Повседневная жизнь коммунального очага
17 декабря 2022 г., 22:00
«По улице моей который год звучат шаги — мои друзья уходят. Друзей моих медлительный уход той темноте за окнами угоден...» Белла Ахмадулина, 1959 год.
За всю свою жизнь, мы проходим через многие места, и только некоторые из них проходят через нас. Только некоторые из мест, где в определенный период своей жизни мы нашли пристань, становятся для нас местом взросления, перемен, местом лучших воспоминаний. Как, например, дом на бульваре Солнечный. На дворе 1979 год. На горизонте уже виднеются проблески перемен и так боязно их принимать, но всё ближе и ближе подкрадывается это неспокойное время изменений. А герои сей истории, до сих пор ютятся в старой пятикомнатной коммунальной квартире в доме на бульваре Солнечный, в которой с ними эти самые перемены и произошли. Общая кухня и ванная способствовала стремительному развитию соседских отношений. А! И, конечно же, широкий коридор перед входной дверью, в котором зачастую все жители собирались не для светских бесед, а наоборот — для выяснения отношений. Давно почерневшие стены от пыли и старости, когда-то светили своей чистотой, а паркет на полу радовал своим незамысловатым рисунком. Выключатели когда-то работали исправно и без искр, а оконные рамы не сквозили холодом. Но, как это бывает в жизни, всё начало постепенно увядать и готовиться к сносу. Чтобы после остаться лишь в воспоминаниях тех людей, которые когда-либо соприкасались с этим местом. Ну, а пока, все наши герои молоды и полны решимости, открыты для будущего и верят, что лучшее время только впереди.***
В городе N наступила осень. Она медленно, но верно, забирает права у жарких дней лета, взамен принося прохладу и сырость. Хван Хёнджин, полный амбиций юноша, студент четвертого курса исторического факультета, счастливый шагает в свой «коммунальный аквариум». Сегодня он также рано вернулся домой. И вам могло показаться, что он из тех, кто исправно посещает все лекции, а после, как прилежное дитя, мчится домой, чтобы успеть сделать домашнее задание и лечь спать не позже одиннадцати? Нет, вы точно не угадали. В его понимании «рано» — это вернуться домой на рассвете. Но всё это ему можно простить: ведь молодость — период кратковременный. Его сосед по коммунальной квартире БанЧан (также известный как Кристофер Бан) и сегодня проснулся в плохом настроении. Он человек творчества, поэтому то самое творчество, порой, слишком уж плохо влияло на самого творца. Весь пол в комнате усеян скомканными листами, на которых красовались кляксы нот. Они, по мнению самого БанЧана, никуда не годились. Им самое место на полу, в куче мусора, потому что они и есть — мусор! Мучаясь над своим новым творением до самого утра, БанЧан лёг спать, полностью разочарованный в музыке, в себе и в погоде за окном. Но вскоре проснулся от звука токарного станка. Виновник этого раннего шума Чанбин, в прошлом токарь, а в настоящем — новый будущий муж Сынмина. Ким Сынмин, весомых достоинств человек. Можно сказать, образец морали. Но есть один, непонятный всем жителям этой квартиры, факт, который ставит под сомнение все те самые хвалёные моральные устои, которым он следовал. Его бывший муж — Ли Минхо. Тот самый отставленный, но не до конца отпущенный, бывший муж, до сих пор завтракал, обедал и ужинал вместе с ними (если не учесть ещё то, что и жил он тоже рядом — в соседней комнате). Конечно же, компанию он составлял исключительно по личной инициативе, которая рождалась в нём всякий раз, когда Сынмин грозно смотрел на него, ожидая ответа на приглашение к столу. И лучшим решением было согласиться, чем пасть жертвой расправы. Не телесной, куда хуже — словесной. И сегодняшний утренний приём пищи был не исключением. Под пристальным наблюдением Сынмина, Минхо прошёл к столу и сел чуть ли не на край стула. Он всегда так делал: возможно, когда-нибудь, он хотел бы высказаться по этому поводу, защитить своё право на свободу действий, и сбежать, крикнув на прощание, что он уже взрослый и самостоятельный мужчина! Но, опять не сегодня: после его очередной попытки сварить яйца вкрутую, которая закончилась напольной яичницей, он покорно принял предложение о совместном завтраке. Ли Минхо — тончайшей душевной конструкции человек. Доктор медицинских наук в области паразитологии, сейчас преподаёт в местном университете с подобным названием. Но уж так сложились обстоятельства, что и образ жизни его, последнее время, тоже похож на паразитический. Но, при всём этом, он до безобразия добрый, ранимый, скромный, чуткий мужчина. Таких людей, как Минхо, ныне крайне мало, но есть у него один недостаток. Он, в свои сорок лет, совершенно инфантильный и неприспособленный к реальной жизни человек. Поверьте, он из той категории людей, в руках у которых всё «горит». Этот человек такой наивный, безропотный, податливый и, при всём своём уме и профессорской деятельности, порой до невозможности глупый, приносил немало хлопот Сынмину. И глядя на это, все задавались вопросом, как Сынмин, персона невиданной силы духа и властности, мог связать свою жизнь с Ли Минхо. Вопрос риторический. Но сам Сынмин всегда утверждал, что в ту пору он не носил очки. — Да это просто невозможно терпеть! — вылетев из своей комнаты в одном халате и чёрных носках, натянутых чуть ли не до самых колен, с возмущением прокричал БанЧан, — Нет, позвольте, сколько можно продолжать будить меня этой чёртовой громадиной?! Да-да, я к Вам обращаюсь, уважаемый Чанбин! С чего вы решили, что здесь мастерская! — в то время как сам Чанбин и остальные жители квартиры, совершенно не услышали возмущений, раздавшихся в общем коридоре. — Ну, маэстро, — обратился к нему, на удивление бодрый Хёнджин (спал он от силы часа два). Он вытирал, среднего размера полотенцем, свои мокрые тёмные волосы, только что выйдя из ванной, — Для каждого создателя своё время. Вот Вы, например, творец ночного времени суток, а Чанбин — раннего, — Хёнджин приобнял Банчана за плечи одной рукой, провожая обратно в его же комнату. Другой — он придерживал влажное полотенце у себя на плече. Если вовремя не остановить поток возмущений из уст этого деятеля искусства, то можно напороться на обвинения в незрелости принятых решений 1924 года. — О, какие речи, и от кого! — возмутился БанЧан, — От того, кто занимается всякой «деятельностью» ночами на пролёт! — Виноват, — наигранно отрапортовал Хёнджин, — Не скрою, очень-очень занятой. Видите ли, учусь на историческом, подрабатываю — веду кружок спортивной атлетики. Помогаю людям создавать красивые фигуры. За деньги, конечно же! Жизнь в городе N стала слишком дорогой. Кручусь, как могу! — Торгуете телами? — Ох, Вы слишком предвзято ко мне относитесь! Поверьте, во мне нет ничего противозаконного и, уверяю Вас, аморального, — засмеялся Хёнджин, подведя БанЧана к его комнате, всё также придерживая его за плечи рукой. — Как сказать, — взявшись за дверную ручку, выдохнул Банчан, — Я бы Вам не доверял! Вы ещё тот прохвост! — заключил он и захлопнул дверь перед носом Хёнджина. — Фух, пронесло! Товарищи, вы должны быть благодарны моему умению усмирять нашего маэстро! — крикнул Хёнджин сквозь шум станка, и побежал на кухню.***
Поборов свой кратковременный творческий кризис, уже в первое воскресенье октября БанЧан представил публике новый сборник небольших музыкальных зарисовок. Все они, конечно же, для фортепиано. Пока позволяла погода, выступал он на эстраде, которая располагалась в самом центре парка P. Но, к сожалению, именно сегодня моросил противный дождь, что всем постоянным и переменным зрителям, точнее, ценителям творчества БанЧана, пришлось достать свои зонты. Он играл уже шестую по счёту зарисовку, когда пред ним появился «он». Прекрасный юноша, в спортивной форме какого-то клуба, да и какого-то спорта, который, по счастливой случайности, забрёл лицезреть концерт, что сегодня играли на этой сцене. Он был не один, а в компании ещё одного парня и девушки, тоже облаченных в такую же спортивную форму. Эта компания расположилась на самом последнем ряду деревянных скамеек. И БанЧан, при всей своей стойкости, посыпался, как песочный домик на пляжном берегу, сбитый морским прибоем. О, да! Это было схоже с прибоем: этот юноша будто волной накрыл БанЧана. В конец осмелев, после завершения концерта, он первым подошёл к юноше и представился. А уже в четверг, этот самый юноша стоял на пороге коммунальной квартиры, в которой на том момент и нашёл пристанище наш творец, не побоюсь этого слова — музыкальный гений — БанЧан. К сожалению, в дневной суматохе квартиры, звонок в дверь услышал именно Хёнджин. — Бан Кристофер… Есть тут такой? — с важностью на лице, спросил юноша у Хёнджина, открывшего ему дверь. — Как же не быть! — отрапортовал Хёнджин, впуская гостя в квартиру. — А вы кто, сын его? — перекинув спортивную сумку на другое плечо, поинтересовался незнакомец, вальяжно пройдя во внутрь. — О, нет, милый мой. Я его отчим. — Ага, конечно, так я и поверил, — усмехнулся юноша. — Ну, знаете, у каждого свой крест. Мне вот выпал этот и мне его нести, судьбу не выбирают! — ответил Хёнджин и постучал в комнату БанЧана, — Господин Бан Кристофер, к Вам гости! — громко сообщил Хёнджин и, прокрутившись на месте, уселся на тумбочку, что стояла под вешалкой на которой грудой висели пальто, плащи и шляпы самого БанЧана. Буквально через секунду на пороге своей комнаты появилась фигура маэстро: в халате, а на ногах опять носки, натянутые до самых ушей. Нет, это фиаско! — Боже мой, Чонин! Какая встреча! Рад, я несказанно рад! — просиял БанЧан, позабыв о том, что тут присутствуют свидетели. Хёнджин молчал, а то его красноречивость может довести дело и до понятых. — Здрасте, — поздоровался Чонин, и тут же покраснел от смущения. Хёнджина приятно удивила такая реакция юноши, что уголки губ дрогнули в улыбке, — Я это, ой… Я пришёл за билетами, Вы обещали достать. На тот концерт, помните? — уточнил юноша. — Конечно, помню! — воскликнул БанЧан, — Один момент, они в моей комнате, сейчас принесу! — и через секунду маэстро скрылся за обшарпаной дверью. Хёнджин вскочил с места, держа в руках книгу, которую читал до прихода Чонина. — Так вот Вы какой! Рад знакомству, Чонин! — произнёс Хёнджин с поклоном головы. В глазах его загорелся невиданный интерес к юноше, — Знаете, мой пасынок просто без ума от Вас, честно! Каждый день, после того концерта, где, с его слов, он проявил «исключительную смелость и решительность», сделав первый шаг навстречу Вам, просто не замолкает! Все речи его наполнены только Вами, — молодой человек опустил голову вниз, краснея ещё гуще. Хёнджин был доволен своей игрой. — Да ну Вас! — отмахнулся Чонин, — Говорите тут всякие странности... — Ну отчего же странности? Вы очень очаровательный молодой человек, — подметил Хёнджин, — Каким видом спорта занимаетесь? — Баскетбол, — всё так же не поднимая головы от смущения, ответил Чонин, — Господин Бан даже приходил на соревнования ко мне. Только мы продули. — О, не стоит отчаиваться! Уверен, мой пасынок в Вас от этого проигрыша не разочаровался. Кстати, а где вы живёте? — А зачем Вам? — Чонин поднял голову к собеседнику, и с взаимным любопытством посмотрел Хёнджину в глаза. — Ну, скорее! Потом все объясню! — поторопил Хёнджин. Чонин быстро продиктовал свой адрес, тот записал его огрызком карандаша на таком же огрызке бумаги, что лежали на столике, рядом с телефоном. Как только адрес был записан, Хёнджин, не выходя из образа, прокрутился на пятках и сел на пуф, возле входной двери. Не думайте, что это какой-то удобный современный пуф. Скажем так — сундук с мягкой подушкой наверху. Когда дверь комнаты БанЧана распахнулась, то он предстал перед двумя юными людьми уже не в домашнем халате, а в костюме тройке кофейного цвета. Хёнджин, увидя эту картину, хотел было рассмеяться, но вовремя остановился и во весь голос начал читать строки из той самой книги, с которой вертелся в этом коридоре уже битые десять минут:«Я вас люблю, — хоть я бешусь, Хоть это труд и стыд напрасный, И в этой глупости несчастной У ваших ног я признаюсь! Мне не к лицу и не по летам… Пора, пора мне быть умней! Но узнаю по всем приметам Болезнь любви в душе моей: Без вас мне скучно, — я зеваю; При вас мне грустно, — я терплю; И, мочи нет, сказать желаю, Мой ангел, как я вас люблю!»
Чонин засмеялся, а БанЧан принял это на свой счёт: как же Хёнджин был догадлив. — Вот, Чонин, Ваши билеты, — БанЧан аккуратно протянул бумажки с номерами вперёд, но из рук не выпустил, даже когда Чонин взялся за один край, — Не пройдёте на чай? — без надежды спросил он у Чонина. На юном лице появилась улыбка, но он отказал: — Меня внизу друг ждёт. Может, в следующий раз? — и не дожидаясь ответа, Чонин направился к двери. — Вы обещаете, что мы встретимся вновь? — проследовал за ним, окрылённый БанЧан, — Вы правда найдёте время для встречи со мной? — утвердительно кивнув в ответ, Чонин неловко улыбнулся на прощание и побежал вниз по лестнице. БанЧан, светясь всем лицом, закрыл за ним дверь и повернулся к Хёнджину. Тот делал вид, что с интересом читает, и так знакомые, строки стихотворения Пушкина. — О чём Вы говорили с Чонином? — настороженно поинтересовался БанЧан, подойдя ближе к своему соседу. — О стихах, не видите? — указал он взглядом на книгу у себя в руках, — Надо же было как-то развлекать гостя, пока вы натягивали на себя костюм. — Даже не думайте насчёт Чонина, у Вас нет с ним ничего общего! — пригрозил БанЧан. — Ну, почём Вам знать. Он очень даже привлекательный, — усмехнулся Хёнджин и, соскочив с места, рванул в свою комнату. БанЧан, с тоской в глазах, проводил Хёнджина и обречённо выдохнул. Он безнадёжно прав. БанЧан слишком стар для такого юноши, как Чонин, а вот Хёнджин для него — самая выгодная партия. И с опущенными плечами, маэстро побрёл в свою комнату.
