Волк в оленьей шкуре

      Шумно.       Ветер скулит высоко и жалко, подвывая где-то над головой, он хватается за тяжелые кудри в слабых попытках запрокинуть опущенную голову человека. Он осыпает испачканную кожу влажными, липкими листьями, колет ее сухими сосновыми иголками и промораживает рассветной прохладой, пробираясь под ребра да в самое нутро. Он будит. И делает это крайне навязчиво.       Холодно.       Уилл морщится и зарывается носом глубже в сырой мох, сладко благоухающий разложением осенней почвы. По хребту его пробегается мерзлая дрожь и он ежится, подтягивая колени к груди. Где-то высоко над ним изящным гоготом разражается фазан, перелетая с ветки на ветку - на бледное тело, окаймленное буро-зеленым одеялом лесного ковра опадает древесная труха.       Страшно.       Принудительно вытянутое из теплого забвения сознание, аки брошенная в воду кошка без всякого предупреждения вонзает когти в человеческий дух - Уилл резко открывает глаза, вспоминая. Крупная улитка, ползущая меж его бровей, чуть втягивается в панцирь, почувствовав трепыхание ресниц. В поясницу упирается что-то пушистое и теплое, а нога, судя по щекочущим ощущениям, утыкается в муравейник. Сдержав порыв отскочить как можно дальше, отряхнуться брезгливо и яростно, как пес, скинув с себя всех нежеланных обитателей балтиморской флоры, Уилл с сухим стоном упирается в мягкую землю и медленно, осторожно встает. Улитка отваливается с его лица, пару жучков в перемешку с ветками высыпаются из волос, а Макс громко зевает, тыкаясь в спину хозяина носом. Ноги гудят, в лодыжках и стопах стреляет острая боль, опять ноет челюсть и, кажется, ушиблено плечо. Все тело забито ватой, кровь вязкая, словно патока, а в висках набатом стучит давление.       Ну и ночка.       Механическим движением потрепав сонного пса по холке, Уилл разминает затекшие мышцы и устало опирается о колючий ствол дерева. В мхе под ним отпечатался след его тела. Как долго он спал тут? Опять голый. Не простыть бы. Раз Макс здесь, значит он недалёко от дома - оглядевшись да пожмурившись на холодное, бледное солнце, Уилл отталкивается от дерева и, хромая, направляется в глубь леса.       - Уилл.       С трудом оторвав взгляд от тела молодого мужчины в ванне со вскрытой грудной клеткой, специальный агент Грэм тяжело смотрит на Джека. Дело Чесапикского Потрошителя дается ему тяжелее с каждым новым убийством. Этот случай же и вовсе не связан с серийным убийцей, как бы Кроуфорд не настаивал на обратном. Уиллу тяжело воображать. В голове кипит раскаленный бульон мыслей, тело все еще ноет от ночных приключений, а ощущение горячего сердца жертвы, которое он пытался запустить прямым массажем через лоно еще не остывшего тела, все еще жжет ладонь.       - Что?       - Тебе нужно помыться.       Уилл вскидывает брови, совершенно застанный врасплох таким комментарием. Только что они спорили по поводу того, может или нет являться этот труп одной из жертв Чесапикского Потрошителя, а теперь Джек говорит ему помыться? Сюрреализм происходящего заставляет Грэма судорожно усмехнуться и, отвернувшись, коротко понюхать себя. Нос не улавливает ничего зловонного. Или он уже настолько привык к запаху почвы, собственной крови и собачьего дерьма?       Брайан посмеивается где-то сзади, тихо комментируя, что, вообще-то, так и должен пахнуть настоящий мужчина. Уилл отстранено думает, почему он услышал этот совет от Джека, а не от того, кто способен его учуять еще далеко за порогом собственного дома.       - Доктор Лектер, я воняю?       Ганнибал моргает на прямой, странный вопрос и невозмутимо отпивает вино из своего прозрачного бокала - Уилл прибито прикрывает глаза, уже пожалев о своем вопросе, и уныло откидывается на мягком кресле.       - Это как-то относится к твоему новому делу, Уилл?       Уилл чуть морщится, потирая щетину, и качает головой. Он все еще не уверен, стоит ли ему говорить своему не-психиатру о том, что каждый месяц он ходит во сне и просыпается хрен знает где, неизменно под бдительным вниманием сопровождающих его собак. Это вполне может относиться к делу. Например в том плане, что Грэм сходит с ума и уже не в силах беспристрастно расследовать убийства, не чувствуя при виде каждой новой жертвы вкус крови во рту и учащающееся сердцебиение.       - Я не чувствую… Своего запаха. Джек сегодня сказал, что я воняю. Хотя я принимал душ с утра. Так что вы мне скажите - вы ведь часто нюхаете меня.       Ганнибал мимолетно улыбается на последних словах Грэма, отставляя бокал. Он подается вперед, упираясь локтями в колени, и Уилл с трудом сдерживает позыв вжаться в кресло, чтобы вернуть то неуловимое расстояние, что разделяет их каждый раз, несмотря на пугающую близость мышления.       - Твой запах своеобразен, Уилл. Но ты не воняешь.       “Видимо, только для вас” - короткая мысль Уилла снова заставляет его отвести глаза. Каждый раз ему кажется, что доктор Лектер слышит его мысли так ясно, словно они транслируются на его лице. В понимании его темных, хищных глаз и в призрачных полу-улыбках читается снисходительное любопытство к каждому слову Грэма - и это раздражает настолько же, насколько и завораживает.       - Ты не чувствуешь запахов?       Отрицательно покачав головой, Уилл втягивает носом воздух, словно пытаясь убедить самого себя. Нет, запахи он чувствует хорошо. Возможно, даже слишком хорошо. Он чует аромат мяса откуда-то из-за стен - видимо, Ганнибал готовил до его прихода. Он чует свежесть рубашки доктора и его терпкий аромат духов. Он чует запах земли на своих ботинках и тяжелый вкус крови, оставшийся где-то в порах его кожи. После подобных вчерашней бессонной ночи его обоняние всегда обостряется - интересно, таким ли именно обладает Ганнибал всегда.       - Нет. Только своего. Я не пахну ничем.       - Свой одеколон после бритья ты тоже не чувствуешь, Уилл?       Теперь уже они обмениваются легкими улыбками вдвоем. Грэм не уверен, но после всех комментариев доктора Лектера насчет его одеколона, он наносит его уже чисто из принципа. Взгляд Ганнибала внимательный, цепкий, и Уилл практически чувствует его прикосновение к себе. Он ненавидит смотреть в глаза людям. Возможно, добрая лазурь Аланы и темная острота Ганнибала единственные исключения в его привычке.       - Твое обоняние куда сильнее, чем ты себя уверяешь, Уилл. Сосредоточься. Прислушайся к запахам. К себе.       Уилл недоверчиво щурится, но глаза послушно прикрывает, концентрируясь. Голос Ганнибала окутывает его теплыми, опасными кольцами змея, могущего задушить также легко, как и защитить от всего мира. Ему хочется сбежать от этого голоса, отрешиться, хочется раствориться в нем и сделать своим.       - Что ты чувствуешь?       Грэм снова тихо втягивает воздух носом - тончайшие элементы цитруса раздражают пазухи, смешиваясь с приторной ванилью и щекочущей корицей. Это не парфюм Ганнибала. Это…       - Алана.       Уиллу кажется, что в кратком вздохе доктора Лектера он слышит недовольство.       - Верно. Ты пахнешь Аланой Блум, Уилл. Могу предположить, что она прикасалась к твоему воротнику на прощание. Что еще ты чувствуешь?       Мужчина снова хмурится, прислушиваясь. Жирный запах жареной картошки, съеденной в полдень в отделе, медицинская, спиртовая стерильность перчаток криминалистов, гнилостный запашок брошенной тем вечером в его ботинок мыши, притащенной Элли. Не то. Раздраженно морщась, Уилл потирает подбородок и, на мгновение замерев, проводит пальцами под носом. Вот оно - горькие кофейные зерна и мускус.       - Джек.       Ганнибал щурится, вглядываясь в сосредоточенное лицо профайлера ФБР, все ходящего вокруг да около. Он терпеливо ждет, медленно выдавливая ощущения Уилла наружу.       - Я… Передавал его пальто Брайану. Как это возможно? Я потом держал в руках столько всего, запах должен был…       - Это возможно, Уилл. Но сконцентрируйся. Это все еще не твой запах.       Грэм сомневается, это все странно, но желание довериться ласковому голосу сильней - и с трудом, но он расслабляется в кресле, позволяя сложным соцветиям ароматов окутать его с ног до головы. Вон они, словно бестелесные змеи скользят у икр, оглаживают шею, гуляют в волосах. Пугающее, звериное ощущение. Уилл не уверен, что хочет погружаться в него - он знает, что спустя пару дней его чутье вернется в норму и окружающий мир снова начнет вонять, как индустриальные отходы.       - Ничего. Я ничем не пахну.       Судя по тихому скрипу кожаного кресла, Ганнибал встал. Это заставляет сцепить веки еще сильнее - но слепота не спасает. Теперь, сосредоточенный и прислушивающийся, он чует и его. Кардамон, сухое вино, сандал, уд и…       - Кровь. Вы пахнете кровью, доктор Лектер. Я тоже ей пахну.       Когда Уилл открывает глаза, он встречается с внимательным, ничего не выражающим взглядом Ганнибала, стоящего подле его кресла. На удивление, сердце его не колотится, давление не начинает стучать в висках и даже худая, рогатая фигура не вырастает ужасающей тенью за спиной доктора. Покой в нем от этого простого осознания разливается теплыми волнами. Как волк, почуявший другого хищника и признавший в нем собрата, доверчиво поворачивающийся спиной, так и Уилл отворачивается в сторону от вкрадчивых глаз, оголяя горло.       - Молодец, Уилл, - тихо, бесцветно хвалит его Ганнибал, и Грэму хочется завилять хвостом, которого у него никогда не было.       Этим вечером, закупаясь продуктами в недалеком, придорожном супермаркете, Уилл Грэм надолго останавливается в отделе для животных. Его не интересует собачий корм, которым травить своих псов он точно не собирается, не интересуют цветастые костюмчики и пластиковые игрушки. Нет, его интересует секция с поводками для крупных пород. В конце концов, он забрасывает в корзину плотный, крепкий ремень с внутренними зубцами, предназначенный не позволять собакам рваться из рук. Остается лишь надеяться, что этот ошейник не позволит его ногам вырваться из кровати.