Коммуналка переменных надежд

«Пеpемен тpебyют наши сеpдца, Пеpемен тpебyют наши глаза, В нашем смехе, и в наших слезах, и в пyльсации вен – Пеpемен! Мы ждем пеpемен!» Виктор Цой, 1985 год

      Хёнджин корил себя за несдержанность своих чувств.       При каждой случайной встрече с Феликсом в коридоре или на кухне, он стыдливо опускал взгляд вниз и проходил мимо. Однажды, утром, он всё же встретился глазами с юношей у ванной комнаты, за что в ответ получил лишь холод и молчание.       Каким же робким созданием, на самом деле, оказался Хёнджин, что не нашёл в себе решимости начать разговор. Первая истинная любовь, порой, превращает человека в нечто иное, чем мог представить себе человек.       Теперь в коммунальном очаге было двое, как минимум, людей, так тяжело переживающих агонию любви. БанЧан продолжал молчать, безвылазно в своей комнате готовя новый сборник музыкальных зарисовок. Хёнджин же тихо страдал.       Иной раз, Хван, проходя мимо комнаты маэстро, ненадо останавливался у его двери, прислушиваясь к мелодии, что лилась из комнаты тихо, неторопливо. Казалось, в каждой ноте он находил себя: такого же одинокого, такого же отвергнутого. Но были ли они отвергнуты на самом деле?       Забывшись и уйдя в мыслях вместе с мелодией, Хван присаживался на стул у вешалки и слушал, слушал, слушал. Тоска. Только ей были наполнены каждая зарисовка из нот. Неужели любовь — это страдания? Хёнджин решил, что сейчас самое время направить телеграмму Чонину и просить его о встрече. Теперь он уж точно понял свои истинные чувства.       Последнее мартовское утро началось непринужденно и, на удивление, спокойно. Сегодня даже звука токарного станка не было слышно. А всё потому, что Сынмин и Чанбин с самого утра готовились к поездке на новую квартиру.       Ремонт должен вот-вот закончиться, а вместе с ним, по плану, должна закончиться и их совместная жизнь с Минхо под одной крышей.       Чанбин и Сынмин переедут в новое жилище, а профессор, наконец-то, сможет зажить спокойно и без постоянной опеки. Обрести свободу, так сказать. В лучшем случае, конечно же. В худшем — он уйдет в монастырь.       Хёнджин мялся у комнаты Феликса, набираясь храбрости постучать. Руки потели, а сердце от волнения грохотало так, что закладывало уши. Решив для себя, что обратного пути нет, он смиренно выдохнул и тихо постучал. Дверь тут же открылась.       — Я уже и не рассчитывал на то, что Вы решитесь? — сказал Феликс, стоя перед Хёнджином в парадном костюме.       — Вы куда-то собрались? — в голове историка пропал весь сценарий его слов, которые он, ни один день, готовился сказать своему соседу. Покаяться за свою несдержанность и просить прощения за сказанные слова, которые вырвались в то утро, случайно, от чувств, что зародились в нём ещё осенью.       Теперь же, Феликс предстал перед ним таким красивым и утончённым, что в голове все мысли разогнала лишь одна: «Он идёт на встречу с кем-то!». Хван в миг придумал эту мысль, схватился за неё и сразу же возненавидел.       — На свидание, — спокойно ответил Феликс и замолчал, ожидая реакции.       — Да, я так и думал, — Хёнджин поник всем телом, — В таком случае, не смею Вас задерживать, — ответил он и развернулся, чтобы уйти.       — И Вы даже не попытаетесь со мной объясниться? — остановил его Феликс. Юноша хотел было ухватиться за рукав его рубашки, но рука предательски замерла в паре сантиметров. Он робок, ведь и сам ни разу не влюблялся.       — Да, Вы правы, — повернувшись, согласился историк, потупив свой взгляд в пол, — Я собирался, но теперь, думаю, мои слова будут лишними. Да и говорить мне, пожалуй, нечего. Лишь хочу просить простить меня за то утро. За то, что взвалил на Вас своё признание, будто между прочим. Но я и не знал, как сказать Вам об этом. Ваши слова о том, что о любви нужно говорить, а не умалчивать, будто ослепили меня, оглушили. И я решил… Что возможно… — Хёнджин запнулся, смущаясь и волнуясь от своих же речей. Переведя дыхание, продолжил, — Я надеялся, что эти чувства могут быть приняты. Могут быть взаимны. Вы же сами тогда сказали, что у меня есть шанс. Полагаю, я неверно истолковал Ваши слова. Простите, меня, прошу, — закончил он и поднял свой поникший взгляд на Феликса.       Феликс смотрел ему в глаза и легко улыбался. В этот момент Хёнджин растерялся ещё больше, не понимая такой реакции. В голове крутились только что сказанные слова, и Хван пытался понять, что именно он сделал не так, что вызвало улыбку у юноши.       — Сколько Вам понадобится времени, чтобы собраться? — вдруг спросил Феликс.       — Простите, я не совсем понимаю…       — Собраться, чтобы пойти на свидание со мной. На улице чудная погода, грех этот выходной день провести дома в думах о всяком, — Феликс ступил ближе, — Простите и Вы меня за то утро. Я решил, что это очередная Ваша шутка, а потом чуть испугался. Идёмте со мной, не откажите, — он поправил одной рукой выпавшую прядь волос Хёнджина, а тот ухнул, от неожиданного прикосновения.       — Дайте мне пять минут, и я полностью в Вашем распоряжении, Феликс, — прошептал Хёнджин и рванул в свою комнату. У историка началась новая глава его жизни. Весенняя и влюблённая.

***

      — Эх, эти Ваши шуточки, — вздохнул БанЧан, стоя в дверном проёме комнаты Хёнджина и теребя пояс от халата, — Я всегда для вас был книгой за семью печатями.       Спустя долгое время, БанЧан наконец-таки выбрался из собственного заточения. И, недолго думая, пришёл за советом к Хёнджину. Не сказать, что он уж слишком доверял опыту молодого человека, но наблюдая со стороны за его отношениями с Феликсом, вдруг осознал, что, возможно, этот молодой человек способен дать дельный совет. Но всё же, Хёнджин был Хёнджином.       — О, что Вы, — надевая белую рубашку, протянул историк, смотря на маэстро в халате и чёрных носках до колена, — после того, что Вы учудили в день свадьбы, все поняли, что Ваша сложность идёт Вам, как Минхо пенсне.       — Джини, но ведь я принёс свои извинения, — возмутился БанЧан. Ему были крайне неприятны те воспоминания.       — В самом деле, маэстро, ведь все были людьми. И только Вы проявили себя, как явный враг человечеству! А Минхо? Сколько тягот выпало в тот день на долю этого, и без того, несчастного человека?       — Джини, ну прошу Вас! Перестаньте! — выпустив из рук пояс халата, БанЧан отвернулся от своего соседа, показывая обиду.       — Знаете что, — накинув на себя коричневый вельветовый пиджак, Хёнджин подошёл ближе, — подумайте на досуге над своим поведением. И хватит уже самоуничтожаться, в самом-то деле, маэстро, — посоветовал Хван и вышел из комнаты. Раздался телефонный звонок, и он тут же поспешил к телефону.       — Да, Феликс! Уже закончил? Да, лечу, любимый! — радостно крикнул Хёнджин в трубку и, положив её, бросился к выходу из квартиры. Остановился, — Ах, да, маэстро, никуда сегодня не уходите. Чонин будет здесь около пяти вечера, — отсалютировав, он выбежал наружу.       БанЧан бродил по комнате из стороны в сторону. Подпрыгивал от каждого звука в квартире, ожидая прихода Чонина. Признать, он не до конца верил словам Хёнджина, но надежда всё же теплилась в сердце маэстро.       И вот, стрелка часов уже показывала 17:10, а Чонина всё нет и нет. Так прошло ещё десять минут, потом двадцать. Стрелки часов подкрадывались к шести часам вечера, и БанЧан решил, что пора бы переодеться обратно в халат.       БанЧан утерял последнюю надежду на встречу с Чонином. Сам он, пожалуй, не решится написать телеграмму первым или позвонить. Он сел на свою кровать, уткнувшись лицом в свои ладони, и начал плакать. Сердце болело от чувства ненужности и безысходности неразделённой любви.       В дверь позвонили, и он тут же отпрянул от своих ладоней. Замер. Звонок раздался вновь: требовательно и настойчиво. Быстро вытерев слёзы с глаз, БанЧан соскочил с кровати и бросился к двери. Отворив её, он застыл. На пороге стоят Чонин.       Юноша тяжело дышал, а лицо его было очень красным. Он так жадно хватал ртом воздух, что не мог в начале выдавить и слова. Сглотнув, он сказал:       — Здрасьте. Я… Я… Опоздал на автобус, а следующий сломался по дороге сюда. Я… Так боялся сегодня не успеть к Вам, что пришлось бежать, — объяснил Чонин, восстанавливая дыхание.       — Родной мой, — слёзы вновь потекли из глаз БанЧана, — как же я скучал по Вам, — маэстро решительно шагнул вперёд и крепко обнял юношу, плотно прижав к себе. Границы будто вмиг исчезли, стёрлись, разрушились. Он слушал быстро грохочущее сердце Чонина и его сбитое дыхание, и был счастлив.       Юноша робко обнял в ответ одной рукой. Сначала аккуратно, а затем, отпустив на пол спортивную сумку из второй руки, обвил чужое тело двумя, прижимаясь плотнее. В голове маэстро пел оркестр и гремел салют.       — Только я не умею любить правильно, — прошептал Чонин, уткнувшись носом в шею БанЧана.       — Мы будем учиться этому вместе.

***

      Весна во всю бушевала в городе N. Вокруг цвели деревья, трава сочной зеленью покрывала улицы, парки, дворы. Бутоны цветов спели на клумбах. Всё ожило от долгого сна и было готово принять перемены. Как и все жители коммунального очага.       Сегодня вечером, в Центральном парке, состоится очередной концерт маэстро на эстраде. Холода закончились, и в самую пору музыке выйти на открытый воздух, выбравшись из концертных залов Дома Культуры.       БанЧан с самого утра хлопотал над своим костюмом, а Чонин ему любезно помогал. Признать, отношения этих двоих развивались невообразимо стремительно, чем, например, не мог похвастаться Минхо.       Чонин приехал к БанЧану рано утром и, будто заботливый супруг, принялся гладить ему рубашку. Затем они вместе выбирали галстук и чистили туфли. После, пока Чонин аккуратно отглаживал костюмную ткань брюк, маэстро хлопотал с обедом на кухне.       Начав свои отношения с таким очаровательным Чонином, БанЧан изменится до неузнаваемости. Вся его раздражительность и скверность куда-то вмиг испарились, и на их место пришли нежность и забота. Про алкоголь он и не вспоминал вовсе. Даже Хёнджин, со своими острыми шутками, не казался таким ужасным, а наоборот, БанЧан смеялся над ними и находил в них глубокий смысл. Любовь меняет людей.       В коммунальном аквариуме тоже правила весна. Во всех комнатах были раскрыты деревянные оконные рамы, и по всей квартире витал тёплый аромат цветущей вишни, что росла во дворе. Лёгкие занавески на окнах колыхались от каждого дуновения ветра. Всё вокруг было наполнено солнцем и свежестью. Какая же прекрасная пора — весна. Пора рассветов, любви и обновления.       Чанбин с Сынмином, выйдя из своей комнаты и держа в руках две кисти для побелки, обмотанные газетами, были явно чем-то озадачены. Когда лицо Сынмина приобретало вот такой задумчивый вид, жизнь Минхо катилась под откос. И, кажется, сегодняшний день станет не исключением.       Чанбин рукой оттянул свой шерстяной пиджак вниз, прошёл вперёд и сел на тумбу у вешалки, а Сынмин подошёл к двери Минхо и постучал в неё.       — Минхо, голубчик, выйди, пожалуйста! — крикнул он, как можно громче, чтобы его услышали. Заметив тонкий плащ Джисона, который висел на вешалке у комнаты профессора, бывший муж раздражённо закатил глаза и вернулся к Чанбину. Через пару секунд дверь в комнату открылась и на пороге появился радостный паразитолог.       — Здравствуй.       — Здравствуй, чем обязан?       — Сейчас мы с Бини едем на новую квартиру, хотели бы, чтобы и ты поехал с нами, — спокойно заявил Сынмин.       — Но я не могу сегодня. Да и вообще, позволь узнать, какое это ко мне имеет отношение? — Минхо искренне не понимал.       — Очень даже прямое. Ведь тебе тоже там жить, — Сынмин выглядел ещё строже, чем был до этого.       — Прости, но это какой-то нонсенс. Бини, что происходит? — обратился Минхо к Чанбину, который сидел на тумбе с опущенной головой, пряча свой взгляд.       — Так будет спокойнее. Будешь всегда под присмотром, — объяснил Чанбин, подняв глаза вверх, и стыдливо покраснел всем лицом. Сынмин одобрительно похлопал его по плечу, но легче не стало.       — Как это понимать?! И зачем? У меня есть своя комната здесь, я не бездомный! — профессор начинал злиться.       — Ну-с, комната твоя никуда не денется. А жить тебе лучше с нами. Во всяком случае, пока ты один. Как только ты встретишь человека, внушившего мне доверие, так сразу же переедешь обратно, — тон Сынмина звучал утвердительно и без права на обжалование его слов. Минхо раскраснелся от злости. Сорвав с себя очки, он забежал к себе в комнату. Вернулся обратно уже с Джисоном, держа его за руку.       — Вот, Сынмин, это мой будущий муж! — крикнул Минхо. Чанбин довольно улыбнулся, а вот Сынмин яростно загорелся.       — Это смешно! И некрасиво! Некрасиво по отношению к этому молодому человеку! — повысил голос Сынмин и подошёл ближе к своему бывшему мужу. Ткнув в него указательным пальцем, он продолжил, — Ты, как законченный эгоист, хочешь взволить на эти плечи, — кивнул он в сторону Джисона, — совершенно непосильную ношу!       — Прошу, Сынмин, перестань…       — Голубчик, — обратился он к молодому человеку, обходя его со спины, — неужели Вы хотите, чтобы Ваша жизнь превратилась в хаос? Где, ежесекундно, будут пропадать квитанции, счета, носки и галстуки?! — Сынмин от ярости метнулся вперёд к телефону, возле которого на гвозде висели проколотые квитанции за коммунальные услуги.       Размахивая руками, он яростно начал срывать их на пол, — Где, каждую минуту, в Вашем доме всё решительно будет ломаться, взрываться и рушиться? — он схватил Джисона за руку и, крича, потащил за собой обратно в комнату к Минхо. Сынмин влетел туда и, отпустив чужую руку, зло перевернул раскладушку, на которой спал профессор, — Вы этой жизни желаете, молодой человек?!       — Прошу, Сынмин, ты прав… Прошу, перестань! — молил Минхо, стоя в дверном проеме. Весь красный и поникший от услышанных слов.       — Милый мой, — подходя ближе, обратился Сынмин к Джисону, который непонимающе смотрел на всех с широко раскрытыми глазами, и только молчал, не зная, должен ли он вообще что-либо говорить. Он был перепуган и растерян, — с одной стороны, я Вас прекрасно понимаю. Минхо, он как представитель ярко-окрашенных, очень даже привлекательный. Он же уже читал Вам стихи, обволакивал Вас цитатами?       — Сынмин, прошу, не продолжай, — просил профессор. Чанбин подбежал к нему, всё так же держа в руках эти кисти.       — Мини, ну всё же… Они же… — пытался вмешаться он.       — Бини, перестать! Он прав! — остановил его жестом руки Минхо. От злости, Чанбин бросил кисти на пол и вернулся обратно в коридор.       — Знали бы Вы, как я измучился живя с ним?! Я уже молчу про его нездоровое влечение к каждому встречному! Как вся моя жизнь была наполнена, увы, не беспочвенными подозрениями!       — Сынмин, умоляю тебя, не продолжай! Ты прав, я должен жить один! — Минхо пытался остановить своего бывшего мужа, но тот его будто не слышал.       — Так вот, голубчик, это мой крест и мне его нести! — встав перед Минхо и перегородив его руками, крикнул Сынмин, — А Вы ещё встретите и помоложе, и по свежее…       Джисон смотрел на всех присутствующих глазами, красными от подступивших слёз. Он медленно попятился к шкафу спиной и замер. Минхо, обойдя Сынмина, нерешительно подошёл ближе, хотел было взять его за руку, но тот спрятал её за спину.       — Хани, он прав. Мне лучше жить одному. Я испорчу всю Вашу жизнь…       — То есть, — сдерживая слёзы, тихо начал Джисон, — Вы отказываетесь от меня? После всего, что между нами было, Вы меня бросаете?       — Так будет лучше…       — Для кого? Для Сынмина? — Джисон смотрел мокрым взглядом прямо в глаза Минхо, но ничего там не нашёл: ни ответа, ни готовности за него бороться. Хан рванул прочь из комнаты, быстро сорвав своей плащ с вешалки, и выбежал из квартиры. Пока он бежал вниз по лестнице, для себя он решил, что это не иначе, как конец. А Минхо так и стоял в комнате, будто вкопанный, без сил пошевелиться.       Когда всё успокоилось, в общем коридоре появились Хёнджин с Феликсом. Феликс скрывал от друга, что живет в одной квартире с его возлюбленным. По каким причинам, сам пока не решил, но скрывал.       Тут же из своей комнаты выбрались БанЧан и Чонин. Все четверо обречённо переглянулись между собой. На самом деле, они не знали, как помочь профессору, но они искренне переживали за эту пару.       Сынмин подошёл к Минхо и успокаивающе похлопал его по плечу.       — Вот и правильно, так будет лучше. Кажется, ты впервые проявил хоть какую-то зрелость.       — Возможно, — прошептал Минхо, не сдержав слёз, — Убийца…       — Не начинай…       — «Вонзил кинжал убийца нечестивый в грудь Деларю. Тот, шляпу сняв, сказал ему учтиво: «Благодарю». Тут в левый бок ему кинжал ужасный злодей вогнал, а Деларю сказал: «Какой прекрасный у вас кинжал!».       — Не стоит всё превращать в драму, мы не в театре, — Сынмин прошёл к стулу и опустившись на него, устало потёр рукой лоб.       — Что ты наделал? Что я наделал? — зашептал Минхо, повернувшись, — Своими руками… Отказаться от счастья, от обновления. И всё из-за чего? Из-за боязни призраков?       — Минхо, ты опять ведёшь себя, как ребенок…       — Отпусти меня! — бросился он вперёд и упал к коленям Сынмина, — Прошу, отпусти! Люблю я его, люблю! — Минхо хватался за руки бывшего мужа, а тот безуспешно пытался из них вырваться.       — Невротик! Ты не знаешь что такое «любовь»! Чанбин, сделай с ним что-нибудь! — выбравшись из хватки чужих рук, Сынмин бросился бежать из чужой комнаты к себе. Чанбин подлетел к Минхо и поднял его с колен на ноги. У самого же слёзы текли по щекам.       — Потерпи, родной, потерпи!       Все зрители остались на своих местах, все четверо. Никто не собирался никуда уходить. Не иначе, как сегодня, этот спектакль должен подойти к концу.       Минхо бросился за Сынмином, открывая нараспашку двери в его комнату. Чанбин вслед за ним. Профессор начал кричать от отчаянья:       — Всю жизнь я жил твоим умом! Всю жизнь я делал всё так, как ты велел! Теперь я прошу простого права, решать свою судьбу самому!       — Банально, Минхо! — стоя у окна и обмахивая себя пластинкой с итальянскими песнями, крикнул в ответ Сынмин.       — На здоровье! Великие люди никогда не боялись банальности!       — Ты то тут причём?!       — Грубо, но правда! Я ни причём! А чья вина?! — Минхо метнулся вперёд и сел на стул, что стоял у круглого стола, прямо перед Сынмином, — Если бы не ты, я мог бы стать актёром! Как я жалею, что вообще познакомился тогда с тобой! Если бы не ты и не мой отец, я бы играл в театре! Вместо этого, — он вскочил на ноги и подался ближе к Сынмину, тыча в него указательным пальцем, — я стал каким-то книжным че́рвем! Да, в конце концов, я сам стал паразитом своей жизни! Нет! Это ты вцепился в мою жизнь, будто паразит!       — Да если бы не я, ты бы ничего не добился! Получал бы одни щелчки!       — И пусть! Но я бы жил! — закричал Минхо, — Я бы жил!       — Угомонись, родной мой! — подбежал к нему Чанбин. Весь красный от слёз, он хватал Минхо за руки, чтобы успокоить. Но тот не сдавался.       — Вот скажите мне, Бини, разве так можно?! Всю жизнь проживать в другом амплуа? Всю жизнь играть чужую роль? Всю жизнь заниматься не тем, что так жаждало сердце, к чему тянулась душа! Бояться падений и не узнать что такое полёт! Работать в полсилы, жить в полноги! Разве для этого нужно было родиться?!       — Неблагодарный! — крикнул ему в ответ Сынмин.       — Так вот, дорогой мой бывший муж, я женюсь!       — Нет, ты не женишься! Умалишённых не регистрируют! — взмахнув рукой, заключил Сынмин.       — Мы ещё посмотрим! — из последних сил крикнул Минхо и рухнул в обморок на руки Чанбина. Анемия всё же дала о себе знать.

***

      Минхо сидел на скамье в парке госпиталя. На нём была больничная пижама, а на голове самодельный колпак из газеты. На улице пылала невыносимая майская жара, а из вещей у него было не так уж много предметов.       Он сидел и молча наблюдал за жизнью больницы. Суетливой. Несколько раз профессор сверял свои наручные часы с часами на башне госпиталя, не отстают ли. Ждал.       Утром звонил Хёнджин и пообещал, что сегодня обязательно навестит его. Минхо было тоскливо здесь одному, поэтому он очень обрадовался, что к нему придёт хотя бы Хёнджин. С ним-то уж точно можно поговорить о многом.       Разглядывая людей во дворе, внимание Минхо привлёк молодой человек, который как-то растерянно озирался по сторонам. Но когда тот обернулся к нему, он тут же узнал в нём Джисона.       Сорвав с себя свой самодельный колпак из газеты, профессор рванул к нему навстречу.       — Хани! — закричал он на весь парк. Джисон наконец-то увидел профессора и на его лице тут же расцвела улыбка.       Он бросился к Минхо, заключая того к крепкие объятия.       — Хани, Хани, — повторял Минхо, покрывая поцелуями лицо Джисона. Тот довольно щурился от таких ласк, — Вы пришли!       — Как же я мог не прийти?       — Я думал, что после того случая, больше никогда Вас не увижу. Я Вас так ждал, я надеялся. Но Вас всё не было и не было, — сжимая в своих ладонях чужие, такие тёплые, такие родные, внутри у Минхо всё трепетало.       — Я ведь не знал, что Вы попали в больницу. Мне сообщил Хёнджин. Если бы не он…       — Простите меня... Ох, Хани, как же я Вас люблю, — лицо Минхо вдруг сделалось серьёзным. Он подался вперёд и прильнул к губам Джисона своими. Так открыто, у всех на виду. Молодой человек смутился от такого порыва, но через секунду уже сам растворился в таком долгожданном поцелуе.       — Ооо, я вижу, Вы идёте на поправку? — раздался рядом голос Хёнджина, — Такого рода терапия, Вам явно подходит.       — Джини! — испуганно воскликнул Минхо, отстранившись от Джисона, — Вы пришли!       — Я ведь обещал, — улыбнулся в ответ тот, — но я не один, а с Феликсом. Думаю, вас, господа, представлять друг другу нет смысла, — Джисон бросил растерянный взгляд на своего друга.       — Какими судьбами и ты здесь? — удивлённо спросил Джисон Феликса.       — Я хотел рассказать, правда. Видишь ли, по независящим от меня жизненным обстоятельствам, комнату я снял именно в той квартире, где живёт господин Ли. А уже там, судьба свела меня вот с этим чудом, — прижавшись плечом к Хёнджину, пояснил Феликс. Джисон улыбнулся:       — Так это о нём ты говорил мне, что сходишь с ума от одного только его взгляда? — Хёнджин бросил довольный взгляд на Феликса, а тот, стоя с малиной на щеках, опустил взгляд вниз. Друг сдал его с потрохами.       — Вот видите, как жизнь переплетает судьбы, — поцеловав в макушку Ликса, сказал Хван.       — Ах, да! У меня совершенно вылетело из головы, — Джисон перевёл дыхание. Всё так же держа руки Минхо в своих, он продолжил, — вчера мне звонил наш художественный руководитель и сообщил мне, что актёр, который должен был играть Гамлета, сломал ногу. И, я до конца не верю в это, меня утвердили на эту роль, вместо него! — воодушевлёно сообщил Джисон, светясь лучезарной улыбкой.       Все присутствующие молча глядели на него, ведь радоваться чьей-то сломанной ноге совершенно дурной тон, но после, все они бросились обнимать молодого человека, поздравляя с долгожданной ролью.       — А я ведь говорил тебе, друг мой, — напомнил Феликс, — что твоё время обязательно придёт!       — Боже мой, до слёз знакомый образ! — воскликнул Хёнджин, смотря в начало аллеи.       Там, в лиловом костюме, белой рубашке и таких же белоснежных туфлях, держа под руку Чонина, вышагивая шёл БанЧан. О, маэстро сегодня был бесподобен! Он был весь соткан из счастья, любви и весны.       Рядом идущий Чонин, впервые, кажется, со дня их знакомства, был в классическом костюме, а не спортивном. На нём был серый приталенный пиджак, а под ним розовая рубашка. Оба они дополняли друг друга и выглядели до невозможности влюблёнными.       — О, маэстро! Я так рад Вас видеть! — подбежал к нему Минхо, — О, благодарю Вас, что нашли время меня навестить!       — Бросьте, пустяки, — пожав руку профессору, ответил БанЧан. Чонин так же подал руку Минхо в знак приветствия.       — Чонин, сегодня Вы выглядите бесподобно, — улыбаясь, подметил Хёнджин, подойдя к ним вместе с Феликсом и Джисоном.       — Вот чумовой, — вырвалось у Чонина.       — Ну-с, и как обстоят Ваши дела с лечением? — поинтересовался БанЧан у Минхо.       — Всё в порядке. Сегодня была последняя капельница, я вполне хорошо перенёс. Только вот пришлось глотать лампочку , так себе процедура, — поделился Минхо и сморщился от одного только воспоминания об этом.       Подойдя к скамейке, все присели, кроме Хёнджина и Феликса. Те остались стоять, не переставая обниматься. Будто это они не виделись друг с другом уйму времени, а не Джисон с Минхо.       — О, да, представляю, — согласился БанЧан, откинувшись на спинку скамьи, — сам я в больнице не лежал, только в санатории. Обстановка угнетала, признать. Особенно, посещение процедур в компании старушек.       — И коим образом Вас туда занесло? — поинтересовался Хёнджин.       — Меня зондировали.       — И успешно? — усмехнулся тот.       — Хёнджин, вновь бестактный вопрос, — отмахнулся БанЧан и продолжил, — Я, конечно же, не хотел портить приятность нашей встречи, но должен сообщить, что у входа в пункт приёмного покоя, я видел Сынмина и Чанбина. И все мы догадываемся, к кому они пришли.       — Боже! — вскочил на ноги Минхо, — Я погиб! Они точно пришли за мной!       — Нет-нет, пожалуй, я пойду, — поднялся со скамьи Джисон, — Боюсь, что после очередной встречи с Вашим бывшим мужем, мой театр лишится Гамлета. Я ещё молод, чтобы умирать! — отмахивался он руками.       — Боже мой, господа! Откуда столько паники? — Хёнджин искренне удивился такой реакции всех присутствующих, — Это всего лишь Сынмин и Чанбин, а не служащие НКВД.       — Поверьте, сходства куда больше, чем Вы полагаете, — подметил БанЧан.       — Джини, я погиб! Если сейчас они меня заберут к себе, обратно мне не будет исхода!       Хёнджин спокойно смотрел, придумывая в голове план. Его не было, но и из безвыходной ситуации всегда можно найти выход.       — Нужно бежать, — заявил Хёнджин, — Бежать и немедля!       — Но в пижаме не выпустят!       — Предусмотрел, — одобрительно кивнул в ответ Хёнджин, — БанЧан переоденется в Ваши обноски, а Вы — в его костюм!       — Позвольте! Но это какой-то нелепый фарс! — возмутил маэстро. Он совершенно не хотел отдавать свой, недавно купленный костюм, в обмен на больничную пижаму.       — Так и есть! Фарс! — воскликнул Хёнджин, вскочив на скамью, он начал по ней ходить будто по сцене, — Трагикомедия! Но ведь и Вы артист или нет? Вы лицедей или банщик?! Или Вы хотите сказать, что все годы просто морочили публике голову?! Я смертельно в Вас разочарован! — Хван остановился и, обиженно скрестив руки на животе, отвернулся в сторону, вздёрнув вверх нос. Если бы не исторический, он бы стал актёром, не иначе.       — Постойте! Я же не сказал нет! — возмутился БанЧан. Хёнджин довольно повернулся к нему:       — Тогда в кусты, господа! — крикнул он, и потянул Минхо и маэстро в ближайшие заросли кустарников.       Остальные смеялись до боли в животе, не находя силы остановиться. Феликс вытирал от смеха слёзы с глаз и думал о том, как же ему повезло, что на своём жизненном пути он встретил Хёнджина. Такого мальчишку в душе.       Через пару минут Минхо был готов к побегу. Хёнджин ещё раз проверил его костюм. Он был, признать, чуть великоват в плечах. Но все надеялись, что дежурным на входе в больницу не бросится в глаза, так странно висевший на плечах Минхо, пиджак.       Джисон взял профессора за руку и, получив от всех благословение, они оба пошли на выход.       БанЧана же остальные усадили на скамью и натянули на его голову тот самый самодельный колпак из газеты, в котором до этого прогуливался Минхо. Все они продолжили беседу, ожидая Сынмина и Чанбина. Те не заставили себя долго ждать.       — Минхо, дорогой мой, — первым подбежал Сынмин, присаживаясь на скамью рядом, — Как ты, родной? — и в этот момент к нему поворачивается совершенно другой человек. Выражение лица Сынмина сменилось от испуга до ярого гнева.       — Родной… — подойдя, Чанбин не успел закончить.       — Как это понимать?! — вскочив на ноги, воскликнул Сынмин, — Что это за маскарад?! Где Минхо?! — БанЧан засмеялся, как и все остальные. Но веселье их было недолгим.       — Надеюсь, что уже далеко от этого места, — улыбаясь, поделился Хёнджин.       — Вы… Вы… — Сынмин кипел от злости, — Зачем Вы это сделали?!       — О, мы не сделали ровным счётом ничего особенного, просто спасли одну человеческую жизнь от Ваших рук, — пояснил Хёнджин, учтиво кивнув головой. Сынмин подошёл к нему ближе.       — Я не ожидал такого от Вас, Джини. Вы меня искренне разочаровали! Вы… Вы просто обрекли человека на верную гибель! — взмахнув руками, воскликнул Сынмин, — Знаете, голубчик, вот что я Вам скажу. Вы слишком молоды, и мало что понимаете в жизни! — Хёнджин смотрел в ответ спокойно, но руку Феликса сжал. Сдерживался. Почувствовав это, Феликс прижался ближе. Он серьезно смотрел на профиль историка и не вмешивался. Чонин так же молчал, подойдя к БанЧану и положив свои руки ему на плечи. Он единственный кто молчал улыбаясь.       — Молод, каюсь, — начал Хёнджин, — но поверьте историку. Осчастливить против воли — невозможно.       — Я за него в ответе, — раздражённо ответил Сынмин.       — С чего вдруг? — удивился Хёнджин, — Вы придумали это себе сами. Отпустите его. Точнее не так, — Хёнджин перевёл дыхание, — Попробуйте его разлюбить.       Все присутствующие замерли от этих слов. Глаза Чанбина округлились, Феликс открыл рот, а Чонин перестал улыбаться.       — Рядом с Вами прекрасный человек, который искренне Вас любит. Переступая через себя, старается быть Вам нужным. Так отдайте ему хоть что-то взамен. Будьте в ответе за него, а Минхо отпустите и дайте ему право на счастье, но уже без Вас. Он Вас не любит, примите это и начните жить дальше, не цепляясь за прошлое, — глаза Сынмина наполнились слезами. Он молча повернулся, глядя на остальных. Все пристально смотрели на него в ответ.       Чанбин подошёл ближе, взял Сынмина за руку и крепко сжал. Профессор молчал.       — Идём домой, Мини, — тихо предложил Чанбин. Сынмин кивнул в ответ и они пошли прочь. Все продолжали молчать, ошарашенно смотря на удаляющиеся силуэты.       Чанбин всё знал, но делал вид, что не замечает. А Сынмин боялся признаться самому, что до сих пор любит Минхо. Теперь же, когда все его чувства так громко озвучили вслух, ему почему-то стало легче. Ему нужно отпустить Минхо. Как жаль, что он понял это только сейчас.       Позже, они вместе с Чанбином вернутся в свою новую квартиру, но там не будет Минхо. И это правильно.       Тем временем Минхо и Джисон бежали по цветущему городу N, держась за руки. Они смеялись и были несказанно счастливы своей свободе.       Пересекая одну улицу за другой и вдыхая полной грудью ароматы весны, казалось, что этому счастью нет предела. Что жизнь будет длинной и такой же весенней. Что ей не будет конца, как и их любви. Что перемены, которые они так ждали, наконец-то, наступили.       Джисон улыбался Минхо, а тот смеялся ему в ответ. Они оба были влюблены. Они оба были.

***

      Теперь уж и не понять, был ли дом на бульваре Солнечный на самом деле, как и сам город N.       Вслед за переменами жизненными, пришли перемены и более масштабные. И всё вокруг перекроили по-новому.       Позже, дом на том бульваре постепенно превратиться в руины и будет стёрт со всех карт. Постояльцы «коммунального аквариума» разъедутся кто куда. Но они никогда не забудут то место, которое так круто изменило их жизнь. Изменилось не только всё вокруг, изменились и они сами.       Неизменными остались только лишь воспоминания и любовь, что зародилась в доме на том Солнечном бульваре в 1979-м году. Многое может исчезнуть, разрушиться, постареть, сгореть и пропасть. Но истинная любовь — никогда. А это, пожалуй, самое главное.