Тëплое сердце под серой шинелью

После холодной зимней прогулки, конец который сложился неудачно, очнулся я невесть где. Лежал я весь в поту, голова горяча, а сам, лëжа на печи, окутан был в чужую шинель. Кто же обо мне, о бродяге нищем, решил позаботиться? Вдруг послышался скрип на крыльце и дверь открылась. В избу взошëл мой друг, коему и принадлежит шинель, в которой я изнемогаю. Встал он у порога и начал пальцами крутить кончик усов. — Говорят в народе, что старые друзья наскучивают, а лишь новые интересны… — сказал он — Да вот с тобой случай наоборот: никогда с тобой не поскучаешь! Я бы бросился к нему на шею со слезами, да только сил и вовсе не было — иссякли! Грушницкий снял свою шубку и уселся около меня. Своей крепкой рукой он начал гладить мою спину, глядя на меня с нежной улыбкой. — Куда ж ты в холод идти собирался? — В-вера… — отрезал я. — Уехала? Я молча кивнул. Он вздохнул и улыбка его стекла с лица. — За нею в бурю собрался ехать? Глупец же ты, Печорин! — говорил он ласково, не переставая гладить меня, как бездомного кота. Грушницкий положил другую руку мне на лоб и прикусил губу. — Полежи, отдохни… — с последних слов я почувствовал на лбу тепло — губы офицера. Он долго сидел около меня, что-то напевая под нос. Затем Грушницкий ушёл, а я так и заснул весь измученный, но с этих пор тëплый: неужели офицер Грушницкий передал мне своё тепло? Проснувши, я понял, что сейчас и вовсе не утро: в окно стучались холод, мрак и голубые лунные лучи. Чувствовал я себя уже совсем не худо. На голове у меня лежала мокрая тряпка; видимо, Грушницкий и во сне обо мне заботился… Я встал и начал ходить по комнате, размышлять: что же делать дальше? Ходил я и дальше взад и вперёд, пока не увидел в углу комнаты кровать, которая была не пуста. Грушницкий мирно сопел на ней. Он был одет в то, в чëм был, когда со мною повстречался днëм: снова накинул шубу. Я, подойдя к нему, присел на корточки околь его кровати и смотрел на его сомкнутые очи. Его ресницы были длинные и густые, не хуже чем у его княжны. В тот раз, когда княжна обернулась, глядя на нас, именно то я и заметил, что нет в её глазах солнечного блеска, ибо ресницы закрывают для лучей всякий путь к очам. То же я замечал и у Грушницкого, но его глаза были мне более по душе: чистые и светлые, дак ещё и бирюзовые; такие нежные и любящие. Не блестят. Их обрамляют густые ресницы. Сначала, я любил Веру; затем глаза Грушницкого, а теперь…и вовсе его самого. Я люблю это всё до сих пор самой ненасытной любовью. Самой кровожадной и странной любовью. Но не позволю себе; никогда не позволю! чтобы я обидел их, обидел Веру, Грушницкого и его грустные глаза. Я вздохнул и молча сел на пол. Положив голову на чужую постель, я и не ждал, что засну, но это к счастию ли, к сожалению ли, произошло… Утро. Усыпанный яркими лучами пол и солнечные стрелы, падающие из окна своим видом желали мне доброго утра. Я огляделся: Грушницкий сидя за столом, любовался мною, попивая чай. Я вспыхнул, но не подавал виду: нужно быть холодным. — Налюбовался мной? — с усмешкой спросил он. Я ответил. Как ни в чëм не бывало. — Нет уж! Я уснул, да не успел налюбоваться. Грушницкий улыбнулся и показал на место рядом, намекая на то, чтобы я туда сел. Я исполнил приказ. Он начал заваривать чай для меня, попутно что-то спрашивая. Я отвечал на вопросы кратко, ибо они не требовали развëрнутых ответов. Но тут настал тот момент, когда все чаи готовы, оба сидим на местах и…тишина. Было тихо, что нам казалось, будто мы слышим мысли друг друга. Грушницкий начал: — Скажи-ка, Печорин… Что у тебя на душе? — О чëм ты? — То за Верой гоняешься, то за княжной Мери, то, как бы странно ни звучало, (он кашлянул пару раз) за мной?.. Я сглотнул и начал кусать губы. — А что ты? Со своей княжной Мери и кокетничай; не со мной! — я нахмурился и глотнул чая. — Не тяни. Ведь я всё вижу и понимаю. Единственное, чего я не понимаю — это чего ты хочешь и кого на самом деле любишь. — Веру я люблю и никого больше! Не смей более выдумать глупостей. Я врал. Так было худо мне, так было больно врать тому, кого я на самом деле люблю. Но я боялся того, что он не поймёт, не примет и не полюбит в ответ, как любили все женщины, к которым я проявлял фальшивый интерес; но в том и дело, что он не женщина, а мужчина, который нравится мужчине… — Я тебя прочитал, Печорин. Не вздумай скрыть свои печали! Я вздохнул. Вдруг, на лице я почувствовал то тепло, что чувствовал вчера. Оно плавно перенеслось мне на губы. Лицо Грушницкого оказалось прямо перед моим. Неужели в моих глупых чувствах есть взаимность и хоть какой-то смысл? Или быть может, он, прямо как я это делал с женщинами, решил просто поиграть со мной? с моими чувствами и телом?.. Я не знал ничего наперёд и отдавши власть над телом чувствам, я целовал Грушницкого в ответ. Он начал раздеваться и сел мне на колени лицом ко мне. Я не мог остановить своё тяжëлое дыхание, сопровождëнное, казалось, неутолимым возбуждением. Грушницкий целовал меня, а я заканчивал его начатое дело: раздевал его, пока он и вовсе не будет без одежды. По мне пробежались мурашки, хоть я и был весь горяч от переполнения всех тех страстей, что я тогда испытывал. Грушницкий прижимался ко мне своим тонким телом, состоящий из белой, мягкой кожи. Я целовал еë, кусал, чтобы вытянуть из офицера хотя бы малейший стон. Но многого не требовалось: Грушницкий стонал от наслаждения, от осознания того, что сейчас происходит, а мои укусы делали его стоны всё громче и слаще. Он был настолько мил, что я думал, сойду с ума и убью его, сильно стеснив в своих жарких объятиях, как змея, душащая своей плотью будущую пищу. Он извивался на мне, не мог сидеть спокойно, выпрямив спину, ведь его фантазия пошла вперёд и рисовала будущий исход того, что происходит в настоящем. Наконец и я начал раздеваться, но я не хотел отпускать Грушницкого, и поэтому я целовал его, пока снимал с себя одежду. Усадив его на свой орган, я сам не мог более сдерживать свой голос: все эти «Ах!» да «Ох!» вырывались у меня из уст. Я отодвинул стол назад (чтобы он не мешался), да так, что недопитые чаи пролились и капли со стуком падали на пол. Мы не обращали внимания на них. Для нас тогда существовали только мы, и только друг для друга. Я даже не заметил приближение окончания… Всплеск! Голос Грушницкого задрожал и из него вылилось протяжное «Ах~». Я засмеялся. Засмеялся оттого, что на душе было как-то легко, а в животе шевелились давным давно парализованные бабочки. Грушницкий сначала с непониманием глянул на меня, а затем тоже захохотал. Я люблю его. Люблю его тело, голос, глаза и даже его глупость. Я люблю его. Сильно-сильно люблю! — Что же ты скажешь, Печорин? — спросил он, обняв меня и уткнувшись носом прямо в шею. На этот раз я не стал отнекиваться, не стал врать и долго рассуждать. Я сказал правду. — Я люблю тебя.