же знал, что данный артефакт был неплохим тактильным проводником? - Я люблю тебя, Кэйа. И то, что ты выбрал отца лишь означает, что ты любишь меня. От такого заключения Альберих взбрыкнул. - Что за глупости? Может, первое время я пытался найти в нём замену, но это уже давно не так. Я люблю Крепуса, потому что он принял меня и полюбил. Прости, Дилюк, я уже смирился. Просто прими тот факт, что я и твой отец теперь вместе. - Никогда не приму. Это отвратительно. Кэйа вскочил на ноги, бросая косой взгляд на разлучника. - Любовь не может быть отвратительной. И с этим удалился. Всё неправильно, ужасно неправильно! – думал Кэйа на обратной дороге. Почему всё сложилось именно так? Дилюк не должен был их застукать, не должен был признаваться ему в чувствах, Крепус не должен был отстраняться, но это происходило. Зайдя в дом, Кэйу встретил старший Рагнвиндр. Он выглядел измученным и уставшим, и движения его были, скорее, нервными, чем быстрыми. Мужчина подошёл к нему ближе. - Кэйа, нам надо поговорить. Альберих ощущал подступающую тревогу кончиками пальцев, однако дал шанс чему-то хорошему случиться. Возможно, Крепус осознал, что был не прав, снова отстраняясь и отталкивая его. - Идём в спальню, - сказал мастер. Этому предложению Кэйа обрадовался. Он так скучал по его прикосновениям и трепету! Но войдя в комнату Альбериха ждало разочарование. Рагнвиндр сел на край кровати и усадил Кэйу рядом. - Нам нужно… покончить со всем этим, - выдавил он из себя, боясь посмотреть на испуганно дрожащую маленькую звёздочку. - Не говори так! – вскрикнул Кэйа. – Ты что, не знал, что Дилюк вернётся и будет недоволен?! - Знал. - Ты давал мне обещание! Ты обещал не отрекаться от меня! - Я обещал защищать тебя. Я должен защитить тебя от себя. - Что ты несёшь?! - Кэйа не выдержал, хватая мужчину за плечи. – Смотри на меня! Я люблю тебя! Из глаз Крепуса катились горькие слёзы. - Я причиню тебе только боль, Кэйа. Ты должен развлекаться с друзьями, а не торчать в постели со стариком. Ты должен выйти замуж, обзавестись семьёй! А что могу предложить тебе я? Я ведь даже не могу сводить тебя на свидание. Ничто, ни единое слово, сказанное Крепусом, не имело для Кэйи смысла. Его любовник обрекал их на страдания, закрывая все выходы. - По-твоему, я настолько глуп? Я знал, что мне придётся держать наши отношения в секрете. Я согласен на это! Мне не нужно выходить замуж и мне не нужны свидания! Ты – моя семья! - Кэйа пытался переубедить его, наставить на верный путь. - Я сделаю так, как будет лучше для всех… - но Крепус оставался непреклонным. Кэйа кричал и плакал, отчаянно бил мужчину в грудь. Крепус, прижимая его к себе, сквозь слёзы вторил «прости». «Я верю, что ты поступишь правильно, дорогой отец» - звучал в голове голос сына. Постепенно буйное тело обмякло в руках. Парень, разбитый безутешными рыданиями, заснул и проснулся только к вечеру. Он открыл глаза и обнаружил поодаль от кровати Аделинду, смачивавшею в воде небольшое полотенце. - Где… где мастер Крепус? – прохрипел он. - Тише, мастер Кэйа, не вставайте. Вы так нервничали, что довели себя до лихорадки. А господин отправился за доктором, не переживайте за него. Альберих в последний раз оглядел комнату, а потом почувствовал приятный холод на обжигающе горячем лбу. Глаза сомкнулись сами собой, и он вновь очутился в царстве снов. Окончательно Кэйа проснулся только утром. Голова грозилась расколоться пополам, веки опухли от слёз, и всё же он чувствовал себя лучше, по крайней мере, физически. Рядом с ним никого не было, так что он, в первую очередь, отправился в офис Крепуса на его поиски. В пустом кабинете он обнаружил только чистую поверхность бакелитового стола, без единого намёка на обычные стопки документов. На Кэйу накатило ужасное предчувствие. Он рванул вниз, чтобы разыскать хоть кого-нибудь, кто бы мог ему помочь с поисками мастера. Альберих вышел на лестницу. Из парадной на него глядели две пары глаз - зелёные и рубиновые. - Аделинда, Дилюк, что здесь происходит? – хрипло вопрошал он. Дилюк вышел вперёд и протянул ему письмо. Кэйа нерешительно взял его, трясущимися руками распаковал конверт и, сфокусировав мутный взгляд, прочитал:

Больше всего на этом свете я хочу, чтобы ты и Дилюк были счастливы, и я точно знаю, что вы сделаете друг друга счастливыми.

Прости меня и прощай.

К.Р.

Криво выведенные буквы начали размываться в больших солёных каплях. Кэйа потерял равновесие и рухнул на колени. Он рыдал так, что слёз не осталось, а голос потерялся где-то в пустоте разорванной в клочья души. Дилюк подскочил к нему и заключил к крепкие объятья. - Так будет лучше. В глубине души ты понимаешь, что так будет лучше. И в этих тёплых объятьях, закутанный в ярчайший красный, он понимал, как безумно и безнадёжно был одинок.