Вынужденная мера

      — Когда это началось?       Голос Джинни ударил в спину горячей волной. Словно бомба замедленного действия в ней тикала до самых последних секунд прежде, чем быть выброшенной, изгнанной из тела под натиском паники и напряжения.       Гермиона знала, что она спросит. Ждала лишь, когда её терпение лопнет. Ждала и боялась этого разговора, потому что чувствовала, к чему будут вести эти вопросы.       Она вздохнула, давая себе мгновение на то, чтобы разогнать липкую паутину внутреннего сопротивления, ощущения, вызванного вторжением в её личное пространство, разрушением выстроенных границ и стен вокруг этой темы. Деревянная расческа соприкоснулась со столешницей с глухим стуком, разбившим тишину комнаты.       — Извини, — затараторила Джинни, смотря на неё через зеркало: лишь на секунду в глаза, а затем судорожно по каждой точке отражения. — Я не должна заводить эту тему.       — Я все понимаю, — прямой взгляд в надежде угомонить её метания. Фальшиво спокойный и уверенный, когда на деле хотелось сбежать, гремя трясущимися поджилками. — С биологической точки зрения я вряд ли дам тебе какую-то новую информацию, ты уже изучила... — Гермиона кивнула на книжный стеллаж, пробегаясь глазами по колдомедицинским фолиантам, вес которых, даже при одном взгляде на них, мог оставить внушительную шишку на затылке, — всё.       — Да, но мы никогда не говорили об этом с тобой. О том, как это было для тебя. Я хочу знать.       — Ничего такого, Джин, — как можно более беспечно отрезала она, но, обернувшись, врезавшись упрямыми зрачками в её сочувствующие, сожалеющие, смущенные, осеклась. — Ладно, — выдохнула она. — Но, пожалуйста, не осуждай нас. Постарайся понять. Мы не были готовы к этому.       — Нас, — Джинни споткнулась о буквы и от её лица отхлынула кровь, выделяя веснушки.       — Да, — она потупила взгляд, признавая, — Меня и Гарри.       Это была её самая защищенная от посторонних глаз боль. Она, словно ниточка, узелками соединяла в себе одного человека с другим. Дёрнешь не тот узелок — разорвется всё. В ней было так много тайн, так много индивидуальных версий для каждого, что это, порой, сводило с ума.       Но тайны не любят долго пылиться в шкафу скелетами. Они оскаливаются безобразными черепами и громыхают по древесине освежёванными костями.       И, кажется, она уже слышит стук.

***

      Об Альфах и Омегах никогда не говорили открыто. Во-первых, потому что это большая редкость, во-вторых — это всегда воспринималось в социуме как нечто не совсем приемлемое, нечто животное, опошленное, чего волшебники стеснялись и всячески избегали.       Но в табуизмах есть жирный минус: когда у тебя впервые приходит менструация, ты думаешь, что умираешь от неизлечимой болезни и впадаешь в истерику, пока родители, наконец, не соизволят объяснить естественный биологический процесс. Никакой моральной подготовки. Огромная вероятность попасть в неловкую ситуацию, прохаживаясь с расплывающимся пятном на юбке.       Гермиону и Гарри поставили перед фактом ровно также. Только не родители и не близкие, а обстоятельства. Слишком долго им пришлось "ходить с пятном".       Кто бы мог подумать, что это возможно: Омега и Альфа всегда были рядом. Два лучших друга. Об этом даже думать стыдно, не то что говорить. Особенно рассказывать об этом всё сильнее бледнеющей Джинни. Но она чувствовала эти секреты, она и так достаточно долго терпела и должна была узнать правду.       Итак, Альфы полностью созревают к 18 годам. Гон, неконтролируемое желание по отношению к Омегам возникает только в самом начале, на пике полового созревания, далее гон становится регулярным и контролируемым, но только в том случае, если Альфа не чувствует вблизи Омегу в период течки. И хоть Альфа и Омега — это биологически идеальная пара, Альфа может быть с Бетой и проживать с ней период гона.       Количество Альфа-мужчин намного превосходит количество Омега-женщин, и именно поэтому Альфа вполне способен жить без Омеги, а вот "созревшая" Омега без Альфы обречена на страдания.       Что абсолютно отвратительно и несправедливо.       Омега-женщины достигают пика чуть позже, в период с 18 до 22 лет. Но первая течка может и не наступить, если Омега ни разу не находилась с Альфой рядом на протяжении какого-либо промежутка времени. Такая Омега может оставаться латентной и проживать жизнь как Бета, имея лишь более яркие проявления овуляции и более высокий уровень чувствительности. Поэтому точное количество Омег неизвестно.       Рядом с Альфой происходит активация гена и "запуск обратного отсчета" до первой течки. Природа словно даёт время на поиск и выбор идеального для неё Альфы и на организацию комфортного прохождения этого непростого периода. Пока что ей везло: прошёл почти год. Скорее всего, это было связано с большим количеством стресса. Но ген не будет ждать вечно, и Гермиона знала это, смотря на дни календаря, как на лезвие гильотины, которое вот-вот сорвется вниз.       Она сотню раз думала о том, как было бы здорово остаться латентной Омегой и спокойно жить, не подозревая о своём биологическом статусе. Но Гермиона не была особо везучей. Кто-то не встречает ни одного Альфу в жизни, а она встретила двоих. И оба оказались людьми, с которыми она меньше всего хотела бы открыть в себе этот ген.       Брови Джинни сошлись на переносице в недоумении. Конечно, она не могла знать, о ком идёт речь. Шестерёнки в её рыжей голове шумели, не попадая в нужные пазы, ведь единственным мужчиной рядом с ней, помимо Гарри, был только Рон. Но Рон не был Альфой.       К сожалению.       В этом сожалении она боялась признаться даже самой себе. Всё было бы намного проще, чертовски сильно проще. Но "проще", как уже выяснилось, не её ветка вариативности событий.       Поэтому Гермиона просто покачала головой. Не сейчас. Возможно, она расскажет об этом позже, а может, и это даже более вероятно, так и оставит похороненным на границах сознания отрезком её жизни. Постыдным. Как и всё то, что было связано с геном Омеги. Всё это было грязным, неправильным, подрывающим все светлое, что было светлым в её жизни неизменно.       Так в серый окрасилась и их дружба с Гарри и Роном в один из дней, проведенных в палатках.       И, пожалуй, с этого и началась история.

***

      — Проснись! — Рон прикоснулся к её лбу и щекам и воскликнул, — Гермиона, ты снова горишь! У тебя лихорадка!       Гарри опустил голову со второго яруса кровати, сонно щуря глаза и фокусируясь на них, прежде чем достать из-под подушки очки и нацепить их на переносицу.       — Воды, — выдохнула Гермиона, чувствуя одно жалкое слово как резь сотни лезвий по гортани.       Рон приподнял ее голову с подушки, прислоняя к пересохшим губам стакан с желанной прохладной жидкостью. Тот застучал по зубам, выдавая испуг Рона. Он всегда переживал за неё. В последнее время Гермиона часто просыпалась вот так: с криками и в огне, на насквозь пропитанной потом постели. Ей даже пару раз снилось, как Волан-де-Морт скалится и кидает её в жерло вулкана, а лава поглощает с головой, заливаясь в глаза, уши, нос, горло...       — Спасибо, — кивнула Гермиона и поднялась с постели, покачнувшись, — Рон, давай я сменю тебя вместо Гарри, мне нужен свежий воздух. Отдохните.       — Может, это какая-то болезнь? — засуетился Рон. — Может, — он опустил глаза на медальон, — это действие крестража?       Гермиона взглянула на Гарри. Его щеки тоже были нездорово-розового оттенка.       Ощутив ее пристальный взгляд, он напрягся и шумно сглотнул слюну, отчего кадык подскочил вверх, а Гермиона быстро отвела взгляд, ускоряясь в своем побеге.       — Это просто кошмары, Рональд. Сдаёт нервная система, — он поник в ответ на её резкий тон, за что тут же стало стыдно.       Но ей нужно было уйти отсюда прямо сейчас. Без разговоров.       Аромат заполнял лёгкие, заставляя тело покрываться испариной. Гермиона знала, кому он принадлежит: кашемир, древесные ноты, оттенки парфюмированного шампуня, а иногда к ним добавлялись запахи тыквенного сока или масла для обработки метлы. Но никогда еще она не ощущала его так, как сейчас: всеобъемлюще. Словно всё вокруг пропиталось им насквозь. Словно он просачивался сквозь ее собственные поры.       Она догадывалась, они оба догадывались, но боялись этого, прятались от осознания. Сбегали друг от друга, вновь оказываясь слишком близко: за изучением пергаментов, книг, во время обсуждений.       Рон, милый Рон. Он ничего не замечал, пока в один день его не расщепило и он не оказался на койке.       У них просто не осталось интервала.       Гарри и Гермиона стали чаще случайно касаться друг друга, и от каждого прикосновения тело горело, стирая границы.       В такие моменты они смотрели друг на друга, находясь, пожалуй, слишком близко, обжигая друг друга разгоряченным, скорым дыханием. Еще немного и струна дружбы могла лопнуть, уступая место чему-то другому. Тому, что не зависело от них.       Но они держались. Вспоминая сейчас то, что происходило, она не понимала, как они выдерживали это, не пересекая черту.       Но в один из дней...       — Ты только подумай, Гарри! — Гермиона села за стол, восторженно жестикулируя. — Ты убил Василиска Мечом Гриффиндора! Его клинок пропитан ядом Василиска!       — Он принимает в себя только то, что его закаляет, — задумчиво подытожил Гарри, садясь рядом.       — Точно, — её голос немного охрип, но она мотнула головой и продолжила. — И поэтому Дамблдор оставил его тебе.       — Ты просто гений, Гермиона! — Гарри улыбнулся, поднимая голову от книги и смотря ей в глаза. Его улыбка медленно гасла, а ноздри на мгновение раздулись так, словно он... принюхивался? К ее ужасу, это показалось невероятно манким и правильным. — Правда, — уже шепотом подытожил он.       Она закусила губу и почувствовала, словно ногу обожгло кипятком. Охнув от ощущений, Гермиона опустила глаза, сквозь пелену наблюдая, как рука Гарри скользит по её ноге, медленно поднимаясь с колена на внутреннюю часть бедра.       Ей хотелось заплакать от того, насколько воспаленными и жаждущими ощущались её губы, шея, грудь... всё тело. Она всхлипнула, поднимая глаза, замечая его напряженную челюсть. Словно он изо всех сил боролся. Но взгляд был таким затуманенным, наполненным болью, отчаянной жаждой, таким, словно он сдался.       Он резко наклонился, проводя кончиком носа по линии от ключицы до шеи Гермионы, и она выгнулась ему навстречу, приоткрывая рот для рвущегося наружу стона, но тут их буквально откинуло друг от друга резким звуком дезиллюминатора. Свет в палатке погас.       Рон откинул шторки комнаты, входя внутрь и возвращая свет в лампы повторным щелчком.       — Да, я еще здесь, — его лицо было бледным, осунувшимся. Рассерженным. Разочарованным. — Но вы продолжайте! Не позволяйте мне портить ваш праздник.       Гермиона замерла. Внутри разом смешались отчаяние, вина и что-то неуютное, неприятное, мерзкое, неправильное. Обычно у неё было много слов, ответы на любой вопрос выскакивали, как очередь из пулемёта, будучи просчитанными и подготовленными на несколько ходов вперед, но не теперь.       Теперь это был ступор.       Абсолютно пустой котелок.       — В чём проблема? — подал голос Гарри, и она перевела взгляд на него. Он словно приготовился защищать её. Развернулся корпусом к Рону, полностью закрывая Гермиону своей напряженной спиной.       И Рон стушевался под его взглядом.       Напряжение между ними можно было резать ножом, и именно в этот момент Гермиона разрешила себе осознать: он — Альфа. Перед ней было природное, животное сопротивление между более сильным и более слабым, с биологической точки зрения, самцом.       А она была Омегой, которую Альфа отстаивал.       Это было ужасно. Они ведь лучшие друзья, все трое. Этого не должно было случиться с ними. Это было так чертовски несправедливо.       Когда Гермиона отмерла, поднимая глаза от сжатых рук на коленях, они уже ругались вовсю. Гарри давил на Рона, пока тот, по сантиметру, отходил назад, словно к краям чужой территории.       Но они спорили о крестражах. Что-то про Рождество. Рон ничего не видел. Это стало очевидным. Он пришел на их возгласы о Мече Годрика Гриффиндора.       — Рон, сними его, — прошептала Гермиона, подбегая к Рону, дёргая за цепочку с медальоном на его шее. Мечтая найти Маховик и не допустить ужасной, роковой ошибки. Мечтая сделать хоть что-нибудь, чтобы ему не было так сложно сейчас. Так одиноко, отчаянно.       Но Рон отпихнул её, продолжая стычку с Гарри. Хотелось закрыть уши и кричать на одной ноте. Проснуться, чтобы это было очередным кошмаром. Чтобы это происходило не с ней и не с ними — самыми близкими.       Его злость не была необоснованной. Он чувствовал. Просто тоже боялся признаться себе в том, свидетелем чего он был последние несколько недель. Реплики о радио, семье, всё это лилось наружу накопленным грузом через то социально приемлемое, что он мог себе позволить, подпитываемый подавленным напряжением.       Они сцепились в драке, исход которой был предрешен заранее. Рону оставалось только скрыться, интуитивно чувствуя опасность, исходящую от Альфы.       А Гермионе оставалось только кричать вслед и звать его, чувствуя, как сердце рвется на тысячу осколков. Она виновата.       Она виновата.       Она виновата.       Это всё из-за неё.

***

      Джинни опустила глаза на сцепленные руки, а затем встряхнула ими, выпадая из оцепенения, сдула длинную рыжую прядь с лица, которая тут же упала обратно.       — Не молчи, — попросила Гермиона, чувствуя, как страх за реакцию подруги борется с облегчением где-то в центре её грудной клетки. Она устала от тайн.       Минус одна.       — Скажу честно, — наконец заговорила Джинни, — Я подозревала, — она подняла взгляд, — но ожидала худшего. И мне очень жаль, что это произошло с вами, ребята.       Гермиона почувствовала, как ком подкатил к горлу, грозясь сорваться каплями с ресниц.       — Я не знаю, как просить у тебя прощения за это. Это словно было, — она взмахнула рукой в воздухе, подбирая слова, — больше нас. Это будто были не мы.       — Я понимаю, — затараторила Уизли. — Я читала. Но вы ведь остались вдвоём после того, как Рон ушел. Вы?..       — Нет, — отрезала Гермиона. — Нас отрезвил этот случай, и мы поговорили. Расставили все точки над i, признали положение вещей, и контролировать ситуацию стало проще. Честно говоря, я горжусь Гарри. "Пробудиться", как Омега, — это совсем не то же самое, что течка. А вот у Альфы встреча с Омегой в молодом возрасте — это всегда гон. Да, когда речь идет о течке, все обстоит намного хуже для обоих, но, поверь, Джинни. Гарри приходилось намного сложнее, чем мне, а мне было очень и очень плохо. Это чертова биология, которую практически невозможно контролировать, но он справился. И знаешь почему? Его любовь к тебе сильнее любой биологии.       Джинни вздрогнула. Сложно было представить, что чувствовала подруга, узнав всю правду.       Но все это даже в какой-то степени символично. Гермиона и Гарри через всё проходили вместе. Прошли и через это. В конечном счете, если исключить некоторые тревожные моменты, справились. Оставалось надеяться, что они с Роном справятся также успешно.       — Я не собираюсь обвинять вас в случившемся, — Джинни поднялась с кровати с красным балдахином, направляясь к двери, ведущей в Общую Гостиную. — И я не могу ревновать его к тебе. Я уверена в вас обоих. Так сыграла природа, это просто непредсказуемое недоразумение. Вы оба не сделали ничего плохого по отношению ко мне или к Рону. Но мне нужно переварить это.       — Конечно, — выдохнула Гермиона, заламывая руки, — Если ты захочешь поговорить...       — Нет, — по-доброму хмыкнула она, и улыбка кольнула щеки ямочками. — Я точно больше никогда не хочу возвращаться к теме о вас с Гарри. Я поговорю об этом с ним, чтобы между нами тремя не осталось никакой секретности и неловкости, — Джинни задержалась у двери, касаясь резной деревянной ручки кончиками пальцев. — Но если ты захочешь поделиться со мной чем-то, я всегда рада выслушать. Например тем, что ты упомянула. Про еще одного Альфу.       — Не уверена, что я буду готова к этому в ближайшее время.       — А я и не тороплю, — Джинни последний раз улыбнулась ей и закрыла за собой дверь, оставляя комнату в звенящей тишине.       Гермиона поднялась с кресла, немного разминаясь и смотря на часы. Беседа заняла куда больше времени, чем она предполагала. Девушки пропустили ужин, так что скоро должны были прийти студенты других курсов. Нужно успеть занять душевую комнату, поэтому она принялась собирать принадлежности, параллельно стараясь подавить прорывающиеся изнутри эмоции и отвлечься от пробужденных воспоминаний, которые кололи предплечье холодом металлического клинка.       И веки. Таким же ледяным и пронизывающим, как клинок, взглядом.