Волк в оленьей шкуре

      Уилл валяется в больнице долго. Намного дольше, чем сам того ожидает - он успел привыкнуть к нестандартной, пугающей скорости собственного восстановления после различных травм, которая, после произошедшего с Гидеоном, будто бы вернулась в свое прежнее русло. И теперь все болит и вовсе не стремится заживать, как на собаке. Он скучает, перечитывая старые газеты и погружаясь в собственное воображение так глубоко, что порой теряет всякий счёт времени, а когда врачи наконец позволяют вставать, он начинает таскаться неприкаянным призраком по коридорам, шугаясь людей, по несколько раз на дню навещая дряхлый, гудящий автомат с кофе в главном холле. Он много думает. И мысли не спасают, приковывая его лишь сильнее к дрянной, лживой реальности, по осколкам возвращая воспоминания о том кровавом вечере и подкидывая разуму лишь новые, жестокие вопросы.       У него нет на них ответов. Пока что.       Впрочем, и в больнице находятся свои радости - его посетители не ограничиваются на строго отрешенном Кроуфорде и жалостливо доброй докторе Блум. К нему часто заходит Эбигейл, его дорогая Эбигейл, она таскает ему пончики и конфеты, которые Уилл благодарно ест, а после мучается болью в животе. Она болтает с ним о рыбалке и его собаках, обещая присмотреть, если вдруг Алана им надоест. Она вытягивает его из пучины депрессивного отчаяния своим столько раз едва не погасшим светом. Но она не приходит одна. Как любое солнце, она влечет следом ночь - Ганнибала.       Его не сразу пускают, Джек кропотлив и придирчив, и свидетелю убийства он позволяет видеться с самим убийцей только после того, как Уилл искренне убеждает Кроуфорда в том, что рассказал все, что мог рассказать, основываясь на своей несовершенной, правильнее сказать ничтожной памяти о том вечере, когда он расправился с Гидеоном. И доктор Лектер вскоре начинает приходить вместе с Эбигейл, неизменно оставляя на тумбе “нормальную” еду в пластиковых ланч-боксах, и после всегда сидит в отдаленном кресле и читает книгу, практически не разговаривая с Уиллом. Нет, он, конечно, самонадеянно пытается каждый раз завести разговор и снова залезть в воспаленные мозги профайлера - но Грэм всякий раз отрезает его попытки, уходя в себя и практически выгоняя психиатра из палаты. Он ему… не доверяет больше. Слишком многое не сходится в версии, предложенной Джеком, слишком больно вспоминать и слишком страшно предполагать. То, что Уилл умудрился каким-то образом обнаружить Абеля Гидеона в паре кварталов от дома Ганнибала, прикончить того в удачно скрытом от глаз случайных прохожих месте, а потом в припадке страха и вины, на грани смерти, позвонить Лектеру и трагично отключиться у того на руках… Все не так в этой версии. Все. И пусть звонок с телефона Грэма действительно был, пусть все отпечатки совпадают, а следы, дотошно раскопанные криминалистами, указывают, что мужчина долго преследовал серийного убийцу, прежде чем напасть - Уилл не верит в это. Он знает, что не верит и Джек, и Алана, как бы та не пыталась прятать свой острый ум за большими глазами и падкостью до жалких мужчин.       Как и Ганнибал. Уилл видит его тихое довольство, безмолвное наслаждение всем происходящим в темных, тронутых любопытным блеском глазах. Лектер знает, он лично видел, что произошло. Он врет всем - и своему не-пациенту в первую очередь.       Одним вечером, подобным всем прошлым, Уилл навещает Джорджию - измученную психическими и физическими расстройствами девушку, которая едва не убила прежде его самого. Он сопереживает ей, видя в истощенном, грубом лице собственное отражение. Его ждет та же участь, что и сошедшую с ума, сбежавшую из психушки убийцу, одержимую спасением от собственного безумия, если давление всего чертового мира не перестанет тяжелить ему плечи и голову. Он долго разговаривает с ней, проникаясь дружескими чувствами. И, возможно впервые за долгие, очень долгие годы находит кого-то, кто его понимает. Кого-то кроме заполнившего собой весь его маленький мир Ганнибала Лектера. И это чувство делает Уилла почти счастливым. Почти. Только рассказать больше некому - и он рассказывает о том своему психиатру, навестившему его следующим утром. И они мило беседуют, вынуждая Грэма практически забыть о своем недоверии к лишенному всякого запаха, кроме крови, манипулятивному, манерному не другу.       А на следующий день Джорджия мучительно умирает, объятая пламенем в своей кислородной камере. И Уилл не хочет верить, что это, мать его, несчастный случай.       Вскоре Уилла выписывают. Джек, разумеется, и слышать не хочет о том, что смерть Джорджии была убийством, что мертвый доктор Сатклифф жертва Подражателя Хоббса, что Чесапиксий Потрошитель все еще здесь, среди них, очень, очень близко. Кроуфорд не верит в осознанность своего профайлера - и Уилл с отчаянием догадывается о причине. Джек подозревает его. Спятившего, не выдержавшего давления агента, чьи провалы в памяти и безумие стало очевидно уже всем. И тогда у Грэма не остается больше никого, к кому он мог бы пойти.       Он приходит к Ганнибалу.       - Здравствуй, Уилл.       Доктор Лектер встречает своего неизменно позднего гостя c неизменной полу-улыбкой Джоконды, в неизменно сидящем по фигуре костюме-тройке в клетку тартан, с неизменно выглаженным галстуком под виндзорским узлом. Между ними ничего не изменилось. Для Ганнибала. Но не для Уилла. Садясь в кожаное, черное кресло, разглядывая “приемный” зал и изящные статуи у стен, Грэм уже знает, что для него изменилось все. Некое понимание, неуловимо плавающее в бульоне его вечной мигрени, наполняет мужчину изнутри и он хочет схватить эту мысль, хочет прислушаться, хочет услышать. Но она ускользает от него, легко скрываясь в темных коридорах разума.       - Прими мои сожаления насчет Джорджии. Джек говорил, вы подружились.       - Джек заходил к вам? - Уилл тут же возвращает свой блуждающий взор опустившемуся напротив психиатру, добровольно надеваясь на брошенную удочку, как глупая рыба.       - Заходил.       - И о чем вы разговаривали?       Желваки проступают на четко очерченной челюсти Грэма, когда он замечает сложно читаемый блеск в прищурившихся глазах мужчины напротив. Ганнибал не спешит с ответом. Смакует его реакцию? Ждет его собственную догадку? Эти домыслы раздражают, ведь голова все еще гудит от обезболивающих, как пчелиный улей, и думать сложно, мысли как патока - не позволяют понять.       - Обо мне, - так и не дождавшись ответа, Уилл качает головой и горько усмехается, - Джек меня подозревает. Он думает, это был я. Думает, что я Подражатель.       - А это не так, Уилл? У тебя есть иные кандидатуры?       Это смешно. Уилл посмеивается. Ганнибал бы не хотел знать, кого он подозревает. Или Ганнибал и так знает? Догадывается точно. Иначе его расслабленная поза, доминирующий тон и так и сквозящее кошачье довольство в каждом движении не бросались бы в глаза. Он гордится Уиллом за его подозрения.       - Есть. Я знаю, что Джек запутался. Что все запутались. Я думаю, что Подражатель и Чесапикский Потрошитель - один и тот же человек. И он убил людей гораздо больше, чем мы знаем. Это он убил Абеля.       Ганнибал мягко наклоняется вперед, упираясь в колени. Он вкрадчиво смотрит в отвернувшийся профиль Уилла, и тому кажется, словно чужие пальцы перекапывают все, что есть в его голове. Взвешивают его. Решают.       - Ты убил Абеля, Уилл.       Уилл втягивает воздух через нос, сжав пальцы на мягкой обивке кресла. Собрав всего себя воедино и сосредоточившись, он переводит горящий взгляд на психиатра. Понимание близко. Колибри, мельтешащая перед глазами. Еще чуть чуть, и он поймает.       - Он убил моими руками.       Ганнибал улыбается. Уилл чувствует, словно его треплют за ухом. Хороший мальчик.       Его держат за шкирку над обрывом, и лапы его дрожат пред высотой.       - Ганнибал…       Зрачки Лектера расширяются, когда он слышит свое имя. Не часто Уилл зовет его так. Он едва заметно наклоняется еще ближе, и начинает казаться, что еще чуть чуть, и их колени соприкоснутся.       - ..Скажи мне, что я не обнаружу в твоем холодильнике пропавшие из Гидеона сердце и печень.       Ганнибал моргает. И усмехается - будто это была шутка. Уилл остается недвижим. Он поймал ту самую мысль. Услышал.       - Ты можешь проверить, Уилл. Правда, вряд ли бы я держал человеческие органы в том же холодильнике, что и овощи, если бы собирал их.       Если бы. Ну конечно.       - Зачем вы натравили Гидеона на меня? - Уилл щурится, не собираясь теперь отступаться.       - Ты считаешь, это сделал я, Уилл? - Ганнибал спокоен, по нему не понять, о чем он думает, но Грэм может поклясться, что внутри Лектер ликует.       - Да.       - И у тебя есть какие-нибудь доказательства, кроме домыслов?       - ..Нет.       Уилл сглатывает. Он чувствует себя балансирующим на лезвии ножа. Что, если он прав? Нет, он знает, что он прав, но собственное сознание так часто лгало и обманывало, что до конца Уилл не верит сам себе. Что, если он прав? Он в худшем положении - слаб после больницы, на чужой территории, не уверен сам в себе. Он в меньшинстве - Джек ни за что не поверит ему без доказательств. Алана, Джим, Брайан, даже Эбигейл - никто не поверит. Быть может только Беверли. И Чилтон. Чилтону бы понравился финал, где каннибалом оказывается Ганнибал.       - А если бы… У тебя были бы доказательства, Уилл. Что бы ты сделал?       Этот вопрос застает мужчину врасплох. Он задан чересчур быстро для Ганнибала, чересчур прямо. Его взгляд открытый, внимательный. Он ждет. Проверяет? Нет. Этот вопрос слишком очевидный, слишком наивный, слишком предсказуемый, слишком… Сложный. Что бы он сделал?       - Позвонил бы Джеку, - с пересохшим горлом выдыхает Грэм.       Он не верит в свои слова. Это заготовленный ответ. Правильный ответ. Уилл разучился поступать правильно. Он не знает, что бы он сделал. Но Ганнибал, кажется, принимает это решение. Он тихо хмыкает, откидываясь обратно на кресле, и отрешенно отводит глаза. Призрачное ощущение удовлетворенности и гордости Лектера развеивается, как ночной морок - и Уилл чуть не захлебывается от нахлынувшей вони разочарования и обиды.       И рука, держащая его над обрывом, разжимается.       Ганнибал больше не разговаривает. И чем дольше они сидят в тишине напротив друг друга, тем сильнее Уилл начинает ощущать иррациональную, пощипывающую глотку вину. Уж что-что, а ее он ощущать не должен. Реакции Лектера только подтвердили догадку. Он не отрицал. Не удивился даже. Он и есть Подражатель. И у Уилла на него ничего нет. И когда это осознание наконец самой яркой, самой громкой и ведущей мыслью озаряет его разум, Грэм встает.       На сегодня сеанс окончен.       Ему нужны доказательства.       Проводя ночь в своем доме, лишенный сна и покоя, Грэм долго и старательно восстанавливает воспоминания о произошедшем с Гидеоном. То, чего он боялся делать в больнице, опасаясь того, что увидит, что вспомнит о вкусе кровавой плоти и зверином азарте, что признает в себе того, кого в нем видит Джек. Теперь, зная правду, он не усомнится. Он должен вспомнить.       Вспомнить о перекошенном, нечеловеческом лице Гидеона, насмехающегося над ним под взором Ганнибала. О его бледном, словно бы чешуйчатом теле, об изогнутых, монструозных лапах и щелкающем шипении. О прохладном ветре, треплющем кудри и высушивающим лихорадочную испарину на теле. О болезненных, рвущих кожу и ломающих кости ударах когтей, о чужих зубах, раздирающих горло. О голосе вожака, приказывающего не умирать. О его прикосновениях и вкусе крови во рту, пробудивших зверя. О жажде. О голоде. О страстном, восхитительном вкусе горькой плоти, о надрывных, булькающих криках упыря под его руками, нет, лапами, о жаре в быстром теле, о чешущихся клыках в пасти. О свободе от человечности. О безмерной, пульсирующей боли во всем теле. О гордом взгляде Ганнибала, стоящего над ним, разодранным и распростертым. О его ласковых руках, закапывающихся в шерсть, о коротком уколе в плечо и о неописуемой тяжести, накрывшей после.       Об облачном, темном небе, полном тяжелых туч. Об отсутствии лунного света.       Захлебнувшись очередным вдохом, Уилл раскрывает глаза и хватается за голову, тяжело дыша. Воображение щедро дорисовало прорехи в памяти, оно вернуло Грэма в то время, в тот момент, и у него опять свербят десны, ноют кости и тяжелеет голос, вырывающийся чрез сухие губы, вместо стонов, животным, рваным скулежом. Но что-то мешает. Как кость в глотке, оно не дает выхода его нутру и сути, оно сдерживает и причиняет боль. Не думая, подвывая и стеная, Уилл скручивается на кровати, царапая себе плечи. Пальцы оставляют за собой красные полосы, впиваясь в кожу, которая вскоре трескается под удлинившимся когтями, давшими место крови. Она струится по рукам и груди, пачкает простынь, и, словно одержимый, Уилл продолжает яростно, лихорадочно расковыривать левое плечо. Больно. Необходимо. Когти прорезают плоть, аки растопленное масло, и поддевают нечто твердое - вместе с кусочками мяса оно выпадает из раны и придушенный вой мужчины обращается победным рычанием. Псы вокруг лают, виляют хвостами и воодушевленно прыгают, слизывая кровь с простыней. А Уилл дрожит, теперь просто обнимая себя руками, лежа в позе эмбриона напротив маленького, измазанного алым осколка.       Осколка серебра.       На утро от рваной раны остается только шрам. К полудню сходят оставшиеся после больницы синяки. И, как только хромота пропадает, Уилл сразу же направляется к Эбигейл. Она единственная, кто может ему помочь найти хоть какие-нибудь доказательства. Она может вспомнить о звонке. Она может подсказать ему что-то. Он может восстановить вместе с ней убийство Мариссы, наверняка принадлежащее Ганнибалу. Он должен сделать хоть что-нибудь. Она не в безопасности одна, теперь, когда он знает правду. Он сможет ее защитить.       Но Эбигейл не находится ни в клинике, ни у Аланы, ни даже у Фредди Лаунс. Она опять сбежала из своей комнаты прошлой ночью и с тех пор персонал ее не видел. Уилл сходит с ума, названивая на ее номер, но другой конец безжалостно молчит, отвечая лишь длинными гудками. И когда он уже настолько отчаивается, что собирается ехать к Ганнибалу с пушкой, спрятанной за ремнем, и сильнейшей истерикой, она перезванивает ему.       “Уилл? Все хорошо? Мне столько пропущенных даже мама не оставляла, хах.”       Судя по голосу и смешку, она в порядке. Слава тем, кто об этом позаботился.       “Да. Теперь все хорошо. Я просто переживал, тебя нигде нет.”       “Я гуляю. Говорила ведь, мне надоела эта клиника и эти психи, к которым меня пытаются причислить. Из моей комнаты даже не слышно птиц.”       Уилл улыбается, слушая ее голос. Ему хочется подарить ей домик у озера, где будут не только птицы, но и лисы, куропатки и белки. Ему хочется ее защитить - и никому больше не позволять обижать ее.       “Хорошо. Мы можем встретиться?”       “Да, конечно. Скажи где. Купишь мне кофе, пожалуйста?”       Через час он забирает Эбигейл из городского парка и вручает той какой-то навороченный кофе с сиропами, пенками и оттенками. Но даже в ее обществе по дороге к нему домой Уилл с нелегкой душой и липкой тревогой, скрываемой за ухмылками, продолжает размышлять. Слушая девичье ворчание на хитрую журналистку Лаунс, желающую перекроить историю и вечно ругающуюся на ее двух спасителей, Уилл горько посмеивается, понимая, что ощущает слишком сильное, столь неуместное родство. Родство с Эбигейл, как с дочерью. Родство со сквозившем упоминаниями Ганнибале, как с самым близким человеком. Проклятая семья убийц.       И горько оттого, что он собирается предать эту самую семью.       Большую часть пути Уилл молчит. Вскоре замолкает и Эбигейл, так и не прикоснувшись к купленному кофе. Уилл думает, что она прекрасно все понимает. Чувствует его также хорошо, как и он ее. И он не пытается ее переубедить.       Вернувшись домой, Грэм позволяет “названной дочери” поиграть с псами, соскучившимися за дни бессилия хозяина по хорошей беготне. Они обожают Эбигейл. Да и Алану, честно говоря, тоже любят до щенячьего писка. Ганнибала они слушаются. Размышляя над преданностью собак, Уилл заваривает себе кофе, готовясь к разговору. Что-то подсказывает ему, что он выйдет не легким. Осилит ли он его? Сможет ли вообще начать? Пойти против… Ганнибала. В мыслях все легче. Но в реальности что-то душит его - словно натянутый поводок, не дающий сорваться.       Ему придется быть честным во всем. Только правда.       - Вы поссорились с Ганнибалом? - внезапно, совершенно безапелляционно спрашивает Эбигейл, заходя в пыльную кухоньку, принося с собой запах прелых листьев и вечерней прохлады.       И Уилл усмехается от того, насколько по-семейному это звучит.       - С чего ты взяла?       - Ты сам не свой. Грустный, - Эбигейл пожимает плечами, опираясь о стол, и просто, честно и невыносимо внимательно разглядывает с трудом держащего улыбку Уилла.       - Хах… Я могу быть грустным от многих событий. Ганнибалу не обязательно возглавлять этот список, - Грэм отворачивается, двигая чашки дрожащими пальцами и морщась.       - Но он возглавляет.       Уилл молчит. Сглатывает. Оборачивается, сглатывает и коротко кивает, подтверждая.       - Что случилось?       Вот он. Тот самый вопрос. Вздохнув, Уилл складывает руки на груди и хмурится.       - Я кое-что узнал о нем, Эбигейл. И мне нужна твоя помощь, чтобы найти этому подтверждение. Присядь, пожалуйста.       Она послушно садится. Уилл видит сразу же вспыхнувший, старательно прикрытый страх в ее глазах.       Он ее очень хорошо понимает.       - Ты помнишь тот день, Эбигейл?       Ему не нужно уточнять, какой именно. Девочка коротко кивает, опустив голову. Грэму безумно хочется ее обнять.       - Ты… говорила, что не помнишь, кто звонил.       - Не помню, - тихий, охваченный тоской голос.       - Эбигейл. Я думаю, что Мариссу убил тот же человек, которого мы считаем Чесапикским Потрошителем. И он и есть Подражатель твоего отца.       - ..Мариссу убил Николас Бойл.       - Нет. Я знаю, что нет, Эбигейл.       Она ежится, поднимая напряженный взгляд на Уилла. Он видит напускную уверенность в ее глазах. Словно… она и сама не верит в то, что говорит.       - Это был Николас Бойл, Уилл. Ты же помнишь, он потом пришел за мной, и Ганнибалу пришлось убить его, чтобы…       - Эбигейл, я знаю, что это ты убила его, - Уилл прерывает вспыхнувший монолог и потирает переносицу, чтобы не видеть, как та в ужасе отшатывается назад. - Не бойся, пожалуйста. Ганнибал рассказал мне.       Эбигейл молчит. Потом садится за стол, сложив руки на коленях и уставившись в столешницу. И вздыхает, облегченно распрямив плечи. Ей радостно, что теперь не придется скрывать.       Он ее слишком хорошо понимает.       - И что ты… думаешь, Уилл? Давно ты знаешь?       - Давно.       - Понятно. Спасибо, что не сдал меня.       - Сдал? - Мужчина смеется, потирая шею; все происходящее начинает превращаться в какую-то глупую постановку. - Нет, Эбигейл. Я бы не смог тебя сдать ни в коем случае. Но это не то, за что ты должна меня благодарить. Убивать людей нельзя. Нельзя просто… принять это и жить дальше!       - Ты же как-то принял то, что убил моего отца, - быстрая реплика отвешивает Уиллу хлесткую пощечину.       - Нет, я… Прости, Эбигейл. Это не то, что я имел в виду.       Комкая брови, Уилл подходит ближе, опираясь о стол руками. Она не смотрит ему в глаза. Он тяжело вздыхает и опускает голову.       - Я… так и не принял это. И ночи не проходит, чтобы я не видел Хоббса в кошмаре.       “Или в реальности,” - довершает тихий, внутренний голос Ганнибала.       - Я тоже вижу кошмары, Уилл. Не обвиняй меня в том, чего не знаешь.       Теперь она смотрит. И Уилл цепляется за реальность этих светлых глаз, прикасаясь к ее сжатому кулаку. И Эбигейл сразу же хватается за его руку. Он ее понимает. Она это чувствует. Она нуждается в принятии.       - Уилл… Что ты почувствовал, когда убил его?       Правда. Он должен быть честным.       - Свободу. Радость.       Пальцы Эбигейл сжимают его ладонь крепче. Она прячет глаза - боится, что он сможет прочитать там большее.       - Я тоже… Мне понравилось убивать. И мне страшно осознавать это, Уилл.       Они молчат. Спустя долгие несколько минут, Уилл убирает руку и, присев на корточки подле девочки, вымученно улыбается, глядя на ту снизу вверх. Эбигейл так же вымученно и искусственно улыбается в ответ, вновь беря его за руку. Два сапога пара.       - Это не наши мысли, Эбигейл. Я долгое время думал иначе, но теперь я знаю, что нет.       Эбигейл молчит. Слушает. Грэм собирается с мыслями и медленно, размеренно продолжает.       - То, что я сейчас скажу, правда. Очень важная правда. Подумай над ней.       Она медленно, нерешительно кивает. Грэм не уверен, готов ли он сам к этой правде. Готов ли рассказать.       - Эбигейл... Эти мысли об убийствах, об удовольствии... Их внушил нам Ганнибал. Послушай меня, Эбигейл. Я думаю, что это он Подражатель.       Сердце ухает в пропасть. Он озвучил. Уилл сжимает ее тонкие пальцы и ждет. Он вглядывается в ее лицо и… не видит. Не видит ничего. Ни страха, ни изумления, ни обиды, ни отрицания - вообще ничего. Она продолжает слушать, продолжает ждать, словно должно быть что-то еще, что повлияет на ее мнение. Словно она…       - Ты знала.       Теперь в ее взгляде проступает вина. Эбигейл отводит глаза и, поморщившись, высвобождает руку из слишком сильно сжавшихся пальцев Грэма. Тот встает, неверяще, запуская руки в волосы, и отходит. Отворачивается. Широко, безумно улыбается своему отражению в стекле и зажмуривается. Она знала. И молчала. Она...       - Прости, Уилл. Я догадалась еще тогда, когда вы впервые отвезли меня домой.       - Ты… Эбигейл, почему ты… Почему ты молчала? Как… Почему?!       - Уилл, я… Я не могла его сдать.       Грэм судорожно усмехается от повторенной почти слово в слово собственной фразы. Ну конечно она не могла. Они же ее семья. Твою мать. Его руки начинают трястись, а дыхание истерично ускоряться.       - Уилл…       - Ты знала, что он убивает… Каждая новая жертва… Черт! Ты ела то, что он тебе давал? Ты знала, чем он тебя кормит?       - Уилл, я думаю, нам нужно позвонить Ганнибалу.       - Хах, конечно! Звони ему, пусть приедет и сожрет меня! Эбигейл, он психопат! Он маньяк, как ты не понимаешь? Он хуже твоего отца, намного хуже!       Уилл не замечает, что повышает голос до крика. Не замечает, что его опять начинает трясти. Зато, оглянувшись, он сразу замечает, что в трясущихся руках подскочившей с места девочки уже есть телефон. Мужчина тут же его выхватывает и, в бесполезных попытках скинуть звонок дрожащими пальцами, просто бросает в стену, разбивая. Эбигейл пятится назад, побелев. Его колошматит. Слюна скапливается во рту от приглушенной ярости, от обиды и горя, от того, что Эбигейл не запугана. Не обманута. Она искренне любит Ганнибала и хочет его спасти. И он, кажется, тоже. Вся его темная, звериная суть хочет взвыть от радости того, что нет больше секретов, что все ясно и очевидно, что на убийства плевать, что они могут быть все вместе. Он их вожак. Их лидер. Он не манипулировал, не обманывал, он открывал глаза и помогал найти себя. И мысленно Уилл в ужасе от этих ощущений. Он не чудовище. Ему не нравится убивать. Он человек.       - Он запудрил нам мозги, Эбигейл! Заставил думать, что мы не те, кем являемся! Он делает из нас чудовищ!       - Нет, Уилл… - она пятится от него, и он не замечает, что наступает вперед, - он.. он помогает нам. Защищает.       - Нет… Нет, нет, нет… Это неправда! Ты убила Николаса Бойла, ты отняла жизнь невиновного. Как и он отнимает ее у остальных. У Мариссы - твоя подруга заслуживала смерти, Эбигейл? Скажи мне!       В глазах плывет. Тоненькое тело Эбигейл чернеет, из ее головы вьются молодые оленьи рожки, ее лицо смеется. Она такая же. Такая же, как и Ганнибал. И он такой же.       Реальность трескается.       - Уилл, ты меня пугаешь! - упершись в стену, Эбигейл быстро дышит, испуганно оглядывается, прикрываясь руками.       Приближающийся мужчина, разъяренный, трясущийся, вновь стоящий в мгновении от очередного припадка, вгоняет ее в ужас. Совсем как Николас Бойл, толкнувший ее в стену. Совсем как…       Когда Уилл с надрывным стоном хватается за голову, выпуская когти в темные кудри, зажмурившаяся Эбигейл срывается с места. Она подныривает под его локоть, стремясь к двери, но он хватает ее. Больно. Вскрикнув, Эбигейл наотмашь бьет рукой с зажатым в ней серебряным кинжалом, отданным Ганнибалом, назад, вынуждая отпустить, и, держась за окровавленное плечо, выскакивает из дома. Уилл с болезненным, хрипящим воем падает на колени. Его спина выгибается, рубашка трещит на изогнувшемся хребте. Ботинки рвутся, выпуская когти, длинную, звериную стопу. Курчавая шерсть вьется на загривке, на острых ушах, а из распахнутой в агонии пасти капает вязкая слюна, перемешанная с собственной кровью. Человеческий, рыдающий крик смазывается с волчьим рыком.       Эбигейл бежит, не разбирая дороги в поздних сумерках Вульф-Трапа. Она слышит лай псов за собой, встревоженных и возбужденных ароматом охоты. Она спотыкается, пачкает кровью лицо и продолжает бежать, срывая легкие. Она слышит треск и грохот за спиной - коротко оглянувшись, видит как огромная, угольная тварь налетает на кузов машины и несется за ней длинными, стремительными прыжками. Лес щедро обнимает ее стволами деревьев, впуская в свое нутро - и она бежит, спасая жизнь, глотая слезы и душа крик. А большой, черный волк преследует свою жертву, углубляющуюся все дальше и дальше в лес.       Темнота кусает за ноги, слепит глаза и липкими щупальцами цепляется за шерсть. Она окружает, норовит подмять под себя, поглотить. Его лапы срывают мягкую лесную подстилку, его язык тяжело вздрагивает на бегу, проталкивая в глотку обжигающий воздух, его глаза судорожно скользят по окрестностям. Тьма повсюду. Она преследует его. А он - преследует молодую олениху.