Тëплое сердце под серой шинелью

Снова проснулся в чужом доме. Тот же, просто я уже не чувствую себя худо, и на этот раз на мне лежит не шинель, а тот кому она принадлежит. Грушницкий сопел на моей груди, а я целовал ему голову, шептал самые сладкие пожелания и старался запомнить каждое мгновение на веки вечные. А ведь день назад, я бежал за Верой; бежал, что отморозил себе члены на зимнем холоде и упал от бессилия. Теперь же, я греюсь на мягкой кровати, вместе с тем, кого я люблю. Но разве я люблю не Веру? Правильный ли я сделал выбор? И был ли вообще у меня этот выбор? — Что будем делать дальше? — вдруг послышался голос Грушницкого. Сначала мне показалось, что он лишь у меня в голове, но опустив голову, я заметил, что офицер уже проснулся и глядел прямо на меня. — Я не знаю. — Ты ведь всё ещё любишь её? Я задумался. Не зная что ответить, я лишь молчал, глядя в потолок и вводя пальцы в чужие золотые волосы. — Ты любишь её. — ответил он на свой вопрос, вздохнув с сожалением. — А ты? Как же княжна? Тот ответил сразу, в стихотворной форме: — Я давно об ней забыл; лишь тебя всегда любил. Я закрыл лицо руками, чтобы скрыть своих слëз. Меня успокоили его поцелуи; поцелуи Грушницкого. Он нежно целовал мою шею, с трепетом гладил мою грудь и под конец шепнул: — Разве это теперь важно? Они нам не нужны, не верно ль? Я призадумался. Неужели я теперь не нуждаюсь в той, кого любил годами? Столько времени! — Грушницкий… — У тебя есть сомнения? — спросил тот отстранившись. Лучи, падавшие с окна, очеркивали линии его тела, его худой стан. Я приподнялся к нему, начал гладить его щëку. — Прости, я в больших заблуждениях… — Просто выскажи: право, я — твоë заблуждение? — Нет, абсолютно нет! Вспомни те мои слова. — Какие? — спросил он. — «Я люблю тебя» — ответил я и продолжил — Я люблю тебя так сильно, что голова уже кругом… — Если любишь, так почему не забудешь о Вере, как я забыл о той княжне? — Я не люблю её больше! Точнее… Не имею больше права на то. Если любить, то пожалуй, лучше только одного тебя. Грушницкий улыбнулся и своим объятием повалил меня обратно в постель. — Я тоже тебя люблю! — сказал он и давай целовать меня везде, где только вздумается! Казалось, что даже не осталось того места на моëм теле, где не побывали его губы. А он же весь в следах от моих укусов и глубоких поцелуев. Грушницкий прижался ко мне и шëпотом повторял одно и то же: «Я люблю тебя». Мне было так тепло и это тепло исходило от его сердца, которое он долгое время таил, прятал под толстой шинелью. Теперь же, он делится этой теплотой со мною, а я изо всей своей мочи буду стараться делиться с ним своей. Теперь я понял, что он на самом деле не любил никогда княжну Мери, он лишь внушал в себя эту любовь, чтобы быть «как все мужчины — мужчиной», чтобы быть «нормальным». Он знал свою особенную тягу ко мне, но не хотел, чтобы знали другие, ведь тогда весь люд отвернулся бы от его стороны. Дак и я знал, что мне Грушницкий равно что и Вера! Но говорить об этом…также не хотел, ведь себе, своему злому разуму я дал клятву не влюбляться в женщин, да тем более в мужчин. Дак ещё и эту клятву я уже успел не сдержать, влюбившись в Веру. И была ли это любовь? Теперь казалось, что то, что между мной и Верой происходило — сплошная комедия, в которой я еë и вовсе не любил, а она скиталась в пустыне своих чувств, ища в ней надежды, что я когда-либо её полюблю. Я же в свою очередь, любил Грушницкого, сам того не замечая. Любил и закрывал на то глаза. В своей жизни я очень мало за себя стыдился, но сейчас мне стыдно за себя столько, сколько не было стыдно за всю мою ничтожную жизнь, цель которой — разрушение чужих надежд, чувств, да и в целом судеб. Я заплакал, вжимаясь к Грушницкому. Он глядя на меня, старался сдерживать слëзы. Я поцеловал его алые губы и поцелуй был горьким от наших слëз… Но я был счастлив. Счастлив, что он останется со мною навсегда.